Насколько велика разница

между «да» и «нет»?

Лао-Цзы

Да или нет? Нет или да?

Знаешь, почему вечна вода?

Почему Солнцу миллиарды лет?

«Нет» — это «да». «Да» — это «нет».

Да или нет? Нет или да?

Знаешь, почему мы ушли в города?

Почему нами так и не понят Завет?

«Нет» — это «да». «Да» — это «нет».

Да или нет? Нет или да?

Пишешь стихи — блажь, ерунда,

Но даже капля оставляет в вечности след!

«Нет» — это «да». «Да» — это «нет».

Да или нет? Нет или да?

Неважно, когда умирает звезда —

Она жива, пока жив ее свет!

«Нет» — это «да». «Да» — это «нет».

Да или нет? Нет или да?

Знаешь, мы с тобой были вместе всегда.

И мы еще будем вместе тысячи лет,

Если забудем про «да» и про «нет».

Когда в темное небо выходят парадом «Плеяды»,

И струится с небес их холодный мерцающий свет,

Что-то смотрится в Нечто бездонным всевидящим

                                                                               взглядом,

Отражая Само, то, чему объяснения нет.

И за этой чертой нет уже ни желаний, ни страсти,

Колесо Бытия прекращает свой пагубный путь.

                                                     надежды, нет  счастья —

Остается одна бесконечно звенящая Суть!

И не нужно уже ни молитвы и ни оберега,

И бояться нет смысла, и Истина недалека…

С океаном Вселенной сливается бренное эго,

И глубокой, как вечность, становится время-река.

И читая миры не по знакам, а лишь по пробелам,

Вдруг окажешься сразу как будто везде и нигде,

И почти что поймешь Парадокс Триединого

                                                                               в Целом…

А всего-то увидел, как звезды мерцают в воде.

Под этим Солнцем ничего не ново,

Хотя смириться с этим нелегко.

Но мир — он прост, как «Троица» Рублева,

В нем так же все легко и глубоко.

Но не напрасно набухают вены,

И кровь не зря пульсирует в мозгу,

И созерцатель вырвется из плена,

Найдя в любви опору рычагу!

Тогда, забыв про все, что было прежде,

Сжигая тени прошлого дотла,

Он вновь увидит зыбкие одежды

И дальний всполох легкого крыла.

Он сидит у окошка, серьезный и остробородый,

В золоченых очках — лишь уверенный блеск

                                                                             знатока.

Все считали, что он лучше всех ознакомлен

                                                                       с природой,

А меж тем он не знал и простейший

                                                            Секрет Мотылька.

Электричка стучит, разгоняя зеленые тучи.

Это радостный знак, что он едет в луга без сачка.

Он, как сотни других, все искал, где сытнее и лучше,

Только счастье дает этот самый Секрет Мотылька.

Он сегодня не помнит латинских названий

                                                                            растений,

Он внезапно поймет этот вечный

                                                              Секрет Мотылька.

Жизнь прошла, словно дождь, и одни лишь

                                                         морщины — награда

За убитую юность обманом коллекций и книг,

Но сегодня он понял, чего ему все-таки надо,

И в лугах Мотылек бережет искупительный миг.

Жить так хочется легко и красиво,

Но всегда мешает чье-нибудь жало!

Только это все вполне справедливо —

Им от нас с тобой добра тоже мало!

Каждый день мы что-то ставим на карту

И живем не по любви, а по масти,

И кончаются обычно инфарктом

Наши бешеные поиски счастья.

Еще чернее и огромней

Тень Люциферова крыла.

А. Блок

Наше время нам совсем не кажется страшным.

Мы достроили свою Вавилонскую башню.

«Золотой миллиард» молодит свои мощи —

Ему плевать на проблемы миллиардов попроще!

Все наши города, провода, магистрали —

Лишь железные объятья злого демона Кали.

Наши чудо-смартфоны и супер-болиды —

Антураж декаданса человека как вида.

Ты — лузер в состязании моральных кастратов,

Штурмующих высокие социальные страты.

                                                                                     лоска,

Но смердят гнилые рты с картин Иеронима Босха.

Так что мир давно не театр, а все артисты в нем —

                                                                                   клоуны,

Чужие проблемы здесь никого не касаются,

И уже из миллиона ни один не спасается.

И некуда упасть Животворящему Слову —

Все затоптано копытами Тельца Золотого.

И, как ни называлась бы власть фараона,

Она покоится на лжи и на дубинках ОМОНа.

Тебя не оценили по шкале благополучия,

По тебе прошли вверх более везучие,

И вот уже в холодном чужом мегаполисе

Ты едешь в метро с тяжелой бомбой на поясе…

В механической агонии будильник бьется.

Тридцать оборотов назад вокруг Солнца

Ты пришел в этот мир по тоннелю из света,

Но все устроено так, чтоб ты не помнил об этом.

Ты просыпаешься разбитым, в несвежей постели,

Ты не знаешь того, кто живет в твоем теле.

Твои привязанности бьют электрическим током.

Ты похож на бабочку, не победившую кокон.

Ты идешь на работу — там, как всегда, понедельник —

Менять количество времени на количество денег:

Бессмысленный процесс, погоня за тенью,

Но ты уже не можешь не плыть по течению.

Ты включаешь телевизор, ты опять в Голливуде,

Ты пускаешься в миры, которых нет, и не будет.

Тонешь в трогательной лжи средь декораций и грима,

Пока реальная жизнь проносится мимо.

Не по небу звездой — окурком в лужу —

Пролетает твоя жизнь. Никому ты не нужен.

Завтра умрешь — вспомнить будет нечем,

А ты живешь так, как будто ты вечен…

Тьма морской глубины,

Солнце пустынь, льды на Севере…

Черно-желтый шмель на белом клевере.

Видел я все дела, которые делаются под солнцем, и вот, все — суета и томление духа!

Слова Екклесиаста,

Царя в Иерусалиме

Мудрый царь, поседевший от бед и побед,

Разбирал череду своих прожитых лет,

И не видел меж прошлых событий и дат

То, чем был огорчен, и чему был так рад.

И измены друзей, и упорство врагов,

И развалины гордых чужих городов,

Лица женщин, достойных пера и холста —

Все, казалось сегодня ему, суета!

Ты был беден, но молод и горд, словно чёрт.

Тебя гнули, ломали, но ты был упёрт

В твоей вере, что станешь одним из тех, кто

Видит жизнь сквозь стекло дорогого авто.

И, чтоб выстоять в этой жестокой борьбе,

Ты безжалостен был и к другим, и к себе,

А, когда, наконец, стала явью мечта,

Ты отчетливо понял, что все — суета!

Когда демон величья опутал страну,

Ты по первому зову пошел на войну.

Чтобы реял твой флаг, чтоб был грозен твой царь,

Ты готов свою жизнь был нести на алтарь!

Идеалы всегда неприглядны вблизи,

И когда умирал ты в крови и в грязи,

Не нарушив присяги, не бросив поста,

Вдруг открылось внезапно, что все — суета!

Древний город, познавший бесчестье и честь,

Одиноко пронзала веселая весть,

Что не умер наш Бог, что могила пуста,

И что все наши беды теперь — суета!

Суета и томление духа!

На закате дня одинокий путник,

Пробираясь по горным тропам к Китаю,

Внезапно добрался до сути,

Споткнувшись о тень пролетающей стаи.

Через тысячу лет он вышел на сцену,

И зал порвался в экстазе.

Он искал кратчайший путь к Дзену

И остановился на Джазе.

Когда Камю с Полем Сартром

Сидели в кафе на Сен-Жермене,

Они рассуждали о разном,

Не зная, что тоскуют о Дзене —

Что жизнь пуста и бесцельна —

Экзистенциальная фраза!

В душе их не было Дзена.

Они не ведали Джаза.

Вот молодой Кастанеда

Курит «растения силы»,

Чтобы убить свое эго

И стать сильнее, чем был он.

Приход был просто отменный,

Пошла лучезарная фаза,

Но вот пришел Бодхидхарма,

И изменилась суть дела:

Забудь про меру и цену,

Порви причинные связи!

Тогда ты приблизишься к Дзену

И успокоишься в Джазе!

Континенты и океаны,

Закаты цивилизаций —

У Бога не было плана!

Все — плод Его импровизаций!

И все закоулки Вселенной

Спонтанны и не по заказу.

Джаз есть проявление Дзена,

А Дзен –производная Джаза.

Солнце прошло свою часть циферблата.

Лучшее время — время заката!

С Колей и Ромой, с колой и ромом

Битву ведем с депрессивным синдромом.

В битве отчаянно гибнут нейроны.

Нам наплевать — их у нас миллионы!

Очередная бутылка пустая,

Но что-то реальность не отпускает.

В зеркале видишь обрюзгшую рожу —

Ту, что тобой быть просто не может!

Годы, что мимо тебя просвистели,

Бросили душу в стареющем теле.

Те, кто жили до нас, подметили метко,

Что жизнь есть игра, и Сансара — рулетка,

Но, — будь ты хоть самый продвинутый геймер, —

В этой игре побеждает Альцгеймер!

Женщины-стервы… Женщины-феи…

В нас они видят только трофеи!

Ловко узнав всех устройств твоих PINы,

Они с упоением бьют тебе в спину.

Но, вопреки негативным прогнозам,

Ты вынимаешь из сердца занозу,

Ты форматируешь жесткие диски,

Ты обнуляешь обид своих списки.

Да, человечество стало взрослее —

Бомбы мощнее и пули быстрее —

Больше комфорта, больше престижа,

Только друг к другу не стали мы ближе.

Что же становится жизни итогом? —

Ты так никогда и не встретился с Богом.

Ты так с Ним и не научился общаться,

От так и не смог до тебя достучаться.

Робко алеют края небосвода.

Лучшее время — время восхода!

Мир, что запущен Божественной Волей

Скромно представлен мной, Ромой и Колей.

Разве нужен повод для простого звонка?

Разве нельзя позвонить просто так?

Узнать, по-прежнему ли жизнь светла и легка

Или требуется помощь в отражении атак?

Разве нужен повод для того, чтоб прийти

И в оптический глазка дверного прицел

Показать, что если мир — это тир,

То вот он я — твоя и жертва, и цель?

Разве нужен повод для прощения обид?

Разве нужно думать: «А простили бы нас?».

Ведь жизнь — это спортивный болид,

Летящий по кратчайшей из трасс!

До метафизики ли тем, кто летит под откос?

Но можно и тогда не разучиться любить!

А «Быть или не быть?» — наивный вопрос,

Как будто бы известно, что значит «быть»!

Разве нужен повод для того, чтобы спеть,

Что ты для меня важнее всего?

Что там «вода», «огонь» или дешевая «медь» —

Ты важнее для меня меня самого!

Так и буду рассуждать да вникать,

А потом жалеть: «Какой я дурак!».

Разве нужен повод для простого звонка?

Разве нельзя позвонить просто так?

Ты сегодня разбит,

Побежден, разоружен и выжат,

Ты сегодня устал

От людей и себя самого,

Ты обязан стерпеть —

И неважно, во имя чего!

Ты сегодня опять

Оказался у самого края,

Ты пойми: этот мир

Никогда, никогда не был раем,

Но идут сквозь него

Все дороги, ведущие в рай.

Сегодня ты нехотя тянешь чай

Без сахара, как всегда.

Ты мне заявляешь, что жизнь скучна,

И все вокруг — ерунда!

А я улыбаюсь тебе в ответ

Довольный, как Сфинкс, собой,

Ведь все зависит — и вкус, и цвет —

От тех, кто рядом с тобой!

Бывают люди, что всем видны

Их светлых аур тона.

Они не знают себе цены,

А так велика цена!

Мы каждый свой день превращаем в бой,

Они превращают в свет.

Но среди тех, кто рядом с тобой,

Таких, по-моему, нет!

Прорехи жизни латать собой —

Таков их бесценный дар!

Они, как и мы, ощущают боль,

Но не замечают удар.

Они не знают слова «покой»

И быстро сходят на нет,

Бесследно растаяла даже тень

От бед твоих и обид.

И вот уже снова смеешься ты

По-доброму надо мной…

Твой смех — награда за все труды

Тому, кто с сейчас с тобой!

Можно родиться вновь
в шести мирах.

Ты увидишь их огни — свет, от них сочащийся.

Тибетская Книга Мертвых

Интернет, самолеты, ракеты,

Города, словно звездная пыль —

Все исчезнет. Однажды и это

Обратится в далекую быль.

Звуки битв из папирусов ветхих,

Или гибельный вирус в сети —

Шесть туманных миров и пять светлых

Должен ты неизбежно пройти.

Ты поймешь, отчего вдохновение

У создателей древних икон,

Почему наши сны и знамения

Нарушали наш жизненный сон.

Хочешь — мерь в световых километрах,

А не хочешь — в квадратных годах…

Шесть туманных миров и пять светлых,

Как сады в антарктических льдах.

Вдруг все тайны откроются разом,

Прекратятся борьба и труды.

Ты пойдешь, ни к чему не привязан,

И ни в чём не имея нужды.

И задуют вселенские ветры,

И в мгновенье сольются века…

Из туманных миров, и из светлых

Нам протянута Божья Рука.

Наши стрелы найдут свои цели,

Совершенны, как свет и вода,

Мы воскреснем и в духе, и в теле

И уже не умрем никогда.

И тогда всех любимых, желанных

Ты увидишь сквозь маски имен…

Шесть светлых миров, пять туманных

В твоем сердце с начала времен!

Праздник веселый идет по стране,

Но почему-то невесело мне.

Думаю я под салат и салют:

«Все непременно однажды умрут!».

Умный и глупый, хитрец и простак,

Ловко продавший, отдавший за так,

Нежный романтик, брутальный самец —

Всем одинаковый будет конец!

Гуру, познавший, что жизнь — это сон,

Мастер-сантехник и Мастер-Масон,

Шут КВНа и старец святой —

Встретятся все под могильной плитой.

Важный профессор и бледный студент,

Незаменимый страны президент,

Каин и Авель, Цезарь и Брут —

Те, кто не умер, те тоже умрут!

Ложный свидетель, солгавший за мзду,

Трус, получивший героя звезду,

Поп, обменявший Христа на «Брегет» —

Каждый за все даст однажды ответ!

Боже, создавший и воды, и твердь,

Как справедливо, что в мире есть смерть,

Что неизбежно тлен и зола

Служат пределами нашего зла!

Даты, события, числа.

Пули идут «в молоко».

В поисках тайного смысла

Можно зайти далеко.

Тот, Кого ждали пророки

И не узнали цари?

Ведь правда — она

Не улыбчивый циник,

Умирая от мысли,

Что она никому не нужна.

Ревностный бог Иегова

Трудно прощает долги.

Без тебя он ничто,

Это ты их сплетаешь в одно!

Вечность увидеть в закате,

Падшем на водную гладь —

Где же заветное Слово?

Где же Основа Основ?

Все в этом мире не ново.

Ты в этом мире не нов!

Огни ночного города — миры.

Э. Брайант

Созвездия кварталов — пульсары во мгле.

Я снова один на этой земле.

Теплятся окна. На трассах огни.

Там все тоже одни.

Тысячи тысяч

Вернулись в свои типовые мирки.

Их вселенные тесны,

Но галактики в них чересчур далеки!

Кто скажет, какие

Меж ними легли световые года?

Так было всегда? —

Так было всегда!

От звезды до звезды — тысячи лет.

От чужой одинокой души

Нам доступен лишь свет.

Никому не дано

Обогреть или быть в чьем-то тепле.

Я один на земле.

Совершенно один на земле.

Пусть другой гениально
играет на флейте,

Но еще гениальнее слушали вы.

А. Дементьев

Девушка играет на флейте

У метро в чумном переходе,

И звучит в ее инструменте

Серебро нездешних мелодий.

Радужные ноты на сером,

Блики рая в адском угаре.

Телефон, привязанный к «Сберу»,

Две купюры мятых в футляре.

Утром был запущен в продажу

Гаджет с сумасшедшим битрейтом.

Девушка играет адажио

Си-минор, специально для флейты.

Войны сотрясают планету,

Гибнут под бомбежками дети.

Точно не участвуя в этом,

Девушка играет на флейте.

В главном не меняются люди —

Разве что пейзажа детали —

И опять невинного судят!

И опять святого распяли!

Бог глядит на ужасы эти:

Не пора ли ставить в них точку?

Но девушка играет на флейте,

И спасает мир в одиночку!

Нечем расплатиться на свете

За твою бессмертную душу.

Если сам не можешь на флейте,

То сумей хоть слышать и слушать!

Лучшее из того, что было во мне,

Приснится ребенку в радужном сне,

Потянется к солнцу цветком-васильком,

Миром проступит сквозь копоть икон.

Лучшее из того, что было со мной,

Станет росой на траве полевой,

Радугой явится после грозы,

В памяти строчкой из «Дао Дэ Дзин».

Лучшее, что у меня не сбылось,

Мир намотает на вечную ось,

Дважды пройдя горизонт бытия,

Счастливо сбудется в чьем-нибудь «Я».

Не ваше дело знать времена и сроки

Деян. 1:7

Что же астрология? Что же гадания?

Даже Ангелам сокрыто

То, что будет с утра в новостях.

Правда в том, что мало кто из людей

Становится лучше с годами,

И душа, в паутину попав мотыльком,

Все сильней застревает в страстях.

С нашей памятью мы помним только обиды,

Причем помним их настолько хорошо,

Мы давно уже сами бы были, как боги,

Научись мы совершенно любить.

Я не изменяюсь — я плыву по течению,

Мои клетки стареют, и все меньше песка

В моих личных песочных часах.

«Жить в соответствии с Волей Творца —

Только это имеет значение!».

Эту надпись по-прежнему можно прочесть

На евангельских «узких вратах».

Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется Истине, все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит…

Первое Послание Святого Апостола Павла

к Коринфянам 13:4—8

Любовь не завидует, не мыслит злого,

Любовь — это самое первое Слово,

Что было в Начале Начал, у Истока Времен.

Любовь — это первое Имя средь Божьих Имен.

Любовь долготерпит, Любовь не стыдится,

Дежурит ночами в бесплатных больницах,

Она ободряет несчастных в тюрьме и в плену,

И смерть в этом мире боится Ее лишь Одну.

Любовь не гордится, не помнит обиды,

Ее не признаешь по внешнему виду.

Она незаметна. Дела Ее всюду видны.

Она никогда не бывала причиной войны.

Любовь все прощает, не чает награды,

Любовь о себе не вещает с эстрады.

В Любви все равны. Из чинов — только

                                                     Ангельский чин.

Любовь не казнит и не пишет законы,

А пишет картины, стихи и иконы.

Она сторонится признания толп и властей.

И плохо, когда без Нее зачинают детей.

Ты скажешь, что все это, в общем, не ново:

Любовь — это просто затертое слово,

И мы ежедневно раз тысячу слышим его,

Но в наших сердцах не меняет оно ничего.

Ну, что тут ответишь? Вот это и плохо —

Никто без Любви бы не сделал и вздоха!

Она нас хранит и не требует платы в ответ,

А мы говорим, что Ее не бывало и нет.

С любовью я утром несу тебе кофе.

Любовь распиналась за нас на Голгофе.

От атомных ядер до звездных далеких систем

Любовь — это сила, что правит повсюду и всем!

Каждому воздастся по вере его

Пс 61:13; Мф 16:27

Я сижу у тихой реки,

На свои гляжу поплавки.

Не клюет, но разницы нет —

Я сижу здесь тысячу лет.

Предо мною протекает река,

Над рекою протекают века —

Череда мгновений и дней,

И зависло время над ней.

Ярко-розовый закат над рекой,

И повсюду тишина и покой,

Благодать разлита везде,

И Бог ко мне идет по воде.

Он мне Сам из фляжки нальет,

Спросит вежливо: «Клюет? Не клюет?»,

И всей душой почувствую я,

Что, вот она — награда моя!

И Он спросит меня: «Как тебе Рай?

Твой родной напоминает ли край?»,

Я же в жизни своей много грешил?»,

А Он ответит: «Это Я так решил!».

И Он пойдет по глади реки,

И задергаются все поплавки,

Но я не трону даже удил —

Мне не хочется, чтоб Он уходил…

Впрочем, не Моя воля, но Твоя
да будет!

Лк 22:42

Написал письмо, конверт в ящик бросил.

Господи, Боже Мой, отмени осень!

Долго будет ли мотать нам она нервы?

Если что-то отменять, то ее — первой!

Написал письмо. Нажал на «отправить».

Завтра другу моему сорок дней — память.

Говорил ему: «Не пей!», да разве ж он слушал!

Ты уж, Господи, пригрей там его душу.

Написал письмо, и голубиной почтой…

Пусть все будет хорошо у моих дочек.

Для неопытных сердец широки сети!

Ты же, Боже, сам Отец! Мы — Твои дети!

Написал письмо, и к стюардессе-птице:

«Ты же часто в небесах! Выручай, сестрица!

Может, бросишь письмецо в облаках у храма? —

Чтоб наладилось с отцом и не болела мама!».

Написал письмо на асфальте краской.

Крупным шрифтом написал, уж Ты заметь,

Пусть любимая простит, что я не первый в скачке,

То, что не налажен быт, и ни бабла, ни тачки.

Напишу письмо. Отнесу руками.

Долго ль будешь Ты меня прессовать стихами?

Быть, как все желаю я! Не могу боле…

Но да будет не моя, но Твоя воля!

Довольно для каждого дня
своей заботы.

Мф 6:34

Наша жизнь пролетит, не оставив следа —

Так с дождем в океан попадает вода,

Так на травы поỳтру ложится роса

И опять возвращается на небеса.

Надо жить, чтоб вписаться в истории том

Пусть не яркой страницей, так чистым листом —

Чтобы Бог, этот мир до конца долистав,

Мог вписать Свою Волю на чистых листах.

Надо жить, не заботясь о завтрашнем дне,

Чтоб сегодняшним днем насладиться вполне —

Мотыльком, все успевшим за четверть часа

И счастливым вернувшимся на небеса.

Надо жить, никого, ничего не боясь,

Пуповинную с Господом чувствуя связь,

Не теряя ее средь любых перемен,

И нам Царство Небесное будет взамен.

В субботу, в три часа, второго мая

Разверзся законный небосклон.

Два Ангела, два труженика рая,

Зачем-то снизошли на мой балкон.

Я им открыл, не дожидаясь стука,

В звенящее оконное стекло.

Я, как друзьям, им сразу подал руку

И ощутил ответное тепло.

И глупый кот трепал им перья крыльев,

И я неловко предлагал им чай,

И, словно о погоде, говорили

Мы о маршрутах перелетных стай.

И так, дойдя до светлого экстаза,

Когда мертвы и скука, и печаль,

Один задел крылом старуху-вазу,

Чуть не разбив заносчивый хрусталь.

Он извинялся красочно и долго,

Хотя не видел сам своей вины.

Он говорил о том, что любит Бога,

И что мы тоже, вроде бы, должны.

Другой решал несложную задачу,

Которую прочел в моих глазах.

А я все слушал, то смеясь, то плача,

Дорожки слез считая на щеках.

И напоследок, оживив мне струны,

Они прощались просто и светло,

И вдруг исчезли — быстро и бесшумно…

Лишь кот гонял забытое перо.

И сказал Господь Бог Каину:
«Где Авель, брат твой?»

Быт. 4:9

Горько знать, что ты ничтожен,

Видя эти твердь и высь!

Для чего я сделан, Боже?

— Каин, Каин, помолись!

Как быть любящим и нежным,

Если всюду кровь и пот?

Неужели и надежды

Нас лишил запретный плод?

Как найти назад дорогу,

Что ведет в Эдемский сад?

Я хочу обратно, к Богу!

— Каин, Каин, где твой брат?

Дайте прогноз на эти века,

Синоптики Марк, Матфей и Лука.

Как там осадки?

Скоро ли новый потоп нам ждать?

Кто нас будет спасать,

Ожиревших в тепле и достатке?

Скажите, куда плывут облака,

Синоптики Марк, Матфей и Лука.

Ждут ли там нас? —

Вам все известно!

Поведайте, как ложится строка,

Писатели Марк, Матфей и Лука,

Как же нам жить,

Чтобы правильно и без изъяна?

Все будет после. Ну, а пока

Простите нас, Марк, Матфей и Лука,

За то, что бездарно

Тратим алмазные россыпи дней

И в плену у теней

Забываем о Лучезарном…

Скажи — говорит искуситель — чтобы камни сии сделались хлебами.

Мф. 4:4

Так чего же Ты ждешь?

Преврати камни в хлебы,

И мир весь увидишь у ног!

Преврати камни в хлебы,

Если вправду Ты с неба,

Если и вправду Ты — Бог!

А о том, что «не хлебом единым…» — не надо!

Ты же знаешь,

Им это не в масть.

Накорми же, о, Боже,

Это жадное стадо,

Займи делом каждую пасть!

Сам себе противный,

Который день пью.

У меня конфликт с объективной

Реальностью.

Такое вот настроение:

Как объяснить друзьям и родным,

Что я от несовершенства творения

Который день в дым?

Про эти даты осенние

Забыл бог солнечный Ра.

Все, в ком обычно искал я спасения,

Сменили свои номера.

Не брит — уже щетина не колется —

Вконец запуталась гитара в руках!

Душа болит и Богу не молится,

Про стыд забыла и страх.

Надежды нет на спасение —

Сплошной конец ноября!

Стихи — всего ощущение,

Что жизнь проходит зазря.

И я Иовом на вретище

Лишь об одном ответе молю:

«Скажи мне, долго быть или нет еще

Не с теми, кого люблю?!».

Только миг, и вот холмы заалели.

Как стремителен восход в Галилее!

Вместе с первыми лучами рассвета

Проступили берега Кинерета.

Темный, цвета вулканической лавы,

Пробудился для забот Капернаум.

Рыбаки проносят снасти и вёсла —

Ни один из них еще не апостол…

И хитон, и посох — некуда проще,

Впереди холмы в оливковых рощах,

Впереди генисаретские сини

После долгих дней пути по пустыне.

Инструменты для столярного дела.

Под хитоном загорелое тело

Закаленного в пути пилигрима,

И Оно за многих будет ломимо.

Бог увидел человеческим оком

Виноградники, налитые соком,

В ветвях пальмы тихо зреющий финик —

Не поймут это ни стоик, ни киник.

Здесь услышат человеческим ухом,

Что блаженны нищие духом,

Не вместившуюся в мудрые свитки,

Пронесут ее сквозь казни и пытки!

Крест Свой тяжкий до Голгофы пронесший,

Он сюда потом вернется Воскресший,

Чтоб с друзьями пить вино с теплым хлебом

До ухода в галилейское небо.

Темен жребий русского поэта.

М. Волошин

Медленно пламенем топится воск.

Пулями строчки проходят сквозь мозг.

Видишь — стихи, как пробоины, в белом листе?

Звезды на небе встали в каре,

Синие импульсы гаснут в коре,

Новая алая кровь на Древнем Кресте…

Знает лишь Ангел с легким крылом,

Как превращают песню в Псалом,

Ты никогда не умел объяснить.

Ты лишь поэт. Ты — не Святой!

Начался век, кончился век —

Взмахом ресниц, движением век.

Звезды гореть, горы стоять,

Ты же останешься только в этих стихах.

Знает лишь Ангел, Светлый Гонец,

Как донести слова до сердец,

Импульс, что бьет сквозь тебя и вовне.

Ты не Святой. Ты — лишь поэт!

Всюду пустыня. Небо без туч.

Посередине сцена и луч.

Глупым поэтам — глупая смерть!

Хоть бы один оказался в раю!

Знает лишь Ангел — Пламень и Свет —

То, для чего нужен поэт —

Падшего мира нерв оголенный и злой!

Для остальных аксиома проста:

Бог не дает не по силам креста!

Два исключения: поэт и Святой.

Рано Колоколец отзвенел. Рано.

Незажившая рана.

На диване и вдоль дивана

Замерли глаза и слова.

Квартирник в разгаре.

Песня, как в натяг тетива.

Кто же ты такой в самом деле?

Волосы немыты неделю,

Ангелы у окон толпятся,

Крыльями шуршат по стеклу.

Вот он, электрический провод,

Раскаленный, в тысячу сто вольт!

И как страшен мир за порогом,

И как хрупок этот порог.

Следом за картиной картина:

Белая от снега равнина…

Крутится запущенный счетчик,

И не изменить ничего!

Время все иначе рассудит:

Громкого успеха не будет,

И уже не нужно иного

Тем, на ком почило Оно!

Кончится концерт. Напоследок

Десять раз нальют «по последней»,

Если он совсем обезножит,

Бремя заливая свое.

Ветер стих, и город не дышит.

Питерские рваные крыши.

Что же вы его не хранили,

Не согрели, не отмолили?!

Где же были белые крылья,

Когда он шагнул из окна?!

Времени русла — сухие морщины на коже.

Кровь в твоих жилах — сплошное движение вспять,

Силясь принять то, чего изменить ты не можешь,

И изменить то, чего ты не в силах принять.

Бабочкой Брэдбери прошлое липнет к подошвам.

Ты был осторожен, но тоже попал в эту сеть.

                                                                         прошлым —

Как ни пытайся, а бабочке вновь не взлететь!

Мы видим лишь части, отдельные части,

А ты ставишь звезды в круги и гадаешь

За что это счастье — а, может, несчастье —

Слышать музыку по ночам?

Ты совершаешь все те же ошибки, что люди

Пытались не совершать до тебя тыщи лет.

Ты полагаешь, что шанса иного не будет,

Не понимая, что шансов практически нет!

Ты также вписан в житейские жесткие схемы —

Рама всегда по природе враждебна холсту —

Но что для других аксиомы, тебе — теоремы,

Ты отменяешь их власть, применив красоту!

А она тебя любит. По-своему любит.

Она спасет ваше счастье, покажет тебя

И больше не будет, больше не будет

Этой музыки по ночам!

Вселенная дышит. Вселенная дышит.

Миллиарды миров пролетают во тьме,

А в твоем доме не дрогнет свеча.

Признайся, ведь слышишь! Ты все равно слышишь

Эту музыку по ночам!

Время свободное выдалось.

Чем бы убить мгновение?

Что-то давно не виделись!

Где ты там, Вдохновение?

Стоишь ты мне недешево,

Пользы в тебе — не спрашивай!

Что нашепчешь хорошего,

По-настоящему нашего?

Вновь графомански-сладкое,

С яркими оторочками…

Боже, какое ты гадкое —

Сыплешь чужими строчками!

Ну, хоть одну бы искорку,

Чем на чужое зариться!

Возьму вот ремень и высеку

По полупрозрачной заднице!

Вот! Уже обижаешься!

Кто? Я тебя третирую?

Как ты скверно ругаешься!

Дай-ка законспектирую.

Что ж, получилось здорово.

Рифму бы по податливей…

Ты еще здесь? До скорого!

Какой я все же талантливый!

В искусстве свобода!

М. Т. Цицерон

Искусство не терпит лавровых венков —

Имеющий уши, да слышит!

От счастья не пишут хороших стихов

И песен хороших не пишут.

За сытый покой, за уверенный тон,

За бритость, за белость сорочки,

Как дети-уроды, расплата потом —

Одни импотентные строчки.

А я благодарен судьбе и за то,

Что бедами волю шлифует.

Что я не уверен в себе на все сто,

И прочих учить не рискую.

В итоге есть люди, что смотрят мне вслед

С ничем не прикрытой любовью,

Поскольку не смочен насущный мой хлеб

Ничьими слезами и кровью.

А все остальное не стоит и слов —

Коллекция истин неновых.

Искусство не терпит лавровых венков

И лучше стает от терновых.

Звёзды врут, гадания и сонники:

Будущее — тайна, тайна — Бог!

Я пишу стихи на подоконнике,

Вдохновеньем застанный врасплох,

На листке бумаги, наспех выдранном,

Торопясь, волнуясь, от руки.

Это будет доля незавидная —

Разбирать мои черновики.

Истины примета — недосказанность,

Невозможность подвести черту.

Мы ж привыкли с пеною доказывать

Лишь свою слепую правоту.

Наша правда злая и печальная,

Нами правит механизм простой:

Чтоб любить не ближнего, не дальнего,

А себя с дурною правотой.

Нам такая правда стоит дорого,

Но не нами заведён устав:

Мы бежим звонить в пожарный колокол,

В ком-то Божью Искру угадав.

Да, скифы мы, да, азиаты мы

С раскосыми и жадными очами.

А. Блок

Скифской конною лавой, залившей восход,

Сердце рвут широта и брутальность,

С первобытною страстью не зная краев

Ни в любви, ни в жестокой вражде —

Не давая мне точку покоя найти

Никогда, и ни в чем, и нигде!

Прорастаю упрямой бессмертной травой

Между плитами лжи из бетона,

Что Бог, как тогда на Голгофе, опять

За весь мир не остался Один!

Пусть по Вечности зыбью проходят века:

Суть их — равнопотерянность Рая.

Скифской конною лавой, залившей закат —

До глубин и от края до края —

Этот мир по осям измерения рвет

Мое древнее вещее «Я».

Каждому народу подобает и быть, и красоваться

и Бога славить по-своему.

И. Ильин

Небесной дорогой, что в райские кущи

Ведет, если вовремя сможешь свернуть,

Потрепанный ангел — курящий и пьющий —

На крыльях усталых проделывал путь.

И, судя по биркам, одним был из тех он,

Что в мире земном за порядком следят,

И после дежурства к Бессменному Шефу,

Привычно волнуясь, спешил на доклад.

Да, видел он много. Содом и Гоморра

Покажутся рядом ребяческим сном!

И он возносился в клубах «Беломора»

С таким непонятным и детским лицом.

Чего говорить! Там, внизу, неспокойно!

Боится покой этой чудной страны!

У них испокон — то кровавые войны,

А нет — так реформы, страшнее войны!

Он в этот раз скажет, что, баста, устал он

Дороги латать да спасать дураков!

Пока, облаченный в комплект химзащиты,

Усатый Архангел мыл с крыльев грехи.

И рай был огромный Макдоналдс бесплатный —

Здесь водки тебе не нальют, не проси!

Его уже смертно тянуло обратно —

На просторы Святой маргинальной Руси.

Ты уехал за счастьем, вернулся просто седым.

Ю. Шевчук

Сотни верст, покрытых снегом,

Получили мы в наследство.

Раз другого Бог нам не дал,

Любим то, что знаем с детства.

Эту белую пустыню,

Эти брошенные дали,

Как последнюю Святыню,

Нам в наследство передали.

Грузовик ревет мотором,

В снег вгрызаются колеса,

А под череп лезут хором

Эти вечные вопросы!

Запустелое пространство,

Сёл покинутых мозоли…

На какое мессианство

Бог шлифует наши воли?

Эх, морозная погода!

Все вокруг заиндевело.

Так здесь было, так здесь будет

На столетия и версты.

Балки прели, сваи гнили,

Мы же с роскошью дурацкой

Купол храму золотили

Показухой азиатской.

Рухнул храм. Остались в поле.

Растащили дьяки злато.

Не беда! Еще построим!

Нам не в первый раз — с нуля-то!

Чужеземные столицы —

Стебель сладок, корень горек.

Чтоб поймать перо Жар-Птицы

Я уехал за три моря.

А теперь ползу сквозь версты

Мимо брошенных селений,

Чтоб тебя увидеть просто,

Чтоб обнять твои колени.

Как сорняк неприхотливый

Здесь земля растит поэта.

Бедность здесь рукой стыдливой

Нищете сует монету.

И рассчитывать здесь надо

Лишь на веские причины —

Здесь жестокие обряды

Посвящения в мужчины.

SOS! Спасите наши души!

Мы гадать устали ребус:

Лишь одна шестая суши,

Остальное — снег и небо!

И невидим будет Большой Китеж вплоть до пришествия Христова.

Книга, называемая «Летописец»», написанная в год 6646

Широка река, да ладьи просмолённые.

Пел седой старик, да песни все незнакомые,

Сказками бахвалился перед честным народом,

Да про град рассказывал, откуда он родом.

А в граде-Китеже, а в Китеже-граде

Люди все знают, живут чего ради.

А в граде-Китеже не бывает горя,

Туда приходят корабли из-за моря.

Там с ладей торгуют разным товаром,

А у кого денег нет — отдают даром!

Там умеют люди храмы Господу ставить.

Там помнят, как Его любить и как славить.

В даль глядит задумчиво атаман ватажный.

Чай, не на разбой идем! Чего такой важный?!

Чай, не за шелками, не за серебром и златом?!

Обними меня, называй братом!

И встают из вод купола золотые.

А кругом народ — лики будто святые!

И ладьи приветствуют и пением, и плясом.

Видно, им по нраву паруса со Спасом!

Свои, знакомые ребята —

Краса окрестных деревень.

Майор из Райвоенкомата

Одёрнул новенький ремень.

Лихой майор — в петлицах танки —

Обходит неуклюжий строй,

И марш «Прощание славянки»,

Как эхо Первой мировой.

Последний класс, прощальный вечер,

Стоят девчонки у окна.

На нецелованные плечи

Набросит вдовий плат война.

В улыбках их вчерашних, мирных

Какой-то новый горький свет.

И хрипло рвется марш старинный —

Предвестник всех народных бед.

«Перемен!» — требовали
наши сердца!

В. Цой

Уж такой нам выпал жребий,

Что живем мы в перемену времён.

А мы пьянели от восторга:

«Вот! Настали времена перемен!».

Мы пытались танцевать

На руинах его башен и стен.

Оглянуться не успели —

Не осталось и следа от стыда.

Из заплёванных колодцев

Нас поили неживою водой.

И никто и не заметил,

Как распродали святыни в ларьках,

Братьев сталкивали лбами —

Не жалея, лили масло в костёр!

Бесновались да чудили,

Да кадили иноземным богам.

Хуже недруга глумились

Над своей же безответной страной,

И в итоге все умылись

Братской кровью, межусобной войной.

Локальные войны внимания не стоят,

Причины их вспомнит не каждый историк.

Нет крупных сражений и крови не море —

Кому интересно локальное горе?

Локальные войны. Локальные войны.

У нас всё нормально. У нас всё спокойно.

Работают шопы и ходят трамваи.

А где там? А что там? — Мы знать не желаем!

С утра на работу, с работы к домашним.

В привычных заботах тепло и нестрашно.

А где-то сейчас получают посылки

С начинкой из мяса, в обёртках из цинка.

Без шумных оркестров уходят отряды.

Империи тесно! Империи надо!

Без ропота выйдут, умрут, где прикажут,

А нам в новостях про победы расскажут.

Все также, как прежде. Любимые рядом.

А чьи-то надежды убило снарядом.

И в сердце его только горечь и злоба,

И клятва, что дал он у детского гроба.

Локальные войны. Локальные войны.

У нас всё нормально. У нас всё спокойно.

Растим пацанов, читаем им книжки,

Носить приучаем солдатские стрижки.

Русский человек никогда
не был свободным.

С. Алексиевич,

лауреат Нобелевской премии по литературе в 2015 г.

Вам хотелось бы меня видеть нищим и пьяным.

Моё мировоззрение вам кажется странным.

Всё, что я люблю, вы объявили немодным,

Но не вам, не вам меня учить быть свободным!

Я против вас один, а вас всегда — банда.

Любое моё слово для вас — пропаганда.

Моя тихая вера вам мешает зло множить.

Вы столько раз пытались меня уничтожить.

В моих северных широтах — какие курорты!

Да, я считаю убийством аборты!

Ваших мнимых «свобод» я душой не приемлю!

Я всегда готов защищать свою землю!

Я помню: человек жив не одним только хлебом,

Что он связующая нить между землёю и небом.

И я продолжу идти за лучом путеводным —

Не вам, не вам меня учить быть свободным!

На дорогах твоих непролазная грусть,

И я снова душой в ней по горло увяз,

Я могу пережить эту боль, эту муть,

Только как мне стерпеть немоту твоих глаз?

Ты состарилась нынче, жестокая мать,

И боишься узнать в нас своих сыновей,

Будто раньше тебя не пытались продать,

Будто не было раньше ещё тяжелей.

Ты не можешь и часу прожить без оков

И упрямо не хочешь подняться с колен!

Ну, скажи, сколько можно любить дураков?!

Сколько можно прощать самых подлых измен?!

Вновь от запаха крови пьянеет страна,

И не скажет никто, что нас ждёт впереди.

Мы же, вроде, за всё заплатили сполна?

Дай нам просто пожить у тебя на груди!

И опять нас ведут не туда и не те,

Ну, а мы всё никак не воспримем всерьёз!

И Добро так же жалко висит на кресте,

И не верит никто в силу праведных слёз.

В Россию можно только верить.

Ф. И. Тютчев

Боже, Боже, отогрей нам души,

Пожалей нас, брошенных и пьяных

На просторах евразийской суши

Средь снегов и бежевых туманов.

Только разговоры да раздумья,

Древнее пустое византийство.

Постигать умом Ее — безумие,

Верить Ей — почти самоубийство!

Все здесь: расстояния и климат,

И цари — злодеи да невежды.

Вроде все — уже конец и климакс!

А она беременна. Надеждой…

На этот раз земля весну рожала долго,

Но воды отошли, и жизнь проистекла.

Деревья из зимы, как мертвецы из морга,

Бредут, чтобы восстать под магией тепла.

И, разбудив ручьи с простуженных окраин,

Из перелётных птиц безвизовой страны

Опять пришла любовь — знакомая, как Каин —

И Авели опять не предупреждены!

А в небесах, отмыв от серых туч обитель,

Авралом красят рай в цвета надежд и грёз.

                                             хирург-любитель —

Вскрывает груди рек, не тратясь на наркоз.

И вновь, задрав снегов исподние одежды,

Бесстыжий старый мир несёт свой срам и грязь,

И вводит в нас весна наркотиком надежду,

Которая ещё ни разу не сбылась!

Но первые лучи, что сил нальются вскоре,

Мажорный бьют аккорд по струнам высших сфер.

Чтоб трепетная жизнь, что дремлет в каждой поре,

Рванула к небесам в сто тысяч атмосфер!

И, лоно разорвав у матери-природы,

Новорождённый день издаст свой первый крик.

И Бог, уж без числа принявший эти роды,

Посетует, что к ним Он так и не привык!

Наконец-то месяц март, наконец!

До печёнок нас зима допекла!

И день первый как рубеж, как рубец,

За которым только море тепла.

Посмотри, как у ларьков у метро

Расцветают раскладные грибки.

Стали дамы улыбаться хитро,

Одурели от весны мужики.

Утром будит меня солнечный свет

Сквозь казённый фильтр гостиничных штор.

И в автобусе счастливый билет

Оторвет опять не мне контролёр.

Вот беда! Сегодня, значит, опять

Не внесут меня, румяного, в рай!

Снова будет жизнь кидать да мотать,

Да захлёстывать волной через край!

И ещё чуть-чуть осталось до дня,

Когда я билет на поезд возьму.

Как ты встретишь на перроне меня

И уже не дашь уйти одному.

И тогда начнут сбываться мечты

Двух уставших от разлуки сердец!

Мы сожжём все черновые листы

И жить набело начнём, наконец!

В ста километрах от МКАДа[1]

Землю поливают грибные дожди.

Вот бы туда! Да кто же отважится!

Раньше мне казалось,

Что всё у меня впереди —

Больше не кажется! Больше не кажется!

В ста километрах от МКАДа

Мама молодая идет поутру —

В то, что я никогда не умру —

Больше не верится! Больше не верится!

В ста километрах от МКАДа

Яблоневым цветом вскипают сады,

Пчелы на цветах

Не ведают отдыха.

Раньше мне было без тебя, как без воды —

Теперь как без воздуха! Теперь как без воздуха!

Забылась осень, и ветром-шлейфом

Сметает в пруд зазевавшийся лист.

Ютясь на впалой груди скамейки,

Играет в парке гитарист.

Забыв про крылья, завяли качели,

Старый карусельщик убрал ключи.

А мы о главном опять не спели,

Так, ради Бога, не молчи!

За чугунной оградой — промозглый город,

Роняет искру печальный трамвай.

Он вспомнил время, когда он был молод.

Сыграй об этом, прошу, сыграй!

Ты попытался остаться юным

Среди этих улиц и площадей.

Но режут пальцы стылые струны —

Не вечна юность у людей!

На афишной тумбе прошлые даты —

Обрывков лета пёстрая дрожь.

Все это было, было когда-то,

И всё это смоет завтрашний дождь.

А пруд все бредит порханьем вёсел,

Но только ветер тревожит гладь.

Замочила шлейф свой неряха-осень…

Жаль, но об этом не сыграть!

Рябь реки — морщины ноября.

Старый мост в мурашках суицида,

И не покоряются обиды

Мудростью библейского царя.

Я стою, стараясь не смотреть

Вниз, куда плывут сквозь неизвестность

Все, не пожелавшие воскреснуть,

Все, не захотевшие стареть.

Но не нам решать, в который срок

Представать перед Арбитром Высшим!

Бывшее не сделаешь небывшим —

Этого не может даже Бог!

Все грехи, что мной совершены,

Списанные с совести во храме,

Остаются в вечности и с нами,

И не изменить своей вины!

Но любовь — связующая нить,

Сила притяжения к земному —

Снова врёт: «Всё будет по-иному!»,

И обманом заставляет жить.

Сыплют леса золотым конфетти,

Жертвуя тем, что уже не спасти.

Напоминает природа сама —

Скоро конец, скоро зима.

Прячусь щекой в ворот пальто.

В общем, понятно, что будет потом:

Будут смелее холод и тьма,

А дальше — конец! Дальше зима!

Я сам себе выставляю на вид

Список тебе нанесенных обид.

Стыд и раскаяние сводят с ума.

Это конец! Это зима!

Как это всё стало вдруг позади?

Хоть всю обойму в висок разряди,

Хоть докажи теорему Ферма,

Выход один — дальше зима!

Осень в конце любого пути.

Сыплют леса золотым конфетти.

Что ж ты грустишь и молчишь о своём?

Что ж, что зима? — Переживём!

Ибо крепка, как смерть, любовь.

Песн 8:6

Наступила любовь,

И запели, задергались вены,

И отлаженный мозг

Захлебнулся в горячей крови.

И скукожилась воля

В присутствии этой любви.

Покатилась любовь

Безнадежной сизифовой глыбой,

Моей голой душой

Подметает холодный асфальт!

Небо красит коней

По-осеннему в серые масти,

Все разбив, все сломав

И во всем настояв на своем!

И, смеясь надо мной,

Словно Бог над прогнозом погоды,

Наступила любовь

Пятым истовым временем года,

Долгим временем года —

Далеким, увы, от весны.