Оглавление

Юрий Гордэ́н

Дополнительные материалы о романе, включая видеопредставление персонажей, доступны на авторской странице: https://ridero.ru/books/temnaya_dolina/

ТЁМНАЯ ДОЛИНА

В память об исчезнувшей экосистеме, в которой мне посчастливилось провести своё детство.

Глава первая

Перевалившись через перила моста, Авель Гросси уставился на поток, мчавшийся снизу. Вода манила его, воспламеняла детское любопытство. Ведь только она умеет так грациозно двигаться, и лишь она обладает пластичным телом живого создания, способным заворожить наблюдателя непостижимой магией пляшущих бликов. Эта странная тяга к ней препиралась со страхом, усмирявшим глупость и безрассудство, но не везде и не всегда.

Над головой ещё клубились тяжёлые тучи, а мозаичная россыпь цветастых домиков сиротливо куталась в сизую дымку. Цепляясь за скалы, они жались друг к другу, словно боялись просыпаться в тёмное море. Оно штормило, бросалось на скалы, пыталось смыть их с отвесных склонов. Авель оглянулся, вытер нос рукавом — хотелось есть. «Время обеда», — вспомнил «любимец взбалмошной Аты, выброшенной с Олимпа и ходившей за ним по пятам», как говорила Люсия мужу, сетуя на несносный характер сына. Желудок урчал, а рыжий поток, нырявший в тёмную пасть изогнутого пролёта, напоминал карамель. «Вот бы ещё заглянуть на пляж и посмотреть, как река борется с морем», — прошептал он, вспомнив, что в это время должен быть дома.

Июнь в тех краях — это ласковый бриз, свежесть зелени и серебристая гладь изумрудного моря. К этому времени берега покрываются цветущими бугенвиллиями и жасмином, а их аромат смешивается с солёным дыханием волн. Дожди случаются редко и, если приходят, то, словно лёгкий тюль, закрывают солнце лишь на мгновение. Но минувшей ночью природа нарушила вечный завет средиземноморского лета. На город обрушились ливни. По извилистым улочкам пронеслись бурлящие реки, а серебристая лента, бегущая с Апеннинских отрогов, внезапно сбросила дружелюбную мантию. Теперь это было нечто пугающее, лихо скользящее по античному руслу городского канала. Оно дико шипело и бешено билось о стены, проверяя на прочность массивную кладку.

Вытянув шею, Авель плюнул на спину свирепого монстра, но тот, игнорируя дерзость, продолжил нестись к Лигурийскому морю. Мальчик вставил ботинок в каменный завиток ограждения, сглотнул затаившийся страх и приподнялся. Положение казалось надёжным. Имитируя распростёртые крылья, озорник вскинул руки. Мистраль подхватил его, обдал лицо влажной взвесью и взъерошил волнистые пряди, чёрные, как вулканическое стекло Везувия.

— Потрясно! — воскликнул он и, прищурившись так, чтобы видеть только поток, представил себя альбатросом, реющим над бурлящей поверхностью.

— Я-а-а лечу! Я-а-а лечу!!! — закричал мальчишка, легкомысленно балансируя над клокочущей бездной.

Глава вторая

— Эй, малец, не свались! — кто-то схватил его за шиворот, предотвращая падение. — Ты что, недоношенный, совсем без мозгов? — прохрипел за спиной сиплый голос.

Он обернулся, сползая на тротуар и пытаясь понять значение незнакомого слова. Удаляясь, прохожий медленно обернулся и, сделав загадочный жест рукой, неспешно побрёл восвояси, оставив на память пугающий шрам на лице.

Придя в себя, озорник схватил перепачканный ранец и помчался по набережной, состязаясь с бурлящей рекой.

Река вскоре наскучила, и, пиная консервную банку, он пересёк бульвар, лавируя среди наносов, оставленных мутными водами.

— Хватит уже, сопляк! — осадил его резкий возглас, похожий на металлический скрежет ржавых навесов.

Отскочив от кирпичной стены и издевательски лязгая, банка скатилась к ногам Авеля. Он на мгновение замер и, машинально пнув её напоследок, поднял свои голубые глаза. Путь ему преградила высокая, худотелая тётка. На её угловатом лице застыла тень брезгливого ожидания. «Ведьма», — обожгла его мысль, едва он окинул женщину опасливым взглядом. Так он окрестил хозяйку закоулков, по которым каждый день возвращался из школы.

Консервная банка описала дугу в воздухе, ударилась о ствол дерева и рухнула женщине на голову. Это ошеломило его — к такому он был не готов. Побагровев от ярости, дворничиха оцепенела, но ненадолго. Очнувшись, обезумевшая тетка поменяла захват своих пальцев на древке метлы и, напоминая самурая с мечом, обрушила связку свистящих прутьев на перепуганного мальчишку. Инстинктивно пригнувшись, он почти успел увернуться. Удар пришёлся по спине, прикрытой ранцем, но силы размаха хватило, чтобы тонкие розги изогнулись и больно хлестнули его по затылку. Не удовлетворившись этим, с криками «ах ты мерзавец» она замахнулась снова.

Авель бросился в соседний проулок.

Прошмыгнув мимо окон полуподвальных квартир, мальчишка метнулся к выходу из переулка. Сырой узкий проход с тесными тротуарами не годился для бега. Соскочив на базальтовую брусчатку, он поскользнулся и растянулся во весь рост. Из-под чугунной решётки сточной канавы дохнуло в лицо нечистотами. Ладони вспыхнули от удара о камень, словно натёртые красным перцем, и от жгучей боли потемнело в глазах.

Когда он попытался подняться, получил второй удар по спине. Резко согнувшись, женщина схватила его за ухо и, выкручивая ушную раковину, медленно подняла ошарашенного мальчишку.

— Теперь ты запомнишь меня надолго. Я научу тебя уважать старших.

— Пустите! — захныкал Авель. — Я не хотел. Это вышло случайно.

— Умолкни, гадёныш, — прошипела она. — Где ты живёшь?

Стараясь спасти несчастное ухо, Авель вцепился в её запястье, но это почти не помогло. Жилистая, сухая, как вобла, тётка была слишком сильна для восьмилетнего ребёнка. Мальчик понял, что попал в серьёзную передрягу: если дело дойдёт до родителей, наказание будет суровым.

— Ай, мне больно! Отпусти меня!

— Говори, где ты живёшь!

— Я не знаю, я ещё маленький! Отпусти!

— Сначала к родителям. Веди меня. Живо!

— Сначала ухо… Я не могу так идти.

— Ладно, — зарычала она, хватая его за шиворот. — Топай, — толкнула она ребенка в сторону выхода. — А ну, посмотри на меня, — неожиданно впилась она в него взглядом. — Я знаю тебя, маленький негодяй, — вспыхнули её пепельные глаза. — Ты с улицы Сан-Себастьяна. Пойдем, я найду, где ты живешь.

Упираясь, Авель тщетно пытался вырваться, но она вытолкала его на соседнюю улицу, намереваясь тащить к родителям. Заметив развязавшийся шнурок, он нарочно наступил на него — и тут же упал.

— Что, стервёнок, ноги не держат? — её цепкие пальцы впились ему в воротник.

— У меня шнурки развязались, — буркнул он, бросив исподлобья протестующий взгляд.

— Не дури. Завязывай и вставай, — отпустила она его, выпрямляя нездоровую спину. — О-ох…

Авель вытер нос рукавом и принялся зашнуровывать обувь. Искоса поглядывая на мучительницу, он затянул узел и упёрся рукой в землю, собираясь подняться.

— Вы свою метлу забыли, — сказал он, тянув время.

— Не волнуйся, она никуда не денется.

На мгновение страх сменился любопытством. Он уставился на неё, словно это могло помочь. Непреклонная, она возвышалась над ним, как статуя Немезиды. Тонкие губы с узором мелких морщин, крючковатый нос хищной птицы. Подперев руками бока, Немезида смотрела на Авеля как на мерзкое насекомое.

— Вставай! — рявкнула она.

Мальчик приподнялся и, глядя ей за спину, произнёс:

— Ну вот… А говорили, что ваша метла никуда не денется. Разве не её несёт та синьора?

Попавшись на уловку, женщина обернулась. Авель тут же вскочил и бросился наутёк.

Примыкающий переулок вывел его на соседнюю улицу. Не оглядываясь, мальчик мчался, пока хватало дыхания. Переведя дух, он оглянулся — дворничиха не преследовала его. «Отстала», — выдохнул он с облегчением и направился к дому, всё ещё озираясь.

— Вот гадюка, — прошептал бедолага, прижимая ладонью горящее ухо, красное, как цветущий мак.

Прошмыгнув лабиринтами тесно сбившихся домов, Авель Гросси вынырнул на родную улицу. Она плавно поднималась в сторону Тёмной долины — так жители называли это ущелье. Там, в продолжении улицы Сан-Себастьяна, скрывалась la tenuta di Grossi, семейное домовладение. За последним домом с парадным входом, утопающим в цветочных горшках, городская дорога заканчивалась. Дальше тянулась узкая, извивающаяся тропа.

Глава третья

Стянув с плеч тяжёлый ранец, Авель с облегчением сбросил его на землю. Дыхание восстановилось, и, протерев рукавом пот со лба, он плюхнулся на скамью, пахнувшую древесной прелью. Кто и когда поставил её, Авель Гросси не знал. На заре его жизни она всегда была там и являлась частью его вселенной, а потому он любил присесть на неё, возвращаясь из школы.

Время обеда уже миновало, ведь дорога от scuola San Lorenzo della Riviera [1], занимавшая около получаса, в тот день отняла у него вдвое больше времени. Так выходило потому, что малец по дороге домой не мог пропустить ни одного закоулка, ни единого клёвого места. Что касалось игр за пределами имения, ему не дозволялось теряться из виду, отдаляясь от дома. Строгая мать установила пределы разрешённого расстояния, чтобы держать непослушного сына под наблюдением. Если он вдруг исчезал из её поля зрения, Люсия могла позвать его — и в этом случае он был обязан немедленно появиться. По этой самой причине маршрут от школы до дома был единственным промежутком свободы и возможностью делать всё, что хотелось.

Итак, по стечению обстоятельств это был его единственный шанс исследовать странности внешнего мира. Он казался странным в его глазах, потому что разительно отличался от райской идиллии Тёмной долины. Идиллия же эта почему-то закончилась, когда Авель Гросси впервые отправился в школу. Жизнь его разделилась на: «до» и «после». До — родители в нём души не чаяли. После — придирки, строгости и наказания. Много раз ему доставалось от матери за возвращение с опозданием, но, несмотря на это, он был не в силах сдержать своё любопытство и снова и снова возвращался непоправимо поздно.

Вскинув голову, он посмотрел на ветви, нависавшие над скамьёй. Розовевшие плоды кизила, близкие к созреванию, словно застывший ягодный дождь, пестрели на ветках кустарника. Сорвав несколько ягод, мальчик сунул их в рот. Их кислый вкус ему не понравился — он поморщился и выплюнул косточки: до спелых плодов оставалось ещё две недели. Мальчуган достал из кармана рогатку и, вложив недозрелую ягоду в кожеток, натянул жгут. Снаряд, пронзая листья, исчез в глубине зелёного царства. Вспорхнули с резкими криками сизые сойки и, огрызаясь, скрылись в густой листве соседних деревьев.

Сунув рогатку в карман, он шагнул к краю оврага, чтобы взглянуть на ещё один предмет своего интереса. Здесь, у самого входа в ущелье, горный ручей уходил в подземный тоннель, не дававший покоя его любопытству. Бросив во тьму булыжник и насладившись гулкими стуками камня, доносившимися из таинственной бездны, он неохотно двинулся дальше.

Взобравшись на арочный мостик, сложенный из жёлто-зелёного песчаника, мальчуган перегнулся через каменный борт, чтобы взглянуть на тёмное дно оврага. Там, загадочно поблёскивая и переливаясь всеми оттенками серого, журчала вода. Этот горный, весьма дружелюбный в недождливое время поток обладал магнетической властью над Авелем Гросси. Редко бывало так, чтобы мальчик смог удержаться и не спуститься туда для его изучения. Но сейчас было не до того, и, вздохнув, Авель отправился дальше, пытаясь замедлить время, неумолимо приближавшее его к наказанию. Проходя по тропе, затенённой нависшими над головой ветвями, он с тревогой посматривал вглубь живого тоннеля, думая о неизбежности разговора с матерью. Чтобы отвлечься от гнетущих мыслей, Авель глазел вокруг, созерцая свой удивительный мир.

Вдоль ручья обитало эдемское разнообразие жизни, манившее мальчика в свой загадочный мир: пышные заросли бузины, лопухов и хвоща служили убежищем для разного рода живности. Пройти мимо было немыслимо: змеи, жабы, ярко-зелёные лягушки и огромные богомолы — всё это было предметом его любопытства. Тропинка то поднималась, то опускалась почти до самой кромки воды, повторяя изгибы отвесного склона. Огромные валуны, поросшие мхом, расселись повсюду, где только могли. Остальное пространство захватили деревья. С их тяжёлых ветвей сонливо свисали лианы.

— Авель! — неожиданный голос соседки оборвал тонкую нить его детских фантазий.

— Добрый день, синьора Долли, — ответил он исподлобья, спеша пройти мимо.

Его и без того терзало чувство вины, из-за чего не возникало желания смиренно выслушивать её увещания. Но она не могла пропустить молча мимо себя никого из соседей — тем более этого мальчика.

— Твоя мать искала тебя и ждёт дома с розгой, — предупредила она. — Спеши скорее и не задерживайся. Люсия только что была у меня и сказала, что ты несносный ребёнок, — бросила она ему иронично вдогонку. — А каким должен быть ребёнок в его возрасте? — проворчала она уже себе под нос, когда годы и одиночество напрочь избавили её от последних остатков строгости.

Дом этой весёлой старушки с озорным чувством юмора приютился по левому склону. На пути вглубь ущелья он стоял первым, а потому проскользнуть незамеченным удавалось редко кому. Эта почтенная женщина отвела себе роль хранительницы того цветущего сада, что скрывался внутри. Никто из соседей, живших в глубине долины, не мог проследовать мимо и избежать вопросов, касавшихся семейного благополучия.

Она была вдовой уже многие годы, и, кроме дочери, жившей где-то в Южной Италии, её редко кто навещал. Одиночество и изоляция от городского общества оказались, пожалуй, главными причинами её излишнего любопытства к жизни соседей. Она знала всё обо всех в Тёмной долине. Её маленький живописный домик, сложенный из природного камня, уютно устроился на природной террасе. В тени замысловатых ветвей старого граба он выглядел сказочно. Потемневшие стены с тыльной стороны оделись тёмно-зелёным плющом, а черепичная крыша покрылась лохматым мхом. К дому вела дорожка, мощённая сланцем, которого там имелось в изобилии. Синьора Долли владела ухоженным садом. Ветви его деревьев свисали над проходившей мимо тропой, давая возможность стащить какой-нибудь спелый фрукт. Пожилая вдова питала симпатию к Авелю и искренне о нём беспокоилась. Дочь вдовы и мать мальчика были подругами детства.

Виллеты там не теснили друг друга, как за пределами этого рая. Между ними простирался дикий лес и довольно большие пространства. Это давало возможность уединённого проживания тем немногим семьям, что нашли свой приют в гостеприимных объятиях Тёмной долины. Почему тёмной — никто не знал, ведь долина была орошаема солнечным светом и бурлила жизнью во всех её проявлениях. Тёмной она лишь казалась извне — по вине вездесущей тёмно-зелёной хедеры и серой мглы, возникавшей там в дождливое зимнее время. А может быть, тёмными были её обитатели в представлениях тех горожан, что проживали поблизости. Как бы то ни было, в этом лесном раю на крутых горных склонах приткнули свои жилища восемь семей, чьи ещё недалёкие предки нашли здесь убежище в смутные времена двух прошлых столетий.

Остался последний отрезок пути. Он сбавил шаг и посмотрел на свои ботинки. Покрытые подсыхающей коркой бежевой глины, они шелушились грязными струпьями. Где и как он нашёл эту липучую грязь, он уже и не помнил. Штаны тоже оказались не в лучшем виде. И с этими досадными свидетельствами непослушания ему предстояло явиться домой. Надо было немедленно что-то сделать, прежде чем это увидит мать. Проливные дожди хорошо пропитали землю: она сочилась влажными испарениями, пахла глиной, травой и ещё — приключениями. Это усложняло задачу: изучить все интересные окрестности и при этом явиться домой в надлежащем виде.

На том участке тропа опускалась до уровня серебристых вод, тихо скользивших по ребристому руслу. Авель спустился вниз и очутился у небольшой полукруглой чаши глубиной не более полуметра. Такие попадались на всём протяжении и местами шли одна за другой в виде зеркальных маршей. Его школьная форма пребывала в таком состоянии, что самым разумным было бы погрузиться в воду целиком, как в ванну, и так отмыться. Мать поверила бы, что непутёвый сын свалился в ручей, и лишь отчитала бы его. К его несчастью, он до этого не додумался и стал счищать грязь со штанов скомканной веткой папоротника, окуная её в воду. Липкая глина лишь сильнее втиралась в ткань — и в конце концов он оказался ещё и насквозь промокшим. Пришлось ждать, пока подсохнет одежда, а тем временем у него появилась возможность более тщательного знакомства с этим местом.

Солнечные лучи, пронизывавшие прозрачную воду, открывали всё содержимое бассейнов. Их и без того глянцевую поверхность продолжали упорно полировать водомерки. Две испуганные лягушки прыгнули прямо в центр, на мгновение испортив их труды. Переливающаяся серебристая лента, поющая мелодичным журчанием маленьких колокольчиков, перетекала из верхних чаш в нижние. Множество мерцающих отражений света и тени завораживали взгляд маленького мечтателя. Только такой юный натуралист, как он, мог находить во всём этом непостижимый для взрослых источник ни с чем не сравнимого счастья.

Береговые склоны этой экосистемы облюбовали членистоногие — пресноводные крабы, некогда обитавшие в горных ручьях. Выкапывая небольшие норы, они складывали у входа в своё убежище комочки мокрого грунта, формируя нечто, похожее на ласточкино гнездо. Закончив работу и деловито расставив в стороны клешни, они располагались у входа и начинали пускать пузыри.

На дне одного из бассейнов красовался увесистый плоский камень. Авелю показалось, что он различает на нём какую-то надпись. Приблизившись, мальчик попробовал рассмотреть её, но сквозь толщу воды не мог прочитать.

С большой неохотой Авель оставил своё занятие и стал пробираться наверх, лавируя меж кустов диких лилий. Выбравшись на дорогу, малыш подобрал свой неопрятный ранец и направился к дому. Кот Самсон, облюбовавший арку над входом во двор, бросил тревожный взгляд на мальчишку. В его зелёных глазах затаилась ухмылка: «Ох и достанется же тебе сейчас от Люсии».

[1] Общеобразовательная школа Сан-Лоренцо (итал.).

Глава четвертая

На следующий день Авель Гросси проснулся с рассветом. Желая как можно скорее окунуться в свой восхитительный мир, он не хотел оставаться в постели. Родители спали: был обычный воскресный день, когда они по привычке вставали позже. Это обстоятельство не позволяло ему покинуть койку — по обычаю они поднимались первыми. Он ворочался, не зная, чем себя занять. Пружины старой кровати противно скрипели, озвучивая его нетерпение, и в конце концов разбудили мать.

— Почему ты не спишь? — прозвучал сонный голос Люсии из родительской спальни.

— Не хочу, уже проснулся, — произнёс он почти шёпотом, боясь разбудить отца.

— Поспи ещё. Сегодня воскресенье, тебе не идти в школу, — попыталась она угомонить сына.

— У меня каникулы, и даже завтра не нужно в школу, — поспешил возразить мальчишка.

Мать ничего не ответила, продолжая дремать.

— Мам, я хочу встать, — не унимался он, вновь разбудив её, но теперь уже себе на беду.

— Зачем? Что ты собираешься делать в такую рань? — спросила она, заглядывая в дверной проём его комнаты.

— Хочу поиграть в саду, — оживился он, осознав, что всё же вынудил мать подняться.

— Что там случилось? — послышался голос отца из спальни.

— Этот невыносимый ребёнок рано встаёт, когда ему не надо идти в школу, но, когда надо, его не поднять, даже стреляя из пушки, — сказала Люсия мужу и пошла одеваться.

— Ну пожалуйста, можно мне встать? — бросил ей вдогонку Авель.

— Какой упрямый! — не выдержав, она вышла из спальни, застёгивая на ходу халат. — Ну вставай, иди умываться.

Мать, уже забывшая субботние проделки сына, вдруг снова вернулась к ещё не угасшему недовольству:

— Вчера опять пришёл домой грязный, как поросёнок! — повысила голос Люсия. — Поставь кастрюлю с водой на плиту, нагрей её и выстирай свой школьный мундир с мылом и щёткой. Это тебе в наказание за вчерашнее. Понял?

— Да, мама, — понуро выдохнул мальчик.

Теперь ему не хотелось вставать, но выбора уже не было. Он тяжело вздохнул, проводив разозлённую мать недовольным взглядом.

— И хорошо заправь постель, — строго добавила женщина, направляясь на кухню.

— Вот оса жгучая, — шепнул он ей вслед, отметив блеснувший атласными бёдрами халатик, затянутый на осиной талии.

Позже, за завтраком, вновь вернулись к вопросу о его вчерашних приключениях. С тех пор как Авель пошёл в scuola elementare, мать была с ним особенно строга. Отец, напротив, многого не требовал и старался смягчать её чрезмерные наказания. От Люсии, проницательной матери, не ускользал ни один признак его тайных проделок. Пристально посмотрев на сына, она догадалась, что вчера что-то случилось, и не могла оставить этот вопрос невыясненным. Пытаться её обмануть было немыслимо — от неё не мог ускользнуть ни один момент его жизни. Как ни пытался он иметь хоть какие-то личные тайны, мать неизменно старалась их раскрыть и держать под контролем.

— Куда ты вчера снова залез? — строго спросила она.

Он с трудом проглотил кусок пирога, застрявший в горле, и виновато взглянул на неё.

— Ну, рассказывай, — сказала она, не отводя пронзавшего взгляда угольных глаз.

Мать казалась ему самой красивой женщиной на всём белом свете. Отец был с ним полностью солидарен. Она действительно обладала редкими внешними данными: высокая, грациозная, с аристократически правильными чертами лица античной богини.

«Бриллиант, случайно выпавший из испанской короны и закатившийся на осколки Римской империи, — говорил Альбано. — Италия должна выплачивать ей грант за особый вклад в генофонд страны».

Отхлебнув кипяток из белоснежной кофейной чашки — который она цедила непостижимым для сына образом, несмотря на температуру, несовместимую с уязвимостью человеческой плоти, — Люсия продолжила:

— Я жду объяснений, Авель.

С каждым месяцем учебного года ему становилось всё труднее находить с ней общий язык. Она не умела быть ему другом, а это не располагало ни к откровенности, ни к ожиданию понимания. По мере взросления психологический барьер между ними непрерывно рос. На подсознательном уровне мальчуган понимал, что мать с ним слишком сурова и несправедлива, но выразить свои чувства не мог — в силу возраста, небогатого опыта и простого непонимания, как это можно сделать к пользе для обоих. Так и усугублялась проблема их отношений. Казалось, лишь некое третье лицо могло бы сыграть роль посредника между ними.

— Посмотри, — обратилась она наконец к мужу. — Кто-то ему вчера оторвал ухо. Оно до сих пор красное, как помидор.

Отец поднялся из-за стола и подошёл взглянуть.

— Да, действительно, — наклонил он голову сына, стараясь разглядеть.

— Останется теперь лопоухим! — вынесла вердикт Люсия.

Испуганный Авель прижал ухо ладошкой. В школе дразнили детей с оттопыренными ушами. В голове зазвучало: «Лопух, лопух!»

— Люсия! — одёрнул её Альбано, садясь обратно за стол. — Он мальчишка. Чего ты ждёшь от него? Думаешь, он будет сидеть у твоей юбки? Тогда следовало рожать дочь.

— Я хочу, чтобы он сидел дома и не шатался там, где не следует! Хочешь, чтобы из него вырос преступник?

— Ну, сразу преступник… Не сгущай краски. Мальчишка просто растёт, и не может быть такого, чтобы он нигде и никогда не нашкодничал.

— Рассказывай, Авель, во что вляпался на этот раз? — спокойно продолжил он, обращаясь к сыну.

Делать было нечего, и он рассказал о своих неприятностях и о том, от кого получил рваное ухо. Отец, узнав о таком обращении с сыном, вскипел от негодования и собрался идти на поиски той дворничихи.

— Я знаю эту ведьму и где она живёт, — прорычал Альбано.

Строгая Люсия не одобрила этого и возразила:

— Ну и что ты ей сделаешь?

— Пойду и дам ей по морде!

— Ты с ума сошёл? Она женщина. Тебя привлекут за это.

— Я не в этом смысле. Я его отец, а ты мать — и только у нас есть право его наказывать. Я должен поставить её на место и сделать так, чтобы эта безумная никогда больше не прикасалась к нашему сыну. Иначе я ей ноги повыдёргиваю.

— Он огрел её банкой по голове, — Люсия кивнула в сторону сына, едва скрыв улыбку. Теперь ситуация казалась ей почти комичной. — Завтра, когда будешь идти на работу, найдёшь её и спросишь. В конце концов, мы не знаем всего: сорванец мог и навыдумывать.

Отец посмотрел на Авеля и облегчённо вздохнул. Поморщившись от мысли, что ему придётся встретиться с этой «звездой района», он наконец огласил решение:

— Ладно, достаточно на сегодня мусолить это.

— Чтобы больше не шлялся по этим улицам! Ты понял? — строго пригрозил Альбано.

— Да, папа, — сконфуженно опустил глаза мальчик.