Кітаптан алынған дәйексөздер Военно-морской договоравтор Артур Конан Дойл
Когда мы разобрались, его единственный глаз, который еще не заплыл, так и горел обещанием «убью!»
1 Ұнайды
Ничто не требует такой дедукции, как религия, – сказал он, прислоняясь к ставням. – Логик может построить ее как точную науку. И наивысшее знамение благости Провидения, мне кажется, заключено в цветах. Все прочее: наши таланты, наши желания, наша пища – бесспорно, необходимы для нашего существования в первую очередь. Но роза – это излишество.
1 Ұнайды
– Моя практика… – начал я.
– Ну, если недуги ваших пациентов вам интереснее, чем дела моих клиентов… – буркнул Холмс с некоторым неудовольствием.
– Я собирался сказать, что моя практика может обойтись без меня день-другой, так как это самое спокойное время года.
– Превосходно, – сказал он, вновь обретая хорошее расположение духа.
1 Ұнайды
Маяки будущего. Коробочки с сотнями крохотных многообещающих семечек в каждой, из которых вырастет Англия будущего, мудрее и лучше нынешней.
1 Ұнайды
Мысль о том, что хоть что-то предпринимается, вдыхает в меня новую жизнь.
1 Ұнайды
Меня будет снедать лихорадка ожидания, пока я не увижу вас снова! – вскричал дипломат.
1 Ұнайды
наивысшее знамение благости Провидения, мне кажется, заключено в цветах. Все прочее: наши таланты, наши желания, наша пища – бесспорно, необходимы для нашего существования в первую очередь. Но роза – это излишество. Ее запах и цвет служат украшению жизни, а не являются необходимым ее условием. Только благость дарит излишества, а потому, повторяю, цветы дарят нас надеждой.
1 Ұнайды
Ну, он оказался более опасным, чем я предполагал, наш мистер Джозеф. Пытался пырнуть меня ножом, и мне пришлось дважды сбить его с ног и получить порез поперек пальцев, прежде чем я его скрутил. Когда мы разобрались, его единственный глаз, который еще не заплыл, так и горел обещанием «убью!». Однако он внял голосу рассудка и отдал документ. Забрав рулончик, Джозефа я отпустил, но протелеграфировал все подробности Форбсу сегодня утром. Если он успеет поймать пташку, очень хорошо, но если, как я подозреваю, найдет гнездышко пустым, для правительства это будет еще лучше. Думается, лорд Холдхерст, во-первых, и мистер Фелпс, во-вторых, предпочтут, чтобы дело не дошло до полицейского суда.
– Миссис Хадсон не ударила в грязь лицом, – сказал Холмс, открыв блюдо с курицей в красном соусе. – Ее меню не слишком разнообразно, но ее понятие о завтраке достойно швейцарской кухарки. Что у вас там, Ватсон?
– Яичница с ветчиной, – ответил я.
– Отлично! А что выберете вы, мистер Фелпс? Курицу, яичницу или заглянете под последнюю крышку?
– Благодарю вас, но я не способен проглотить ни кусочка, – сказал Фелпс.
– Ну, послушайте! Попробуйте то, что стоит перед вами.
– Благодарю вас, но предпочту воздержаться.
– Ну так полагаю, – сказал Холмс с лукавыми искорками в глазах, – вы не откажете услужить мне?
Фелпс поднял крышку, издал вопль и застыл с лицом более белым, чем блюдо, на которое он уставился. На середине блюда лежал небольшой рулон серовато-голубой бумаги. Фелпс схватил его, пожирая глазами, а затем пустился в пляс, прижимая рулончик к груди и испуская восхищенные вопли. Затем рухнул в кресло, настолько ослабленный и парализованный бурей собственных чувств, что нам пришлось промочить ему горло коньяком, чтобы он не потерял сознания.
– Ну-ну! – сказал Холмс, ободряюще похлопывая его по плечу. – Конечно, нехорошо было преподнести его вам таким образом, но Ватсон объяснит вам, что я не в состоянии удержаться от возможности произвести эффект.
Фелпс схватил его руку и поцеловал.
– Да благословит вас Бог! – вскричал он. – Вы спасли мою честь!
– Ну, на карту, знаете ли, была поставлена и моя собственная, – сказал Холмс. – Уверяю вас, потерпеть неудачу с расследуемым делом не менее невыносимо, чем вам провалить возложенную на вас миссию.
Фелпс засунул бесценный документ в глубину внутреннего кармана своего сюртука.
– Мне неловко опять прервать ваш завтрак, но я прямо-таки умираю узнать, как вы его нашли и где он находился.
Шерлок Холмс выпил залпом чашку кофе и вновь занялся яичницей с ветчиной. Затем он закурил трубку и расположился в кресле поудобнее.
Фелпс застонал.
– Не знаю почему, – сказал он, – но я возлагал такие надежды на его возвращение. Однако вчера его рука не была перевязана? Что могло случиться?
– Вы ранены, Холмс? – спросил я, когда мой друг вошел в комнату.
– Вздор! Простая царапина по моей собственной небрежности, – ответил он, кивком здороваясь с нами. – Ваше дело, мистер Фелпс, безусловно, одно из самых темных, какие мне доводилось расследовать.
– Я опасался, что оно окажется вам не по силам.
– Весьма, весьма примечательное.
– Эта повязка свидетельствует о какой-то переделке. Вы не расскажете нам, что произошло?
– После завтрака, мой дорогой Ватсон. Вспомните, я тридцать миль дышал суррейским утренним воздухом. Полагаю, ответа на мое объявление о кебе не последовало? Ну, что поделать, нельзя же выигрывать всякий раз.
Стол был уже накрыт, и как раз когда я хотел позвонить, вошла миссис Хадсон с чаем и кофе. Через две-три минуты она принесла три блюда, накрытых крышками, и мы все трое сели за стол – Холмс, голодный как волк, я, полный любопытства, и Фелпс в глубочайшем унынии и депрессии.