Оглавление

Дуняша-гадальщица

Холодной порой, когда молодая метель достает ажурные серебристые наряды, а ее друг — мороз не пропустит ни одного путника, пока не натрет ему нос и щеки докрасна, при тусклом свете просыпающегося солнца с пустым мешком в руках, но полными карманами зерна, пробиралась по заснеженной дорожке, юная девушка — Дуняша.

— Вот дойду до края деревни, узнают, что я тоже могу, а не только Мишка. Ишь! Половину он, видите ли, вчера нащедровал. Ничего! А я одна! Да так засею, что полнешенький мешок притащу, и еще в карманах конфет до краев заработаю. Покажу этим посевателям!

Осторожно проходила вдоль двора одинокой старушки — бабы Веры, которую деревенские парни и мальчишки побаивались, а Дуняшины подружки и вовсе обходили стороной. Взрослые люди говаривали — оттого она одинокая, что с тайными силами общается. Или в церковь слишком часто ходит или со тьмой якшается, да книги старинные читает, но точно никто не знал.

Девушка протопала мимо колодца, в который прошлым летом упал крот, а дно так и не стали чистить, оттого он стоял заброшенный и походил на снежного великана. Еще вчера вечером бросали они на этом же месте с подружками валенок через левое плечо, в надежде, что носок его укажет на двор суженого. Но к несчастью Дуни, именно, когда пришел ее черед, закинула она его так, что, чуть не вывихнула себе руку, а носок валенка, почему–то указал в сторону родительского дома, а вовсе не туда, куда хотелось девушке. Поэтому перед сном, решила повторить гадание и спрятала под подушку кусок хлеба, в надежде рассмотреть во сне суженого. Но, ничего ей не приснилось, поэтому решилась действовать сама, прямо с этого утра.

На хруст морозного снега у двора Ерофеича — деревенского торговца, не отозвалась злющая собака Чернушка.

«Видно, замерзла, и носа из будки не показывает» — подумала Дуня, вглядываясь в щель забора.

За краем улицы виднелась белая простыня поля. На гладком снегу изредка проглядывались черные земляные комья, словно хлебные крошки на праздничной скатерти, что накрывала на стол мама.

— С этого двора и начну, — направляясь к забору, шептала Дуняша.

Отворила калитку и вошла. Однажды бывала она здесь, на окраине деревни, еще с прежними хозяевами. Да переехали они в город, а сейчас в доме поселились совсем новые, незнакомые люди.

«И не думала, что одной так страшно, — размышляла девочка, — в прошлом году, щедровали как нужно. Со звездой, мешками и ватагой ребят. А посевать и не позвали меня. Теперь всем докажу!»

Отряхнулась от пушистого снега, сняла рукавицу и постучалась. За окном появился бородатый мужик. Увидев девочку, нахмурился и направился к сеням.

Дуняша набралась храбрости, заполнила рукавицу зерном и мысленно пропела, чтобы не забыть:

«Сею, сею, посеваю

Овсом, пшеницей, рожью,

Милостью божью!

На крутой творожок

Пастуху на пирожок!»

Дверь отворилась и вышел хозяин дома.

Дуняша раскрыла рот, чтобы начать поздравлять, но мужик, прищурившись проговорил:

— Это еще что за новость эдакая прибыла?

Девочка оторопела, но улыбаясь ответила:

— Пришла поздравить, пустите в дом, буду засевать и хозяев поздравлять!

За спиной хозяина появилась хмурая женщина, а в окошке уже торчали дети, во все глаза рассматривая незваную гостью.

— А ну! Бегом к мамке! Эка невидаль, чтобы девка засевала, не будет такого в моем доме! — гаркнул хозяин.

Дуняша попятилась, отчего рукавица наклонилась и из нее посыпалось зерно, прямо на снег.

Хозяйка покачала головой и скривилась:

— Ой что творит! Глядишь и весь год урожаю не видать! Говорила я тебе Федор, не гневи Бога, продай кобылу подешевле, все равно бы издохла, а теперь, вишь, что творится, первая гостья наша — девка! Ой что будет, что будет, — хозяйка ушла в дом, хватаясь за голову.

Дуняша постояла немного, пожала плечами, затем развернулась и вышла из двора.

За забором усилилась метель, завывая и подталкивая в спину, словно требуя от девочки, вернуться назад, домой.

Из соседнего двора, выходили трое парней с красным, завязанным в узел рукавом от рубахи, до краев набитым зерном.

Сквозь пургу Дуня услышала колкие насмешки, видать предназначенные для нее.

— Ну раз нельзя мне первой — буду второй! — направляясь за забор двора, где уже побывали засеватели.

Из будки послышалось грозное рычание, но вылезать на мороз, обитатель конуры не решился, поэтому Дуня прошла свободно, прямиком к высокому крыльцу. Снова напомнила себе слова из Посевалки и громко постучалась в тяжелую дверь.

На порог вышел Ерофеич, невысокий, сутулый мужичок, с седой головой и короткой бородкой. В деревне многие его недолюбливали, хотя хозяин он был первоклассный, все у него ладилось и в быту и торговле. Каждую неделю ездил он в город на базар, имел свою лавку и даже наемного продавца. Лишь с семьей ему не повезло, первая жена померла давно, оставив малого сына, да и тот, как подрос, прославился в деревне слишком уж свободными понятиями о жизни.

Ерофеич скучно поглядел на Дуняшу и спросил:

— Чего тебе деточка?

Дуня, пытаясь улыбнуться, ответила:

— Дяденька, я засевать к вам! С Новым годом поздравлять!

Ерофеич вздохнул и тоже улыбнулся:

— Сама придумала? Или пошутить, кто отправил? — выглядывая из дверей по сторонам.

— Сама я дяденька. Пустите в дом? — хлопала ресницами Дуняша.

— Веселая ты девчушка, как я смотрю! Да разве ж ты малец? Иль не знаешь, что сеять девчонки не ходят?

Дуня опустила глаза и вздохнула.

— Ну погоди, погоди. Сейчас я, — Ерофеич скрылся за дверью и спустя пару мгновений вернулся с мешочком. — На вот, держи, только не рассказывай никому, а то бабы мигом разнесут, что Ерофеич засевальниц принимает. Не положено это, понимаешь? Не положено, непорядок. Ну давай, давай, — и закрыл дверь.

Дуня держала наполненную зерном варежку, а во второй руке мешочек с подарками. Плакать совсем не хотелось, как в прошлом дворе, но мысль о провале мероприятия, и о том, что придется идти домой, признав поражение перед соседом — Мишкой, не покидала ее.

— Что же мне теперь? Э нет, я так просто не сдамся, — громко проговорила вслух Дуняша, отчего загремела тяжелая цепь рядом с будкой. Почти сразу же лохматая Чернушка выскочила наружу, быстрыми скачками направляясь к девочке.

Дуняша спохватилась и бросилась в сторону забора, на выход, но собака оказалась проворнее. Подбежав вплотную, резво кинулась, схватив девчушку за край тулупа. Девочка упала в сугроб, а Чернушка с ревностным рыком принялась трепать ее что есть сил, видимо, пытаясь таким образом немного отогреться.

На шум выбежал сын Ерофеича. Молодой хозяин оценил ситуацию и сразу же принялся оттаскивать злющую собаку, но та категорически отказывалась отпускать добычу и трепала еще крепче одежду девчонки.

— И как тебя только угораздило, так близко к ней подойти?! Не видишь, дорожка протоптана, по ней и нужно ходить, цепь туда не достанет! — возмущенно произнес парень.

Дуня встала и отряхнула тулупчик, на котором, ближе к колену просвечивалась рваная дыра размером с крупный кулак.

— Ой! И что мне теперь будет! — ревела, растирая мокрые глаза кулачками.

Постепенно успокоилась и из-под лба глянула на парня. Еще летом она заприметила его, когда купался он с друзьями на местном пруду. Дуня в тот день плела венки с подружками на цветочной поляне, а мальчишки ныряли и все задерживали дыхание под водой. А он так старался, что победил всех своих соперников. С того времени Дуня изредка думала об этом избалованном папкой мальчугане, но пыталась остановить мысли и заняться каким–нибудь полезным делом на дворе. Правда, мысль возвращалась снова и снова, зажигая внутри сердца странную теплоту.

По справедливости сказать, и сегодня решилась она идти засевать, только из–за него. Что-бы попасть во двор к Ерофеичу. Знала, на что идет, ведь не пастух она и не мальчишка, чтобы засевать. Понимала, что гнать будут и смеяться, только убедила себя, что манит ее не огонек в сердце, а желание доказать, какова она есть. Напустила упрямства и отправилась! Возле собаки она прошла ближе, чем положено, лишь в надежде, что ее спасут, помогут, ждала, именно его, сына хозяина — Борьку.

Дуня стояла со льдинками на щеках и не могла больше проронить ни слова, опустив взгляд. Не понимала, как же продлить этот волшебный момент рядом с ним.

Совсем не хотелось возвращаться домой, ведь скоро он уйдет, и тогда придется принять поражение. А в ее спальне не нужны будут: ни зерно, ни мешочек с конфетами, а захочется только тихо плакать, уткнувшись в подушку.

— Борь! Передай отцу благодарность за подарок… пойду я, — развернулась в сторону ворот.

Боря в ответ усмехнулся и за Дуниной спиной послышался грохот хлопнувшей двери.

Шла по улице. Из двора во двор с песнями бродили веселые компании. В сердце смешалась горечь и ликование, на дне души скреблась когтями обида, но почему-то, где–то вверху ее парила необъяснимая радость, от которой хотелось летать, порхать и кружиться над непротоптанными свежими сугробами.

Очнулась от оклика, больше похожего на скрип колес у телеги, что часто смазывал дегтем, сосед — дед Панас.

Оглянулась и снова услышала скрипучий голос:

— Дуняшка! А Дуняшка? Сюда иди милая, сюда, за забор!

Девушка не верила своим ушам, голос шел из-за забора бабы Веры, той самой, от которой шарахалась вся ребятня.

— Заходи, глупенькая, есть у меня что-то для тебя! — снова проскрипел голос.

Дуня подумала:

«А вот возьму и пойду! Ерунда — это все, что про нее говорят. Бабулька как бабулька».

И вошла внутрь. Весь двор оказался устлан толстым слоем снега, даже пустая собачья будка утонула в нем по самую крышу. В сугробе, по пояс стояла пожилая женщина.

Старушка обратилась:

— Милая. Не поможешь старухе? Вот, завалило все. Не пройти даже в сарай за дровами.

Девочка сразу же согласилась, заинтересовавшись предложением.

Подумала:

«Вдруг она позовет в дом, тогда узнаю, что там у нее такого необычного, отчего ее сторонятся!»

Уже через час, в домике старушки лежала стопка дров, а двор словно обновился и похорошел с очищенными дорожками.

Внутри, на стенах домика висели иконы, образа, складни и горящие лампадки. Маленькие и большие лики смотрели прямо на Дуняшу, как та, уставшая, сидит у потрескивающей печи и потягивает травяной чай из глиняной кружки.

В самом углу, у стены, лежали еловые ветки, с диковинными украшениями на них.

— Бабушка? Кто же вам все это смастерил, можно мне посмотреть? — спросила девочка, поглядывая на необыкновенные игрушки и поделки.

— Не только можно, а полагается взять тебе одну, в подарок. Хорошо ты внучка потрудилась, очень я тебе благодарна! А кто делал? Раньше мой муж, а теперь я продолжаю в память о нем.

Дуня подошла к ароматным еловым веткам и взяла статуэтку удивительного животного. Оно больше походило на вола или быка, а по телу у него располагались широко открытые глаза, словно животное видело больше, чем можно себе вообразить. Затем она нежно провела пальцами по деревянной птице, которая держала крупный свиток в когтистых лапах. Но, больше всего ей понравился благородный лев, необыкновенность его заключалась в том, что у него на спине выросли солидные крылья, словно у птицы. А в пасть уходило глубокое темное отверстие.

— Бабушка, а зачем это у льва пасть глубокая, это игрушка или копилка такая? — спросила девочка.

— В пасти у него тайничок, где можно хранить заветные желания! — да ты сама посмотри.

Дуняша пригляделась и заметила за острыми клыками маленький свиток бумаги. Вытащила его, развернула и прочитала строку закорючек вслух:

— Прошу, очень мне нужно прогреть дом, уже неделю не могу добраться до сарая, замерзаю.

Девочка уставилась на бумажку, затем на крылатого льва, и раскрыв рот повернулась в сторону бабушки.

— Да как же? Ведь я… вам сама… только что почистила, а это вы… когда успели написать? — растерялась девочка.

— Все хорошо внучка, не волнуйся ты так! Бери себе льва в подарок. Только запомни, желания обратного хода не имеют, не обожгись. Старайся быть мудрой перед тем, как просить! Особенно когда на сердце скребет обида.

Дуняша летела домой словно на крыльях, не помнила она, как пробралась в свою комнатку незамеченной, не знала, когда утихла метель и на дворе стемнело, а на небо вышел ясный месяц.

Мысли крутились вокруг Борьки и крылатого льва:

«Попробовать или нет? Вдруг я неправа и станет только хуже? А что, если он меня, итак, полюбит? Не сделаю ли я ему вреда?»

Вскоре мысли утихли, и Дуняша мирно уснула.

Тревожно спала и ворочалась. Во сне гналась за ней Чернушка, разрывая в клочья одежду. Затем отчитывала Дуню сварливая баба из крайнего двора и требовала продать как можно дороже кобылу на базаре. Под утро объяснялся ей в любви Борька, но лишь протянул он губы в поцелуе, и Дуняша закрыла глаза в ожидании, как одел он мешок ей на голову и громко захохотал.

Открыла Дуняша глаза, а на лице и правда мешковина. Закричала с перепугу и брыкаться начала, сбросила с себя мешок, а у кровати стоит Мишка-сосед и обхохатывается, держась за живот.

— Ха–ха–ха, ой прости, что так разбудил, только удивила ты нас, и как тебе это удалось? Вчера мешок наполнить? А Дунька? Мы с твоей мамкой и представить не могли! Сделала, что обещала! Удивила!

Мама стояла рядом и одобрительно кивала, а на столе лежало содержимое этого мешка, целая гора конфет, баранок, сладостей, домашних булок и копченого мяса.

Дуня затряслась от удивления.

— Да как же? Ведь я вчера вернулась почти с пустым… — только и смогла проронить.

Подумала еще и ее сразу же осенило. Встала с кровати и принялась рыться в конфетах. Но, не найдя ничего, продолжила искать под подушкой. И лишь только в перине обнаружился крылатый лев, с которым вечером и заснула. В пасти у него торчала небольшая свернутая в свиток бумажка. Развернула ее и прочла тот же корявый почерк старушки:

«Прошу у Тебя, чтобы Дуняше не зря ходить на засевание, мешок у нее пустой совсем!»

Девочка открыла рот от удивления и захлопала ресницами:

— Во-от оно что-о-о! Рабо-о-отает! Чудеса-а-а! — прошептала девочка и сразу же, громче добавила, — Мам, а знаешь? Та старушка, что возле Ерофеича живет, она не такая и страшная, как рассказывают.

Весь следующий день Дуня размышляла о заветном желании, но не знала, как поступить, поэтому решила спросить у мамы совета:

— Мам, а ты вот с папкой, когда познакомилась, вы сильно друг друга любили?

— А как же дочка. И сейчас души не чаем друг в друге, вот приедет он из лесу, сама у него спросишь, — ответила мама.

Вечером был разговор с отцом.

— Понимаешь доча, любовь она разная. Один любит, а скрывает, не может показать свои чувства, а иная, наоборот выпячивает, а у нее и капельки любви нет, только деньги или другой интерес, — размышлял вслух отец, — только у настоящей любви всегда есть признаки — она все переносит, не завидует, она терпелива и покрывает недостатки другого, готова принести даже жертву если нужно.

Следующим утром девочка написала записку и вставила в пасть льва.

Целую неделю совсем ничего не происходило, Дуня даже сходила ко двору Ерофеича, проверить не случилось ли чего. За забором, Борька, как обычно помогал отцу, рубил дрова, а тот складывал свой товар в сани, для очередной ярмарки. Не решилась позвать парня и вернулась домой.

— Может, я что не так делаю? Попробую другую записку вставить, вдруг получится? — размышляла вслух.

«Прашу, разреши мене узнать мое будущее, лет через десять, какой я буду, палучица у миня, то, о чем мичтаю?!» — написала и заменила старую бумажку на новую внутри пасти льва.

Сразу же мама позвала во двор и попросила принести воды из колодца с соседней улицы. Пока Дуня возилась с ведрами, совсем забыла о льве, о просьбе. Тащила полнешенькое ведро до краев, еле шла по протоптанной дорожке, по зимнему деревенскому саду. На ветках еще висели крупные ягоды рябины, а ближе к вершине деревца, прыгали снегири.

— Какая же красота под снегом мерзнет! — подумала и потянулась к ягодке. В тот же миг, не удержавшись на дорожке, поскользнулась и шлепнулась прямо на лед, ведро тоже полетело кувырком, окатив Дуню морозной водой с ног до головы.

Пришлось вернуться к колодцу. Набрала полное ведро, а пока шла назад продрогла насквозь, даже волосы покрылись инеем, а одежда встала колом.

Уже к вечеру Дуняша слегла, ни горячий чай, ни припарки, что делала мать, не помогали, знобило и трясло от сильного жара. Все звала она Борьку в бреду, пока не уснула.

В глазах плыло, сквозь мутный туман заметила, как кто–то рядом ласково гладит ее волосы, приоткрыла глаза и узнала старушку — бабу Веру.

Хотела привстать, да сил не осталось.

— Ну вот и свиделись, моя хорошая, сейчас все тебе покажу, чего искала! — проскрипела старушка.

Бабушка качала головой:

— Я предупреждала, когда просишь, чего, обдумай все хорошенько, так ли это тебе нужно, на пользу ли? Когда в одном месте прибудет, в другом обязательно убудет!

— Давай вместе почитаем твою первую просьбу.

«Прашу устроить все с Борей, чтоб он также ка мне атнасился, как я к ниму».

Слава Богу, ты просила ничего точного, а потому Борька сейчас стесняется подойти. Только тайно вспоминает о вашей встрече, как он спас от Чернушки тебя.

Старушка посмотрела в глаза и добавила:

— Только не для тебя он! Этот паренек как камень, что годится для обтачивания! Да ты не поймешь, пока не увидишь, потерпи… — А по второй твоей просьбе, ты попала сюда. Знать будущее всегда болезненно!

Дуня приподнялась и заметила, что лежит она в своей домашней кровати, а на траве, под высоким деревом, на котором шевелятся зеленые листья, а старушка сидит на пеньке, рядышком.

Дуня даже ощупала траву:

— Ух, как настоящая!

Бабушка улыбнулась и указала рукой вдаль. Там, у деревца стоял невысокий ветхий домик, внутри которого что–то происходило, даже издали слышался шум.

Теперь пойдем, — баба Вера взяла девочку за руку, и они подошли ближе.

Дуня заглянула в оконце. Внутри стояли две трухлявых лавки и стол. На грязной скатерти валялся огрызок хлеба и опрокинутая бутылка. На печи шевелились две головы: одна — девицы с опухшими веками и грязными жидкими волосьями, вторая — небритая морда, тоже припухшая, морщинистого постаревшего Борьки. Эти двое страстно целовались взасос, катаясь в обнимку по грязной печи.

— Бабушка, да что же это… — побледнела Дуняша.

— Смотри, все сама поймешь, — ответила старушка.

Издали к домику топала сутулая баба, замотанная в платок. Тащила она коромысло с двумя тяжелыми ведрами. Зашла в дом и поставила ведра на скамью, вытерев лицо рукой. К ней немедля подбежали двое замурзанных ребятишек и бросились пить, заглатывая воду прямо из ведер.

— А–а–а приперлась? Накрывай уже на стол, жрать пора. Все шляешься! — хриплым голосом крикнул Борька с печи, натягивая рубаху на голое тело.

Баба в платке поглядела на него и перекрестилась, затем разломила кусок хлеба, разделив между детишками, и отправила их на двор.

— Хоть бы детей постеснялись, нелюди! — прошипела баба.

— Ниче, скоро сами разберуть, чего и кто! А ты знай свое дело, щи да хозяйство, ответил мужик, слезая с печи.

Вытащив здоровую бутылку из-под стола, налил до краев в мутную стопку, выпил и смачно крякнул:

— Кхе–а–а–а! Та–ак, Лизавета, слезай! И тебе пора!

Лизавета вяло сползла и стала одеваться, не стесняясь хозяйки дома. Мужик налил ей, она тоже крякнула и пошатываясь поплелась на улицу, одеваясь на ходу.

Дуняша наблюдала за всей этой сценой, щеки ее горели от стыда и неприятного удивления. Она совсем не понимала, что же здесь происходит. Единственного, кого она смогла узнать, был — Борька, только он значительно исхудал, зарос и казался совсем непривлекательным, противным мужиком, от которого хотелось бежать как можно дальше.

— Бабушка, можно мне назад вернуться, не хочу его таким видеть? — обратилась Дуня.

— Нет, внучка, обратного хода уже нет. Сейчас поймешь, смотри, — ответила старушка.

Морщинистая баба копошилась в ящике, вытаскивая остатки еды из шкафчика, чтобы накормить Борьку. Тот наливал себе стопку за стопкой и бормотал, что-то совсем несвязное.

Баба подняла тяжелый чугун, а мужик схватил ее за платок и сорвал, бросив на пол, крикнув, что-то очень обидное. Чугун упал, рассыпав содержимое по полу. Тут-то Дуняша и заметила у бабы в мочках ушей, крошечные сережки, что ей самой, в прошлом году подарил любимый отец, на Рождество.

Она не верила своим глазам. Баба растирала кашу тряпкой по полу, а слезы молчаливым ручейком капали вниз. Что-то знакомое ей показалось в движениях хозяйки дома, в волосах и фигуре. Но как Дунины сережки могли попасть к этой измученной жизнью женщине?

— Бабушка Вера? — только и смогла произнести девочка.

— Ты сама все поняла, — опустила взгляд старушка.

Теперь пройдемся немного.

Дуня шла, подавленная, не понимая, за что ей такое будущее, жалела она, что связалась с этой старухой, а горечь жгла сердце как ледяная вода из ведра.

— Отбрось плохие мысли, у тебя еще многое впереди, внучка. Сейчас ты пережила урок и будем надеяться поймешь его и осмыслишь. А теперь снова, смотри да слушай! — хитро улыбнулась старуха.

За кустами камыша сидел молодой, симпатичный рыбак, аккуратная бородка шевелилась на ветру, а на щеках поигрывал румянец. За спиной у него играл мальчуган, разглядывая улов в ведре, полном от рыбы.

— Сынок, аккуратнее, не упади! Чтобы, не как в прошлый раз. Мамка нас с тобой заругает! — засмеялся рыбак.

Мальчик улыбнулся и показал на удочку. Рыбак дернул сухую палку–удилище и вытащил средних размеров карасика.

— О–о, теперь и домой не стыдно показаться!

Мужичок и сын отправились к дому, а Дуня с бабушкой тихо пробирались следом, чтобы не выдать себя.

Снова подошли к домику, и опять Дуня прильнула к окошку. За стеклом висели чистые вышивные занавески, поэтому рассмотреть обстановку комнаты было сложнее. Не вызывало сомнения, что хозяйка очень ждет гостей. Обед на столе уже приготовлен и накрыт, на печи кипели во всю чугунки. Комната казалась прибранной, новенькая скамейка, на которой дремал довольный трехцветный кот.

Хозяйка хлопотала и заметив входящих в дом сына с мужем, повернулась и поправила прическу.

Дуняша набрала воздуха полную грудь и ахнула, мгновенно узнав в молодой женщине саму себя. Именно такой и представляла она себя в мечтах, красивую, стройную и улыбчивую.

— Мишка! Ну как, поймал что? — спросила взрослая Дуня у мужа.

— Мам, мы полное ведро притащили, карасей! — хвастался сын.

— Теперь всем гостям хватит. Так ведь, хозяюшка? — добавил муж, приобняв взрослую Дуняшу.

К воротам домика подъехали телеги, и веселая компания с радостными приветствиями прошла внутрь.

— Нам пора уже! — проскрипела старушка. — Пора… скоро, совсем скоро уже… тебе решать Дуняша…

В мыслях помутнело, лоб обдало холодком, и Дуня открыла глаза. Жар, видимо спал, а на голову мама положила влажный кусочек ткани.

— Слава Богу очнулась! Напугала, ты нас доченька! Три дня как лежишь, не приходя в себя, и доктора мы звали, и молилась я две ночи напролет! Ой напугала! — причитала мама.

Дуняша обвела комнату взглядом:

— Мам, а Борька не приходил?

— Нет, доченька, мы с папкой одни. Правда… Мишка вот только ушел, сутки парень не спал, все волновался о тебе, да сидел рядом.

— А ты доча, все просила бумагу вставить какую-то, во льва, говорила, что поможет. Я и не знаю, куда бежать и как тебя вылечить… Так вставить ее или как? — мама вопросительно посмотрела на дочку, держа свиток возле льва.

Дуня поглядела на маму, протянула руку к записке и разорвав на мелкие кусочки бумагу, ответила:

— Нет, мамочка, пусть, все идет своим чередом, не нужно торопить события и настаивать на своем!

Исповедь шептуна

На пригорке, возле кладбища, рядом с забором ветхой, деревянной церквушки, толпился народ. Несмотря на глубокую ночь, люди что-то живо обсуждали. Метель колыхала пламя факелов в руках собравшихся. Пареньки крепко держались за вилы, словно стояли не по пояс в сугробах, а прибыли на осеннюю уборку сена. Бородатые мужички поигрывали острыми топориками ожидая, чего-то, что вот-вот случится. Даже бабка Евдоха притащила черную кочергу, такую же жесткую и изогнутую как сама жизнь старухи.

Внутри запертой церкви, возле аналоя, стояли два человека. Молодой священник — отец Николай, которого недавно назначили в деревенский приход и склонивший голову, худой как мумия-старик по имени Захар. Оба вымокли, будто хорошо пропарились в бане или прожарились, растапливая дровами печь. Только иконы, скамейки, да церковная утварь еще с вечера обросли налетом белого инея.

— Так ты говоришь с детства, началось? — перекрестившись, обратился священник.

— Да. Так и есть. По рассказам покойной крестной знаю. Сосал я тогда грудь, у мамаши своей — на телеге ехали. Кроха еще совсем был ­– к бабке-ворожке вез нас отец. Лекарь не помог мне-младенцу, — руками развел, а я криком кричал уж неделю как. Сил, видать, у маменьки не оставалось терпеть. Землю тогда поливало с неба, словно открылись небесные хранилища, телега намертво застряла в грязи, а лошадь от погоды такой вырвалась и след ее простыл, остались мы посреди поля. Молния сверкала крепкая, нас и убило с маменькой в тот день.

— Батька погоревал, оплакал, и хоронить собрался. Тогда я и очнулся, выжил…

— Правда, недолго папаша радовался, до первого случая со мной, — Захара стало трясти, он оскалил зубы и зашипел словно змея, затем плавно приподнялся в воздух, оторвавшись на ладонь от пола.

Священник живо накрыл его епитрахилью и принялся вслух читать молитвы. Старик рыкнул пару раз, весь скукожился и опустился назад.

— Ну, Захар? Продолжай, — батюшка пробежал взглядом по окну, за которым разгорался яркий костер, отдавая блики на шевелящиеся скулы старика.

— Так вот, я и говорю, с тех самых пор со мной странности начали происходить. Как-то, меня батька на крыше сарая нашел, когда я ходить, не умел еще, потом обнаружил на краю колодца с ведром. А как подрос, я и сам припоминаю все. Пошли однажды летом с ребятишками на пруд. Плавал я не очень, выдохся вскоре и тонуть стал. Полез меня один из мальцов вытаскивать, боролся за мою жизнь, только зря — сам потонул. Да и папка покойный, вскорости под телегой помер, задавила вместо меня… да вы ж отец знаете небось, разболтали деревенские.

— Я-то знаю, а ты рассказывай. Это тебе самому нужно, глядишь и отойдет нечисть, очистишься…

Старик продолжил:

— Совсем один я остался — сирота. А как вырос и возмужал, начал в лесу ловить зверей диких, да ягоды, травы собирать — чтобы пропитаться. С годами люди добрые уразумели, что дело нечисто, сторониться меня стали, а некоторые гнать и запугивать пытались, да где там… Уж нет их давно на земле — кто удавился, кого корова растоптала. Демьяна-юнца, что за мою душу молиться принялся, в колодце нашли с вывернутой шеей. А я, что могу? Эта сила сама действует, меня не спрашивает…

— Горько мне в то время стало, запил в одиночестве. Обозлился на бывших дружков, да на соседушек, и решил мстить. Тут он мне и явился… — старик закашлялся, и его грудь стала быстро вздыматься вверх-вниз.

Священник прислонил крест к голове Захара, отчего тот заругался, как последний пьянчуга из кабака и задышал, часто-часто — лошади даже так не дышат после галопа.

— Сидел я один, как всегда, дома, да беленькую потягивал, сильно захмелел. Дай думаю, пообщаюсь с силой той — что всю никчемную жизнь, погубить меня желает.

Говорю в пустоту:

— Вот вы негодники, людишек пужаете, меня на пороге смерти держите, а ведь народ дурной у нас в деревне, мстить будут! Дайте мне лучше силушку, а я вам послужу как смогу, чтобы не зря мучался. Сидел я в тишине, да из горла лакал, башку закрутило совсем. За горячей печкой шорох начался странный, вижу — раздвинулась моя старая печь на две половины, а из нее, как из огня, выходит рогатый. Размером с быка, как у Евдокии, правда, лысый весь, только копыта мохнатые. А в лапах у него бумага свернутая. Я почти протрезвел сразу, встал и назад попятился, а он на меня рычит:

— Стой, Захар! Звал меня? Я скор на призыв, нет во мне терпения — говори! Только я, итак, наперед все знаю, потому как дана мне власть над тобою! — Вышел он из огня, а печь назад съехалась, кирпичик к кирпичику. Я еще подумал: «Если у него власть надо мною, что ж он сразу не погубит, а только пужает столько лет?»

Затрясся я весь, мысли делись куда-то, ответил ему:

— Да что говорить, больно страшен ты. И сам все знаешь… люди боятся меня, а совесть моя чиста, никому я зла не делал отродясь! Справедливости жажду!

Протянул он мне свиток и говорит:

— Справедливость — это самое главное, ради чего тебе жить стоит, ты почти свят и чист, нужно это людям доказать! Если желаешь помощи — отдай мне душу на попечение, буду помогать до конца дней твоих. Подпиши согласие, не пожалеешь!

— Славно он говорил, захотел я оправдаться в глазах односельчан, ну и подписал бумажку сдуру. А как подписал, тут же она и загорелась у меня в руках, а гость мой захохотал и испарился, один смрад после себя оставил.

На следующее утро проснулся, слышу, собака во дворе воет. Все бы ничего, только не имел я никакой собаки. Вышел во двор, гляжу, а не собака это, а баба с соседней улицы. Завывает — слезы рекой.

— Что, — говорю, — случилось, чего рыдаешь?

— Муж пьет, избил вот, который раз, не знаю, к кому еще податься. Хотела к тебе, может, траву, какую ведаешь или зелье? Слыхала водится в этом доме, заметили тебя в лесу. Помоги мне! К кому еще идти? Заплачу сколько есть, — и протягивает мне бутылку медовухи да сала кусок.

Почуял я в себе силу темную в то утро, а потому ответил:

— На что мне твое сало, я тебе так, все сделаю. Дал я бабе пучок укропу, что висел про запас, так для виду выдал, а сам ушел за печку, да попросил рогатого, чтобы помог ей. Ушла она от меня в то утро надолго, месяц, наверное, не появлялась.

Затем приходит снова:

— Вот, — говорит, — твоих рук дело?! — и показывает пучок черных волос в кулаке, — вернулась я домой, а муж обходительный стал, пить бросил! Радовалась я как в юности, хотела тебя идти благодарить, да через время услыхала от соседушек, что таким обходительным он стал с каждой юбкой. Да так, что троих в соседней деревне обрюхатил, гад! Сейчас, четвертую домой притащил! Держи клочья с его башки, хочу на него приворот заказать!

— А заместо сала, я тебе хряка цельного привела, вижу, знаешь ты, толк в ворожбе!

— Глянул я тогда в окошко, а на дворе хряк стоит, ушастый да упитанный, — ухмыльнулся и пошел траву искать, нашел пучок первой попавшейся, макнул в горшок свой ночной, завернул в тряпку и велел дома над мужем трясти. Поглумлюсь, — думаю, — над муженьком, а дура все одно не разберет. А сам снова за печь, да просить.

— Не ходила она ко мне больше. Уж зима пришла, зарезал я того хряка. Стою во дворе, над ним, и пью как полагается кружку крови после убоя, все как обычно, да раздумываю, в каком ящике засаливать мясо. Тут слышу, с грохотом открывается калитка во дворе, врывается мужик черноволосый, с дикими глазами и ножом в руке, бегом ко мне, перепрыгнул свина, и душить меня.

Кричит:

— К тебе моя баба хаживала? Ты ейный ухажер? Так вот знай, порешил я изменщицу, больше не достанется, ни тебе, ни другим, — нож показывает мне, а по нему кровушка красная стекает.

— Эх, — думаю, — вот значит, как ты рогатый, помог ей…

— После того случая, стали захаживать ко мне людишки, чуть не очередь строится, черные дела свои решать приходят. Много чего провертелось, всего и не расскажешь.

Капли со лба священника падали на пол, жар исходил от Захара, а на улице все сильнее галдела толпа, требуя выдать старика на расправу.

— Ты дед, торопись! Так глядишь и не успеешь, ворвутся ежели, я тебе не помощник. Одно дело покаяние, а другое гнев народа, — ответил священник, поправляя мокрые волосы.

Свечи мигом потухли от порыва ветра, во мраке дед сморщился и словно стал меньше ростом, затем в нем что-то хрустнуло и резко выгнуло спину, старичок кувыркнулся назад и замер стоя на голове. Тишина, только деревянный пол поскрипывает.

Батюшка поднял ведро с крещенской водой, подошел и несколько раз обильно окропил акробата, читая молитву.

Деду полегчало, он рухнул на пол и постанывая произнес:

— Ишь зараза какая, не нравится им! Ну ничего, помучаюсь, заслужил! Ой сынок, нет сил у меня встать, измучила нечисть старика, — провел рукой под носом, из которого струился ручеек крови.

Священник зажег свечи и уселся на пол возле Захара.

— Чувствую не успею все поведать, — откашлялся дед, — только, то, что запомнилось больше…

Батюшка перекрестил деда, и затем себя.

А он продолжил:

— Приходит давеча ко мне Марьюшка, соседка моя, и хочет детоубийство совершить, в утробе своей. Дал я ей травы для поддержания здоровья, и предупредил, чтоб без крещения младенца не трогала. Рожай, — говорю ей, — а потом уж окрестишь, тогда навались на него ночью, как кормить будешь. Другим скажешь, что случайно заспала его.

Священник опустил глаза и стал тихо дышать:

— Рогатый научил?

Дед ответил:

— Кто ж еще! Сказал мне — без крещения глумиться не будет, пусть родит, покрестит, а там вся власть наша над ней, в глубину мрака ее утащим.

— Погубила она младенца, а потом ко мне приперлась снова, плачется, кричит, что совесть мучит. Спрашивает — может, людям, что раздать за поминовение новопреставленного?

— Посоветовался я за печкой и вынес ей мешок с тыквенными семечками. Приказал раздавать по горстке каждому, кто встретится, да, чтобы рассказывала, кто ей дал эти семечки. Ежели приведет ко мне всех односельчан, кто в помощи нуждается, я уж постараюсь за малыша, как смогу. Понятно, батюшка, ничего я не мог сделать для его души, а только привлекал народ к себе мутью черной, да не знал тогда, чем это обернется.

— Цельный год ко мне народ толпился, и каждый показывал семечки эти, что привели ко мне. Помогал я им, а рогатый все так устраивал, что позже отнимал больше, чем давал. У одного козу вылечит, а она такая бодливая становится, что ребенка хозяйского до смерти забивает, другая детей не рожает, а после сделки со мной, родит такого, что мало ей не покажется, — да вот они, полдеревни, что выросли в те годы — за окном с вилами стоят. В каждом семя рогатого, во всех противление предначертанному промыслу Божьему, все желают быстрее убрать испытания судьбы, на то я им и пригодился!

— Много лет прошло, почти вся деревня меня почитать стала, да рогатого, что за печкой. Одна только Дунька горбатая никогда не ходила к нам, даже мимо моего двора. Заинтересовался я ей. Что такое, почему не уважает? Меня злость разобрала, решил — будет наша, или изведу или сама в ножки поклонится!

— Что ни делал, не получалось ее заманить, ни заговоры, ни ритуалы, что мне рогатый советовал, да и сам он, как потом оказалось, ничего с ней давно не мог поделать. За неудачу мою, обещал мне отомстить, ежели, когда слушаться его перестану, ну а потом так и случилось!

Пока старик рассказывал, его глаза помутнели, а взор направился в сторону, голова подергивалась, а рот слегка перекосило.

— Вот он! Яви-ился пог-ганый… берегись отец, сейчас будет что-то! — прошептал дед, пересохшими от жара губами, — он сам никогда не действует, только через людей!

Священник посмотрел в дальний угол, там действительно ощущалось присутствие незримого, но разобрать в полумраке он не смог. Безмолвно продолжил молиться.

Старик просипел перекошенным ртом:

— Ишо эсть, слушэй от-тец!

— С-со временэм стали меня одолева-ать прошьбами об усопших родственниках, выяснить как там у них учашть пошмертная, особенно вдовы. Приходит одна и шообщает, будто бы приснился муж, и чэго-то стонэт, а она не понимает, чего он хочет. Вот и пришла за разъяснением.

— Стал я узнавать про нэго, тут-то мне он сам и явился. Сижу ближе к вечеру, один уже, народ разогнал, подустал. Вштал к печи, чайник закипятить. Шмотрю, а за столом у меня — сидит!

Я аж присел от неожиданности.

— Ты кто будешь, гость нежванный? — говорю ему в спину.

А он как рявкнет:

— Мучаюсь я, по твоей милости дед Жахар!

— Затем обернулся ко мне, а у него на месте рта, полено торчит. Подошел я, рассмотрел, дай, — думаю, — вытащу, сделаю душе облегчение.

А он как заорет:

— Ты что же мне, еще одну пакость причинить хочешь, а ну, отойди! Да передай моей женке, чтоб раздала все, что я накопил, пусть и дом продаст и корову. За то я муку принимаю, что к тебе при жизни обратился, соседу позавидовал. Подсчитывал в уме, по ночам, сколько там у него добра в хозяйстве, а ты мне тогда и подсобил, будь неладен — пожар у него случился и лишь одно это проклятое полено не истлело. А вскоре и я умер. Теперь как вытаскиваю его, в глотку еще большее влезает, потому не тронь!

— После бешеды с ним крепко я задумался, и понемногу перештал принимать народ. А дальше, как видишь, вжбунтовал сельчан против меня рогатый, да-а-а, вот энтот, — дед глянул в мрачный угол и не в силах поднять руку, попросил перекрестить его и завершить исповедь.

Священник выполнил просьбу и прикрыв свои глаза, наложил на Захара епитрахиль, читая молитвы.

Воздух накалился до предела. Свечи, что стояли не зажженными у дальних стен, расплавились до основания.

Иссушенная мумия, напоминавшая деда Захара лишь, тихо шевелила косыми губами, раз за разом повторяя:

— Каюшь… каю-юсь… Каю…

Священник закончил молитву и открыл голову Захара, тот лежал с запекшейся кровью на лице и распахнутыми впавшими глазами. Грудь больше не двигалась, а на устах замер покой, уголки губ свидетельствовали об облегчении.

Священник встал и направился к притвору, открыл ключом навесной замок и распахнул двери. За забором гул утих, десятки голов обернулись. Кто сидел у костра — встал и схватился за вилы, грабли, палки. Женщины прижались к мужьям, а старушка с кочергой, выкрикнула:

— Выводи злыдня! Заждались!

Священник повернулся и не обнаружил деда на полу. Спешно прошел внутрь, а в калитку забора вломилась ватага мужиков, протискиваясь в церковь. Свечей не оказалось, лишь факелы освещали храм.

— Ты куда его дел, отец? Признавайся, мы ради него собрались! Достаточно выждали уж! — строго поглядел на батюшку рослый мужик.

— Да спрятал он его, или в окно отпустил! Поп заодно с ним! — выкрикнул кто-то в толпе.

Священника обступили так, что он не мог пошевелиться.

— Ну-ка, идем с нами на воздух! Разобраться нужно! — молодые парни взяли под руки священника.

Толпа подталкивала к выходу, а батюшка не думал оправдываться, а лишь тихо молился, поглядывая на дальний угол, в котором все еще жил мрак.

На улице завывала непогода, по границе забора проглядывала оттаявшая трава. Обдало холодом. Бабка, подталкивая батюшку в спину острой кочергой проскрипела:

— Нам нужна месть! Куда дел нечистого?

Высокий мужик выкрикнул:

— Да что с ним болтать, они одного поля ягоды! Я сам помню, как мне Марьюшка говорила, злыдень крестить отправлял к энтому в рясе! Заодно они! С потусторонними силами якшаются! А ну, бей негодника! — и ударил длинной палкой, попав по уху. Брызнула кровь, но священник молчал.

Деревенские разошлись не на шутку, пиная жертву, поволокли его в сторону костра, что разгорелся в рост мужика с вилами, который как раз подбрасывал туда ветки.

Обступили костер и толкнули молодого священника в кострище. Огонь ощутил подкормку и сразу же взялся за волосы, затем загорелась одежда, мучительно обжег кожу. Батюшка попытался выбраться из углей, но вокруг огня его ждали острия вил и лезвия кос, сразу же заталкивая его назад в пламя. Он понял, что возврата уже нет, и сейчас нужно терпеть сколько это возможно. Пламя быстро ползло вверх по подряснику, торопливо объедало руки, а батюшка громко и надрывно молился, выкрикивая многократно заученный текст, что часто произносил перед эти людьми на службах.

— Да вот же он! Бегом! Хватайте, пока не ушел! Лови нечисть! — закричала во все горло, горбатая Дуняша, что стояла вдали у кладбищенских могил.

Люди обернулись. Дуняша рукой показывала в сторону высокой ели, на которой, словно паук, прыгала с ветки на ветку мумия деда Захара. Глаза его побелели как метель, а тело неестественно выгибалось, давая всем понять, что это уже не старик, а лишь его останки, которые по неизвестной причине все еще скакали по дереву.

Народ вмиг бросил костер и спешно отправился в сторону ели, пытаясь не упустить заветную цель. А Дуняшка тоже бросилась, но к костру с пылающим батюшкой. С силой толкнула его и повалила на снег. Обжигая руки, била по пылающим остаткам одежды, насколько хватило сил, забрасывала снегом, а метель ей в этом помогала.

Проворные мужики поймали злыдня и притащили к костру, обнаружив там спасительницу священника. Бунтовщики решили, что она тоже в сговоре, потому избили ее до полусмерти.

Наступило утро, кладбище покрыл толстый слой пушистого снежка, церковная ограда тоже побелела, лишь маленькое окошко в высоком сугробе издавало струйку слабого пара.

Под сугробом лежали двое, в обнимку. Дуняша грела обгоревшее, изуродованное тело священника, пытаясь не обращать внимания на свои побои, сломанные кости, боль.

Прошло несколько лет. Деревенские суеверные бабы все еще передавали друг другу тыквенные семечки, что странным образом помогали в моменты бед и неурядиц. Односельчане изредка искали по соседним деревням другого знахаря или шептуна, и однажды даже услыхали новость о дивном монахе, что принимает народ в соседнем монастыре, излечивая любую душевную и телесную боль.

Люди говорили, что монах скрывает свое лицо, потому что его внешность ужасно уродлива. Еще болтали, что с ним живет не менее страшная, горбатая келейница, которая помогает ему в исправлении человеческих душ.

Монах и ведьма

Неспешно шел монах по пыльной дороге, припеваючи выходил из густого леса, направлялся к деревне за пригорком. Вдали слышался лай собак, тянул аромат дымка из печных труб и манил запах домашних, свежеиспеченных пирогов.

— Авось угостят, бедного монаха, не зря топал в такую даль, — тихо бурчал Фома, на что ему отвечал похожими звуками голодный живот.

— Пора бы и поесть, — присаживаясь на старый пень, — жизнь у меня одна, а вас вон сколько, что ни день к умирающему зовут, только и бегай туда-сюда.

Вытаскивая из котомки кусок твердого сухаря, размышлял вслух:

— Да-а, таким харчем сыт не будешь, надо бы поплотнее чего. Вообще, раз отправили в путь, надобно и провиант выдавать, ну да ладно, терпи пока брюхо, выслушаем умирающего, а там и пожуем.

Долго сидел, идти дальше совсем не хотелось, над головой, по густым веткам прыгала проворная белка, таскала орехи в дупло, над верхушками елей плыли причудливые облака.

— А-а-а, — сладко зевнул, — сейчас бы вздремнуть малехо. Ну да ладно, раз вызвали, пойду, а то глядишь и солнце зайдет, может и приютят на ночь, не откажут. Как-никак, а божье дитя.

Деревня затихла после трудового дня, по дороге важно шагали утки, пастух плелся за стадом коров, что возвращались с луга, за спиной послышался скрип телеги и топот усталой лошади.

— Здоров будешь отец! Никак в Петров двор торопишься? — окрикнул Фому, крестьянин с телеги.

— И тебе не хворать! Угадал, к ним спешу, — повернулся в сторону скрипучих колес, монах.

— Ну садись. Раз так, подвезу, они-то на окраине живут, далеко еще.

Усталая лошадка остановилась и фыркнула, надоедливые мошки старались забраться прямо в нос.

Фома забрался на край телеги и свесив ноги удобно уселся:

— Эх брат, хорошо тут у вас! — разглядывая босоногих крестьянок с деревянными граблями на плечах, что возвращались с поля и протяжно пели свежими девичьими голосами.

— Да, отец, неплохо! — ухмыльнулся крестьянин, — Да ты никак новый, а где ж Никодим? Его обычно к нам посылают!

Фому передернуло, он вспомнил, как брат Никодим отчитывал его за лень, внимание к женскому полу и нерадивость к службе еще пару дней назад.

— Молится. Все молится, а теперь я буду вместо него, — с прищуром произнес монах.

Лошадь шла неторопливо, проезжали мимо деревенского ставка, где купались ребятишки, вдоль пасеки и стогов, затем телега проплывала вдоль мельницы, у которой дымил трубкой огромный мужик. Наконец крестьянин дернул вожжи, и телега пошатнулась.

— Добрались. Вот он — Петров двор! — кивнул крестьянин.

— Благодарствую, — отряхивая от соломы котомку, ответил Фома.

— Ты это… там смотри, жена у Петра непростая. Уж не знаю и чего они позвали вас, монастырских. Осторожнее там, отец, ну, бывай! — телега тронулась, крестьянин, махнув рукой, поехал дальше.

— Ладно уж, не впервой, разберемся, — поглядывая на высокий забор, проговорил Фома.

За забором надрывалась от лая собака, почуявшая лошадь. Через мгновение широкая дверь отворилась и за ней показался статный мужик в плотной рубахе с густой черной бородой.

— А-а, монашествующие прибыли! Что ж вы отец, с утра выглядываем, померла баба, не дождалась покаяния! Ай, беда, беда, что делать-то?! — причитал мужик, пропуская монаха во двор, под лай злющего цепного пса.

Фома прошел в дом, переступив порог, услышал завывание женского голоса. На стульях сидели люди и молча смотрели на опоздавшего гостя. На стене висела большая картина с купальщицами, над печкой сушились травы, под которыми спал черный, как ночь — кот, а в перерывах между завыванием из соседней комнаты, жужжала толстая муха, что билась в окошко.

— Ну отец, проходи, раз пришел, — к Фоме подошел хозяин дома, прося благословения.

Фома перекрестил его и не спрашивая разрешения, присел на скамейку у стола.

— Горе отец, померла Фроська, второй день, как послали за тобой, а все нет никого! Говорит болезная — помирать буду, уж сил больше нету ждать, так и отошла, — вздохнул хозяин, — ты, теперь не обессудь, хоронить будем, отпой ее, да три дня чтобы молитвы, как полагается, а я отблагодарю!

Фома хотел выдумать историю, о том, как его задержали в лесу неприятности, вывихнутая нога или даже свирепые волки, но ясно не смог представить подходящее оправдание, поэтому по привычке ответил:

— Ну отпевать так отпевать. Про молитвы не волнуйся, все выполним по чину, как нужно, только что же, мне к вам каждый день теперь прогуливаться? Чай неблизкий свет, сам видишь, сколько брел! — в надежде, что его оставят на ночевку, накормят, да еще и оплатят труды.

Хозяин дома ответил:

— Уж потрудись, сам видишь — покойница, гостя не смогу разместить, сейчас почитай, а завтра снова приходи, заплачу, и харчей в дорожку получишь, до монастыря пару часов ходьбы, а если поторопишься, то и быстрее доберешься.

Услышав о еде, Фома обнадежился и стал вытаскивать книги из котомки, начиная готовиться к молитвам.

Покойница лежала на кровати — молодая женщина, с красивыми чертами лица, длинными волосами и каким-то странным цветом кожи, как будто живая. Совсем рядом стоял добротно отделанный, закрытый гроб.

Люди постепенно разошлись, стемнело, муха перестала жужжать и биться в окно, упав в ведро с водой и барахтаясь там в надежде выбраться. В комнате воцарилась бы мертвая тишина, если бы ее не пронизывал унылый гул Фомы, что второпях читал одну за другой строчки из книг. Муж покойницы сидел рядом и внимательно слушал. Спустя несколько часов Фома произнес последнюю молитву и перекрестившись громко захлопнул тяжелую книжку, от чего поднялась пыль от страниц, и монах громко чихнул.

— Все брат Петр! Пора мне! — засовывая книгу второпях в сумку.

Хозяин выдал монаху сверток с едой, и проводя за ворота, произнес:

— Завтра утром жду тебя отец, пораньше приходи, не будешь ночью по лесу бродить!

Фома торопился как мог, на ходу отрывая шмат хлеба, заедал кольцом колбасы, подумалось: «Хороша, с дымком! Надо бы успеть слопать, наместник еще увидит или Никодим, авось завтра и не отпустят».

Минув деревню, подошел к лесу, у первого дерева остановился и вздохнул:

— Луна, слава богу, дорожку бы не потерять.

— А это еще что, тьфу…

— Мать честная, да что там в этой колбасе, — разглядывая сочное домашнее кольцо в свете луны.

Присмотревшись, впотьмах обнаружил внутри сочных белых червей, что, не спеша ползали и тоже, видимо, подкреплялись перед сном.

— Вот тебе Фома и провизия, вот тебе монах — благодарность! — швырнув оставшийся кусок изо всех сил в дальний куст.

Кусок плюхнул, словно упал в воду.

— Что еще за вода, отродясь тут не видал ни озера, ни реки? — свернув с дорожки, что освещалась лунным светом, направился в сторону звука.

Пролез через колючие кусты, затем сквозь густой камыш. Неподалеку послышался смех.

— Это еще кто, посреди ночи в лесу? — пробирался дальше в потемках.

Смех приближался, стало отчетливо слышно девичий голос, что задорно хохотал. Взобравшись на пригорок, высунул голову за камышовые заросли и увидал купающуюся девицу, что плескалась в воде.

— Что за диво-о-о эдакое? — прошептал монах, почесывая скудную бороденку.

Нагая девушка играла с водой, но веселье ее было странным, вода неестественно поднималась и обнимала ее, затем красавица шлепала по ней, отчего волна вздымалась и падала каплями вниз. Приглядевшись, Фома опомнился и прошептал:

— Какие еще движения вод, когда ветра нет, а волна прямо как живая, что за чертовщина?! Нужно топать отсель, пока не заметила, — не сводя глаз с девичьего тела, попятился назад и оступившись, кубарем покатился с края пригорка прямо в воду.

Плюхнувшись в озеро, оказался спиной на отмели, лишь голова да сапоги торчали на поверхности, а совсем рядом у камыша, лежало кольцо колбасы.

— Все из-за тебя, негодная ты снедь! И как я теперь в монастырь явлюсь в эдаком виде?

Волна застыла в ожидании, а обнаженная чаровница тоже остановилась, уставившись на Фому.

Не прошло и минуты, как девица пальцем поманила его к себе, отчего вода вокруг монаха взвихрилась и потащила его прямиком по направлению к красавице.

Фома стал сопротивляться, пытаясь грести руками назад, к камышам, но не тут-то было, волна еще быстрее волочила его вместе с сумкой прямо по поверхности озера. Через мгновение он оказался у ног девицы. Прямо у нее над головой оказалась яркая луна, потому разглядеть лицо не представлялось возможным, но что-то необычное или даже знакомое промелькнуло в ее чертах.

Монах попытался рассмотреть ее, но девица, усмехаясь, произнесла:

— Что же это делается? Монахи по ночам больше не молятся, а по кустам шастают!

— Да я-я-я, э-э, заблудился немного, темно, — промямлил в ответ.

— Ну-ну, раз пришел, давай купаться! Вместе веселее, — девица махнула в сторону озера, отчего волна отпустила Фому и он встал на ноги.

По колено в сапогах хлюпала вода, выцветший старый подрясник облепила тина, а заплечный мешок значительно потяжелел.

— Я того. Я лучше пойду, меня брат Никодим заругает, нельзя мне, — пытаясь отвести взгляд от девицы, тихо промычал Фома.

— Ну как знаешь, как желаешь! — ответила девушка и кивнула озеру.

Вода поднялась и встала столбом, от которого одна за другой отлетали капли, постепенно создавая огромную скульптуру. Затем скрутившись в узел, вздрогнула и снова став изящно-фигурным телом, от которого отпали ненужные куски, превратилась в полную копию собеседницы Фомы. Фигура протянула водянистые руки к нему, приблизилась, обняла и страстно поцеловала в щеку, а девица захихикала и прыгнула в озеро, оставив от себя лишь круги на воде.

Монах постоял, вылил воду из сапог и отправился назад в лес.

— Ай да чудеса, и что это такое, никак ведьма?!

— Ба! Да уже светает, и сколько же я там времени провел, пойду-ка назад в деревню, все равно не успею выспаться.

Пока добрался до деревни, до Петрового двора, успел слегка обсохнуть, снова встречал его лай собаки, а хозяин у ворот рубил дрова.

— Что не весел отец, не выспался? А я вот, решил протопить, холодает. Заходи, можешь начинать свое дело.

Ефросиния лежала в новой белой рубахе, волосы были прибраны, на устах застыла печать покоя, а губы, казалось, сложились в улыбку.

Вытащил мокрые книжки, и аккуратно переворачивая страницы, чтобы не порвать, начал читать.

На кухне гремел дровами хозяин, разжигая печку. Молитва совсем не шла, и Фома изредка поглядывал по сторонам, вертясь в сторону печки в надежде, что скоро станет теплее и он согреется, а книги просохнут, изредка посматривал на настенные часы, ожидая окончания, то рассматривал покойницу, читая по памяти. Внезапно Фома вздрогнул, по шее Фроси стекли обильные капли воды.

Мысль пронзила голову: «Да неужто, это она?! Или я с ума сошел, покойница мокрая вся, да вот, и на руках то же самое, вода, волосы влажные? Не-е-ет, не может такого быть, та молодая, а эта уже в годах, выдумал же себе».

Продолжил читать, а мысль все не унималась: «Да как же она тогда мокрой стала? И правда, похожа на ту нагую, что при луне!»

Остановив чтение, обернулся и спросил:

— Хозяин! А что у вас покойница мокрая вся, аж течет с нее?

Петр оторвался от розжига и ответил:

— Да, как же! Отец, да ведь обмыть полагается, вот и мокрая она, ты читай, читай, не отвлекайся, я сейчас.

«Фух, аж вспотел. Ну и лезут же мысли дурные, а ведь говорил мне брат Никодим — будешь и дальше лентяем, попустит тебе Господь скорби! Пора, пора мне исправиться!»

Усердно читал, молитва пошла как нужно, даже хозяин стал шепотом повторять за Фомой строки из псалмов.

Отчитал все, что требовалось, мягко закрыл книжку, чтобы не разорвать и уселся рядом с теплой печкой. Хозяин накрыл стол. Фома согрелся, поел, сразу же поклонило в сон.

— Э-э нет отец! Пора тебе обратно! Ко мне сейчас бабы придут, все равно не уснешь, готовить будем съестное на похороны, да и ты вон в каком виде, — хозяин ухмыльнулся, прищурившись, — так, что иди отдыхай, а завтра жду тебя раненько. А за службу благодарю. Тебе в котомку снедь положил.

Снова поплелся в сторону леса. Вышел на большую поляну и возле стога сена расположился отдохнуть.

— И что он там мне засунул, — бурчал, развязывая котомку.

В котомке лежали пироги, а в баклаге молоко. Наполовину опустошив сосуд, Фома заприметил внутри горлышка свежую озерную тину, ощутив болотный привкус, вылил остатки на траву.

— Да что же это, порченые они там в этом дворе или как, что ни еда, то на выброс!

— Эх, не дадут человеку поесть! Ну, хоть отдохну.

Задумался о ночной встрече, о красавице. Пока размышлял, зашуршали кусты и оттуда вылетел крупный ворон. Подлетел к сумке, выхватил пирог и поволок его назад в сторону зарослей.

— А, ну ка, наглец, я тебе покажу! — монах поднялся от стога и бросил в кусты палку, не попав в птицу.

Кусты шелохнулись, затряслись и оттуда вылетел разъярённый черный кабан, с красными как огонь глазами. Не останавливаясь, прямо с разбегу вонзился он острыми клыками в ногу Фомы.

Монах завопил что есть мочи, но животное не отреагировало, а разбежавшись снова нанесло удар по второй ноге. Фома упал, ужасная боль сковала тело, от страха он стал ползком пробираться в сторону ближайшего дерева, пока дикий зверь возился с мешком, разнося содержимое в клочья, по всей поляне. Дополз до дерева и цепляясь за ветки почти забрался на одну из них, но ощутил сильный толчок, а затем его дернули сзади и жестко поволокли вниз лицом, прямо по влажной траве лесной поляны. Лицо и руки бились об коренья деревьев, цеплялись за сухие ветки и камни, пока тот, кто тащил его не остановился у высокого дуба. Невероятная сила подняла его как легкое перышко за ноги, и что-то черное все мелькало за пеленой грязи в глазах. Сразу же он ощутил, как болтается на мощном суку дерева, вниз головой. Паника, страх и острая боль в ногах накатила одновременно, всего минуту назад, сидел он и спокойно размышлял у стога, а сейчас болтался на суку, словно попал в руки к разбойникам.

— Вы кто? Чего надо, у меня нет ни денег, ни добра! Монах я, монах, слы-ы-ышите, отпустите?! — вопил Фома.

Резкий и противный запах ударил в нос, по глазам провели словно шерстью жесткой кисти, оттряхивая облепленную грязь, что отваливалась кусками.

Болтаясь из стороны в сторону, монах открыл глаза и развернув голову, обнаружил прямо перед собой ужасное существо, размером с корову, которую поставили на задние лапы, с загнувшимся толстенным хвостом, которым невиданное существо стряхивало с лица Фомы остатки грязи.

Грубый и насмешливый голос произнес:

— Ну что братик, такой же черный, как и я? Давай дружить! — затем лохматое существо хлестко шлепнуло Фому по ноге хвостом, от чего он затрясся и завопил снова.

— Ты кто такой? Поставь меня на землю, я монах, меня нельзя!

— Монах он, ха-ха! Монахи сидят да молятся, а не по кустам дрыхнут. Брат ты мой черный, ты вот в Петров двор ходишь, да Фроську мучишь. Прекрати, а то хуже сделаю! Считай нашу встречу предупреждением. Ефросинья моя! Нечего возле гроба ее бормотать, всю жизнь нам служила, а тут ты приперся да отнять ее задумал, смотри мне! Сейчас же топай в свой монастырь, да сиди невылазно, а то покажу!

Фома протер глаза и рассмотрел существо. Морда его больше походила на свиную, но что-то шевелилось в ней человеческое, вместо ушей торчали рога, вместо пальцев согнутые острые когти, а под крючковатым хвостом виднелись копыта. Существо воняло хуже помойной ямы, но слова произносило с хорошо поставленным произношением, что делало его еще ужаснее.

Монах почувствовал, что рогатая тварь отвязывает веревку на суку и через мгновение полетел вниз, больно ударившись носом о камень. Лежал и не шевелился от страха, а мохнатое копыто придавило его щеку плотно к земле:

— Смотри отец! С нами шутки плохи, лучше прекрати, Фроська моя!

Монах закрыл глаза и стал молиться, внезапно копыто испарилось. Поднял голову, потер вдавленную щеку.

В кустах послышалось:

— Ефросинья моя! Моя-я-я!

Сердце вылетало из груди, тело тряслось. Открыл глаза и вздохнул, обернувшись от удивления, обнаружил, что сидит снова под стогом сена в центре поляны, на ветвях поют птички, на земле лежит нетронутая сумка.

— Неужели приснилось? — почесал голову и встал.

Ой-ой, какой ужас бывает во сне, такого не придумать, пойду-ка лучше дальше.

Сделав шаг, ощутил пронзительную боль в ногах. Задрал подрясник и штаны и обнаружил крупные синяки, в том самом месте, где приснился удар кабана.

— Хм, бесовщина какая-то, надо будет потом духовнику рассказать, может, посоветует, что, — и спешно отправился в монастырь.

Добрался вскоре в келью, положил книги на просушку и отправился, прихрамывая на вечернюю службу. Братья, с кем здоровался Фома, странно на него косились, а некоторые даже хихикали вслед.

Навстречу шел строгий отец Никодим:

— Так! И где же ты отец шляешься второй день? А это еще что у тебя такое? — глядя пристально на щеки монаха, — угу, понятно все. Давай-ка друг назад, в келью, а потом разбираться будем, что ты такое вытворяешь!

— Не пойму. Вы сами меня отправили на исповедь к умирающей, а теперь ругать. Как скажете, пойду назад, — ответил Фома.

— Ты сходи на себя глянь, молитвенник ты наш! — ухмыльнулся отец Никодим.

Дошел до кельи, присмотрелся в отражение в бочке с дождевой водой, что стояла у входа.

— Ба! Да это же женские губы, засос на щеке! Какой стыд, и это я так уже второй день хожу, вот ведь негодная ведьма!

Крепкий поцелуй озерной девицы убрать не получилось, поэтому из кельи до утра не выходил, лишь как солнце взошло, нагрянул к нему наместник с отцом Никодимом. Наложили на него дополнительные послушания и велели завершить, что начал в Петровом дворе. Делать нечего, хоть и страшно, а пришлось выполнять порученное.

Измученный и уставший снова приплелся в деревню, закрыл лицо мантией, только одни глаза торчат, чтобы не выставлять щеку свою напоказ. Пробрался мимо цепной собаки, прошел в комнату, а покойницу уже в гробу прилежно лежит, сложа руки. Стал он молитвы вслух читать, да так ревностно старался, что даже охрип, пришлось заканчивать шепотом. Вскоре мужики деревенские подоспели, гроб выносят на улицу, чтобы в церковь нести, отпевать покойницу.

Фома все сделал как полагается, отпел ее, хозяин остался очень доволен службой. Мужики во дворе возились, а монах так выдохся, что задремал, сидя в теплой церкви.

Стали Ефросинью хоронить, гроб закапывают, а бабы деревенские, которые у могилы стоят, все шушукаются и на странного монаха поглядывают, что сиплым голосом поет, да в мантию по уши завернут.

Закопали гроб, на могилку цветы положили и отправились в Петров двор, поминать всей деревней, приглашали и монаха к застолью, да руками отмахивался. Выдали ему в дорогу угощений две сумки для братии обители, а хозяин щедро службу оплатил, на том и распрощались.

Идет монах по тропинке лесной, закутанный в мантию по уши, подходит к дорожке, что на пруд ведет, а навстречу ему отец Никодим.

— Отец Фома, молился я сегодня, да страх на меня такой напал за тебя, что решил я навстречу выйти, авось случится что! Рад, что встретились, а то пришлось бы до самой деревни топать. Да, что ты завернулся как неродной, знаем мы про твои похождения, ну ничего, отмолишь, дай-ка я тебя перекрещу, — и перекрестил, да за мантию взял, чтобы раскрыть лицо.

Тут мантия спала наземь, а под ней девица нагая. Завизжала что есть сил нечеловеческим голосом и бегом в кусты с воплями и криками, а как отбежала подальше, послышался оттуда топот копыт, словно лошадиный.

Испугался Никодим, но понял, что спасать нужно брата, и как мог, поторопился в деревню. Прибежал, а там поминки уж начались.

Где? — говорит, — могила покойницы, ведите меня к ней, беда приключилась с Фомой нашим!

Мужички встали, да бегом к кладбищу.

Очнулся Фома в темноте. Лежит, да чувствует, как голова трещит от боли, как будто ударил его кто сзади и ничего вспомнить не может, воздуха мало вокруг. Пробовал на ощупь разобрать, где он находится. Теснота, доски какие-то рядом, уперся что есть мочи в них, да нет сил никаких, не открываются.

Как завопит тогда он:

— Да, что же это творится батюшки, да как же я тут очутился, неужто в гробу лежу, да разве же людей заживо хоронят? Уж наверно и отпели раз не слыхать ни звука. Стал он молиться, да так сильно, что чувствует, что вот-вот от напряжения силы совсем иссякнут и сознание потеряет.

Вопил, пока не устал, а затем зашевелились мысли одна за другой. Вспомнил он все свои жизненные беды, что случались с ним, вспомнил как по его нерадению на монастырской мельнице промокли тридцать мешков муки и братия долго еще голодали, припомнилась ему крестьянка, за которой наблюдал часто на службе, а потом бегал на речку чтобы посмотреть как она белье стирает, забыв о данных обетах. Пришла на память и корчма, в которой любил засидеться с местными пьянчугами, драки и порванная одежда, от чего стыдно было потом возвращаться в монастырь.

Смирился Фома со смертью, расслабился, лежит и ждет, как он прямо сейчас в аду окажется. Тело все затекло, шевелиться никак не получается. Стал он просить о помиловании, лежит и в мыслях готовится к худшему. Тут слышит — шорох какой-то, а воздух у него заканчивается, уже и голова думать не может, а шорох все сильнее и громче, будто рядом совсем. Почувствовал Фома, как гроб его качать начало, да потрясывать. Подумалось, что так всегда в ад отправляются грешники, тут и отключился совсем.

Подняли мужики его гроб из могилы, открыли, а он уже и не шевелится, стали трясти его с отцом Никодимом да водой поливать, и понемногу привели его в чувство. Очнулся Фома, огляделся, а волосы седые стали, как будто у старца древнего. Отсиделся немного, выдали ему поесть и отправились вдвоем они с Никодимом в монастырь.

После этого уж не помышлял Фома никогда о нерадивом отношении к служению, да к лени, так его промысел и научил!

Семь семечек

Ну, красотка, целуй Миху. Сейчас же! Что значит не-е-ет?! Ну и-и пошла, че в клуб приперлась дура-а… другую найдем, во-он вас, сколько пляшет! — резко встал из-за столика Мишка. В глазах поплыло, хмельная голова потяжелела, казалось вот-вот упала бы и покатилась в сторону танцующих каблучков, словно увесистый шар для боулинга.

— Серег-а-а, пора выбираться из этой клоаки, — пробурчал Мишка, пошатываясь к выходу, — все равно выпить не смогу — не лезет.

Город еще спал, у двере ночного клуба дежурил таксист, а Мишка по обычаю, скрючился за мусорным баком.

— Что там намешано в их негодных коктейлях?! Завтра душу выверну новому бармену! ­

Желудок, не дожидаясь вечера, стал выворачивать наизнанку самого Мишку.

Таксист, по привычке распахнул дверь и любовался рассветом, пока два парня в модных пиджаках усаживались в авто, затем тронулся с места, не спрашивая адреса.

На пустынных улочках прогуливались лишь сонные собаководы, да редкие торопливые старушки в платочках.

Светофор подмигивал желтым светом уборочной машине, а такси плавно остановилось у автобусной остановки.

— Серый, оплати. Башка не варит, ­- промычал Мишка.

Серега уставился в смартфон и тыкая по экрану, пытался сфокусироваться и понять, нужно ли от него какое действие после завершения поездки.

Желтая машина уплыла дальше, а парни, обнявшись по-братски, стояли, придерживаясь друг за друга. До дома оставалось совсем немного, обоих клонило в сон.

— Дава-а-ий отсиди-мся-я, во-от ме-естчеко что надо, — мычал Мишка, примостившись на край скамейки.

Сидели, закрыв глаза. Издали послышался легкий топот. Мишка приоткрыл один глаз, по тротуару бежала спортивная девушка, в обтягивающей одежде и выпирающих наушниках.

— У ты моя хорошая, ах-х какая! Поймаю смо-три-и! — Мишка выпрыгнул на тротуар и растопырил руки, словно вратарь.

Девушка попыталась пробежать, но парень вцепился в нее и с легкостью оторвал от земли. Спортсменка вскрикнула и шлепнула его по ушам, затем забарабанила кулаками по носу изо всех сил. Хулиган, не выдержав отпора, упал вместе с ней и сразу же ощутил острую боль в ноге. Мельком глянул, рядом согнулся Серега, пытаясь оттянуть средних размеров собачонку, а та злобно рычала, не отпуская Мишкину штанину.

Прицелившись, удалось попасть ногой в животное, отчего собака отстала и понеслась вслед за обтягивающими легинсами удаляющейся спортсменки.

Угар почти улетучился и парень, разглядывая красное пятно на джинсах, прошипел:

— Ну, лахудра! Бегает, стерва! А мне прохода нет от псины!

Серега промямлил:

— Не бери в голову, встре-етимся еще! А я пойду, устал, спать охота!

— Давай, Серег, до вечера! — ответил друг.

Миша встал, огляделся и только сейчас заметил бабку, что сидела рядом с остановкой. Она с интересом наблюдала за происходящими событиями последних минут. Впереди старушки стояла сумка-тележка, на которой аккуратно уместился пакетик со стаканчиком, наполненным жаренными тыквенными семечками.

— Че уставилась, акула бизнеса? ­– Мишка подошел и протянул руку к стакану, — дай попробовать, что там у тебя?

Старушка прикрыла стакан ладонью и покачала головой.

— Шкуришься? Ну, получай! — парень пнул ногой тележку, отчего стакан улетел на асфальт и разбился вдребезги, а семечки разлетелись по остановке.

— Так вам, торгашам, знайте место! — Мишка отвернулся, направляясь в сторону дома, но услышал бормотание старухи.

Обернулся и обнаружил, что она очутилась прямо перед ним. Лицо ее обдавало леденящим спокойствием, а в глаза поблескивали, точно сияли, как бывает у кошек, на которых светят фонариком в темноте.

— Да ну вас. Бродят уроды по воскресеньям, пойду спать лучше, — и отправился в сторону подъезда.

Спал без сновидений, под вечер очнулся от телефонного и дверного звонка одновременно, голова раскалывалась, страшно хотелось накинуться на потревожившего сон гостя.

Сдерживая себя, злобно прохрипел:

— Небось Серега, пусть только попробует минералки не притащить, вышвырну его в подъезд! — прихрамывая на распухшей ноге с кровоподтеком, побрел в коридор.

За дверью стоял друг и держал в руках синюю бутылочку:

— Вот, Миха, как ты любишь, лучшая, что была в магазине, — протянул бутылку через порог.

— Умница, заходи, раз приперся. Надо было позвонить, лекарство купил бы, нога распухла от псины, — открывая шипящую воду, пробурчал Мишка.

— Ко мне Катюха зашла, толком и не выспался, — ответил друг.

— Я тебе удивляюсь, и че ты такой охламон? Привязался к одной, а другие как же? Их ведь навалом, бери какую хочешь! Учись у мастера, — Мишка взял смартфон, на котором пролистал одну за другой фотографии подружек, — зацени, вот так нужно! А ты все Ка-атю-юха, Ка-атюха, — промычал как в трубу, усмехаясь.

— Давай быстренько, сгоняй в аптеку за пластырем или что там нужно, нога тянет, не могу уже, — похлопал по плечу Серегу, давая понять, кто здесь хозяин ситуации.

Друг ушел, а Мишка зашел в ванную, начал бриться и задумался о подружке Сереги: «А она аппетитная, и зачем ей такой олух, надо будет провентилировать вопрос с ней».

Заметил на щетине оранжевый налет, присмотрелся, бритва покрылась ржавчиной:

— Что за… — водопроводный кран крепко чихнул и выдал обильный поток рыжины, запачкав стены и ноги Мишки.

— Да чтоб тебя, прямо на рану! — выбежал на кухню с пеной на бороде.

Бутылка из-под минералки опустела, в холодильнике одиноко мерцала грязная лампочка, мысли собрались в комок: «Срочно промыть!»

В дверь позвонили, открыл. В квартиру вошел Серега:

— Пластырь и таблетки, там почитаешь, как пить. Пойду я, хочу в парк с Катькой успеть, — настороженно поглядывая на ногу Мишки.

— Предатель, ну и вали, сам разберусь, без недоумков! Воды не мог принести, ногу промыть, нужен ты мне такой?! ­– захлопнув дверь прямо перед носом приятеля.

Вспомнил, что из жидкостей имеется одеколон. Вернулся в ванную разыскивая на полочке подаренный гламурной девицей бутылек, вылил на ногу дорогущий парфюм, поморщился от боли.

Кран снова чихнул, а унитаз забурлил и обдал едким облаком зловония. Рассматривая в зеркало половину бритой бороды, громко выругался. Потух свет, а в отражении за спиной выросла тень, затем свет моргнул снова, отчего лампочка неестественно накалилась и звонко лопнула вместе с плафоном. Тень за спиной беззвучно обросла волосами и крепко обняла Мишку вокруг шеи.

— Да чтоб вас! — быстро обернулся, рядом никого не было. Выскочил на кухню, проверил комнату, коридор. Выбежал на этаж, затем ниже, на ступеньках послышалось удаляющийся топот. Прыжками пересек три пролета вниз и уперся во входную дверь подъезда, кнопка отпирания, как на зло не срабатывала, с размаху ударил ногой по двери и пошел назад. Запыхавшись, босиком, в одних трусах и с половиной бритой бороды плелся вверх, не обращая внимания на выглядывающую из соседней квартиры старушку.

— Проклятие какое-то, от управляющей компании крышу уже сносит, что с водой? Где электричество?!

— Жрать охота, — оделся, нащупал что-то во вчерашнем пиджаке.

— Семечки? Тыквы? И где я их раздобыл? Может, Серега-нищеброд купил…

Вышел на улицу, живот крутило от голода, пока шел к магазину кинул в рот одну семечку. Жевал, навстречу шла та самая девушка-спортсменка, с собачкой на поводке. Опустил глаза и спешно протопал мимо рычащей псины. Душу крутило от отвращения.

Вернулся домой, промыл рану, набил брюхо, но внутри что-то неестественное горело, терзало, шевелилось.

Привел себя в чувство и отправился в ночной клуб.

На подъезде у парковки встретил Серегу, он, видать, особо не обрадовался встрече, и довольно холодно поздоровался.

— Ты че, друган? Тачилу прикупил, а мне не сообщил? Ну, даешь! Ну ка, дай, посижу? — открывая без спроса водительскую дверь, залез внутрь.

— Слушай, да ты тайный богатей! Откуда деньжищ столько? Я и то, не могу купить ничего подходящего, а ты-то… уди-и-ивил! — скорчив губы от зависти, проговорил Мишка.

Серега ничего не ответил, входя с подружкой внутрь заведения.

Мишка тоже зашел, сел за барной стойкой и окрикнул бармена:

— Э-э-э, человек! Ты меня чем отравил? Что набадяжил вчера? Мозг взрывается, глаза лопаются и глюки весь день от твоих ко-ок-т-э-э-йлей!

Бармен улыбнулся, но не ответил.

— Дайка мне чего-нибудь, попроще, а то по печени настучу тебе, — сидел и рассматривал Серегу с его Катюхой, подумал, — фигуристая! Везет же идиотам. Надо его выманить за дверь, — не допив содержимое бокала, вышел в туалет и махнул Сереге, показывая в сторону уборной.

Пока умывался, поправляя волосы, услышал, в одной из кабинок странный звук, словно хрип или всхлипывание.

Не оборачиваясь, громко произнес:

— Братан, у тебя там как? Все в порядке?

Хрип не прекратился, но и ответа не последовало.

— Да что там? — нагнулся, заглядывая в кабинку. Внутри уверенно стояли женские ноги в туфельках на шпильке, с модным маникюром.

— О-о-го! Дамочка, вы комнатой не ошиблись? — пытался пошутить Мишка.

Дверь отворилась, в кабинке стояла длинноволосая девица, в облегающем платье и прятала носовой платок в сумочку. Девушка улыбнулась и схватив Мишку за край пиджака, втащила внутрь. Дверь захлопнулась, девица обняла его и прошептала на ухо:

— Высокий статус нужно крепко держать! Шмотки, дорогая машина, такая как я рядом! — отчего Мишка обмяк, как пластилин у горячей печки.

Не пытаясь выбраться из объятий незнакомки, услышал, как в туалет вошли, голос Сереги произнес:

— Миха, ты здесь? …э-э? Странно, сам звал… теперь исчез…

Серега вышел, а девица провела пальцами по Мишкиной спине, затем засунула руки в его карманы пиджака, нащупала там что-то и не раскрывая ладонь, запихнула ему это в рот.

На языке почувствовал тыквенную семечку, подумал: «Это-о, теперь такой способ соблазна?» Проглотил не жуя. Девица впилась, как в последний раз. От переполненности чувств Мишка даже глаза закрыл. Затем ощутил мерзкий смрад, то ли болота, то ли канализации. Приоткрыл веки и мгновенно похолодел от кошмара, вместо красотки его обнимала невиданная тварь. Липкими лапами желеобразное создание елозило по нему, на месте головы торчало подобие надутого водянистого шара, а из отверстия пузырясь, капала на пиджак склизкая пена.

Мишка стал отбиваться, припомнил утреннюю девчонку-спортсменку, а тварь не отпускала, обхватив лапами и тычась в губы отвратительным пузырем.

— О-т-тва-лли, гадина! Пош-ш -шла прочь! — прокричал Миха.

В туалет кто-то зашел и услышав крик, стал ломиться в дверь. Через пару встрясок кабинки замок сдался, и Мишка вывалился наружу, задыхаясь от зеленого создания.

Над барахтающимся другом стоял Серега, а рядом, у входа, ждала Катя.

— Да помоги ты! Че уставился, видишь пристала, как жвачка болотная! — взглянув на друга, взмолился Миха.

Катя прикрыла рукой улыбку, а Серега замер, ожидая разрешения ситуации.

— Миха, у тебя с крышей сегодня беда, ты случаем не подсел на что-то новенькое? — улыбнулся друг.

Мишка перевел взгляд с Сережки на создание и обнаружил, что валяется на полу совсем один, и отбивается от взлохмаченного рулона туалетной бумаги.

Ругнулся, встал на ноги, поправил волосы и гордо вышел на улицу. У выхода, как всегда, дежурил таксист. С круглыми от удивления глазами, молча довез Мишку до дома и на прощание сказал:

— Всегда бы ты так, молодчина, как стеклышко сегодня!

Спать не хотелось, сидел и думал о последних событиях: «Может, таблетки так действуют, что Миха принес? Стоп! Да я ведь и не выпил еще ни одной! Тогда что? Коктейль я только вчера употребил, сегодня ничего тяжелого не было ведь…» Глянул на место укуса на ноге. Рана затекла и покрылась влагой. «А что, если собака бешеная? Галлюцинации?! Точно!»

Полночи рыл информацию в интернете о симптомах бешенства, но что-то здесь не сходилось, от этого становилось беспокойно.

Остатки ночи ему снилась новая машина Сереги, и Катюха в ней. Проснулся и сразу отправился к другу, чтобы рассказать о проблемах с головой. Дверь открыла Катя, одета была в домашнюю одежду, отчего казалась значительно симпатичнее.

— Привет! Серегу позови? Дело есть.

— Привет Мишань! Ты как после вчерашнего? — улыбнулась девушка, — а Сережки нет, его по работе куда-то отправили, если хочешь, заходи.

Мишка понял, что это его шанс и не воспользоваться им, значит нарушить свои жизненные принципы. Разулся и вошел, Катя, рассматривая его, сказала:

— Извини, я вчера так смеялась. Ты мне показался ужасно милым и беззащитным, там с рулоном на полу! — и захихикала.

Мишка обомлел, подошел ближе, лицом к лицу:

— Кать, а зачем тебе этот охламон? Ты ведь можешь получить больше! — затем взял ее за талию и бесцеремонно поцеловал. Девушка ответила. Мишку обдало жаром — понял, она будет его.

— Я сейчас, секунду!

Вышел, бросил на вешалку пиджак, из кармана на комод выпали семечки:

— А-а-а, не вовремя. Мне еще следов недоставало оставить после себя, — поднял их, прошел на кухню и выкинул в мусорное ведро. Возвращаясь в комнату, заметил, что семечки снова лежат на том же месте.

— Та-ак! Продолжение глюков — часть вторая. Ну и как мне теперь их убрать отсюда?

Поднял с комода парочку и бросил в рот, пока жевал и наклонился за третьей, оказалось, что комод чист и ни одной больше нет.

— Наверное, к психиатру пора! Ладно, дело завершим, а там видно будет.

В комнате ждала Катюха. Присел к ней и прижался губами, но что-то в поцелуе ему показалось странным, то ли вчерашние воспоминания нагрянули про слизь, или пришло отвращение, как бывает у алкоголиков, которые «подшились». Пока она его гладила по волосам и что-то шептала приятное, задумался. На удивление совсем не хотелось находиться рядом с девушкой друга.

В этот момент в квартиру вошел Серега. Мишка вздрогнул и понял, сейчас будет драка. Сережка, увидев происходящее, скривился словно демон, что бывают в недрах ада, глаза загорелись ненавистью, а руки потряхивало от клокочущей злобы.

Быстро сбегав на кухню, притащил длиннющий нож и выкрикивая в Мишкину сторону оскорбления, принялся кидаться на него. Как мог герой-любовник уворачивался, и пытаясь схватить стул для защиты, на миг отвернулся. В этот самый момент Мишка ощутил, что в бок впился нож, в животе словно зажурчал горячий источник, а сердце наполнилось ужасом.

«Да ведь это же я! Сам всю жизнь был этой ненавистью, к Сереге, к родным, ко всем…»

— Прости друг! — только и смог выговорить. Лицо Сережки начало размываться, казалось, оно походило на дикого волка со злющими глазами. Упал набок, а Катя гладила его голову, проводила по плечам, по кровоточащей ране, нашептывая на ухо сладкие соблазнительные ласки.

Мишка отключился.

Открыл глаза от боли в ноге. Осмотрелся. Перед самым лицом горел монитор, на котором высвечивалась статья о бешеных животных, на столе все тот же чай, ощупал бок — все на месте, никакой крови…

— Та-ак… приехали, в дурку пора, — протер влажный лоб, — температура, что ли. Дышать стало сложнее, в голове смешался сон и реальность, отчего захотелось выкарабкаться туда, где нет мук совести, нет похоти, гнева, зависти.

Молча просидел час, второй. Гудящая, автомобильная пробка за окном сменилась ночной тишиной.

Внезапно встал, даже подпрыгнул:

— Есть! Да! Это они — проклятые, и бабка та! Семечки!

Начал рыться в шкафу, отыскивая пиджак. Вытащил из карманов все содержимое: платок, зажигалку, жвачку и бумажник на самом дне, валялись три тыквенных семечки. Аккуратно вытащил их и положил раздельно на стол.

Сел на корточки и стал рассматривать:

— Что же в вас такого необычного? Покруче химии действует! Съесть еще одну? Для эксперимента? Может, не накроет?

Очистил и проглотил, запив водой.

В дверь позвонили.

Открыл, на пороге стояли Сержка и Катюха:

— Привет друган, мы вчера беспокоиться начали, что с тобой, вот решили заехать. Как здоровье? — улыбался Серега.

Мишка опустил голову и покраснел:

— Заходите. Я тут это… эксперименты ставлю, если че, держите меня, всякое может случиться…

— А что за эксперимент, расскажи, — заинтересовалась Катя.

Мишка глянул на нее из-под лба:

— Сам пока не понимаю, что-то внутри меня происходит, сначала, как будто сердце смолой обволакивает, а затем виню себя и легче становится, да и… вижу странное.

Сережка, я тебе сказать хотел, прости ты меня — дурак я. Вот, полночи не спал, сначала завидовал тебе, потом решился отнять, даже машина меня твоя вчера удивила… очень, — штора у балкона зашевелилась и там что-то лопнуло, отчего по краям появились красные пятна. Мишка взглянул, но не обращая внимания, продолжил:

— Я вот тебе сейчас это рассказываю и мне легче становится… понимаешь?

Из-за шторы показался паук размером со среднего кота, и шустро перебирая лапами, побежал по направлению к Мишкиным ногам.

Миха подумал: «Тебя нет! Тебя не-ет. Миша, спокойно…»

Затем глянул на то, как умело паук присосался к ноге, высасывая содержимое в распухшем месте. Рана посинела и увеличилось в размерах, вены вокруг надулись и тоже побаливали.

«Стоп! А вдруг это не Серега, а что, если они с Катькой тоже глюк? А паук настоящий?»

— Сереж, расскажи мне что-то, чего я не знаю о тебе! — с жалобным взглядом посмотрел на друга Мишка.

— Миш, я на тебя не в обиде, хоть и странный последнее время, уж не знаю, что ты тут проверяешь, но мы с тобой. Всегда готовы помочь! А рассказать… что? — посмотрел на Катю, и та кивнула.

— Мы решились! Хотим тебя пригласить на свадьбу! Я Катюхе колечко купил, — Катя, смущаясь, показала руку.

Мишка вспомнил, как тогда, в туалете он заметил на руке Кати это самое кольцо.

«Значит, не врет — он это! А та, что во сне была — без кольца…»

Мишке надоела боль, причиняемая пауком, и он встал, но тварь продолжала висеть на ноге и занималась своим делом. Он стал ходить из стороны в сторону, пытаясь повернуться резко, чтобы сбросить паука, и не дать повода друзьям подумать, что он шизофреник.

Катя положила голову на Сережкино плечо:

— Мы так счастливы Миш, еще дату не определили, ждем тебя, будем на днях выбирать мне платье, костюм, потом ресторан, меню и много чего еще, это все так хлопотно… представляешь, хотели в усадьбе загородной, чтобы много кроликов вокруг, а официантов тоже одеть тематично, но не могу найти подходящего наряда для Сереги. И подружкам ушки тоже нужны, ну знаешь, такие как в детстве на утренниках…

Мишка не выдержал, вышел в коридор, открыл дверь и зажал паука в двери и ударил несколько раз, отчего кровопийца обмяк и шлепнулся на пол.

— Кать, ты ему про костюмы с ресторанами не вовремя… ему не до этого, — шепнул Сережка.

Вскоре пара ушла, а Миша, схватившись за голову сидел, слезы капали одна за другой, что делать, он не знал.

— Нажрусь, может полегчает?!

Курьер доставил заказ, в коробке лежало все, что любил, в двойной порции. Наелся до отвала. Но легче на душе не становилось, только пузо потяжелело, да от выпитого снова захмелела голова.

Сожру все семечки, и будь что будет! Проглотил, не прожевав как следует.

Ничего не менялось, в комнате замерла тишина, которую нарушали звуки раздутого живота.

— Какой же я осел! Сколько зла расплескал, и ведь не замечаю его… Может, миру станет легче без такого кретина… Нажрусь до потери пульса, все равно никому не нужен, да и пользы от меня мертвого больше.

Стал есть и есть, до тошноты. Пища из заказа все не заканчивалась, залил по самое горло остатки вина, а затем в надежде, что поместится еще — встал, больше не лезло.

Шагнуть не получилось, что-то словно закипело в брюхе, а затем надорвалось, голова закружилась, потемнело в глазах, упал.

Очухался в пустынном мраке, лишь фигура человека рядом.

— Ад, что ли?! Доигрался…

Фигура повернулась к нему:

— Мишенька! Ты меня не помнишь внучек — я твоя бабушка!

У мишки душа ушла в пятки, правда, теперь он сам стал словно душой, но ощущал необыкновенный стыд и волнение.

Это была та самая бабка, что смотрела на него с кошачьим блеском в глазах, та самая, которую он обидел у остановки.

— Что ж я наделал! Прости…, поздно…

— Еще есть время, внучек, — бабушка погладила его по лохматой голове, — ты попробовал свои семь смертных семечек — семь страстей. Узнал наяву, каково жить с демонами и как хорошо бывает уйти от них через горькую таблетку — исправление себя! Не беспокойся, ты лишь в глубокой коме, не умер. У вас это называют — клиническая смерть. Очнешься — вылечи ногу, а затем и за душу принимайся, а мы тебе поможем, — бабушка посмотрела куда-то далеко вверх, где поблескивал свет.

Держись Мишутка, все будет хорошо!

Открыл глаза и вдохнул как мог, со стоном и болями по телу, рядом кто-то охнул и шлепнулся.

Лежал на холодном металле, на голом животе простынь, рядом белесые трупы.

Прохрипел:

— Морг?

Два старца

— Варвара, гляди, куда ступаешь, весь подол мне изорвала, шагай уж впереди, негодная ты девка. И за какие грехи мне эдакую падчерицу послали?! — покрикивала женщина, на впередиидущую девушку, стегая ее по спине тонкой палкой, как обыкновенно делают извозчики с непослушной лошадью.

Совсем юная падчерица, с грустными глазами и заметно выпирающим из-под платья животом, послушно шагала по лесной тропинке, раз за разом переступая колючие сучья и отгораживаясь от густых веток, что лезли в лицо.

Всего пару лет назад собирала она ягоды в этом самом месте, и беззаботно распевала песни с подружками, но уже к зиме, жизнь Варьки стала тяжелой словно ведра с водой, что приходилось таскать из речки. Туда же, за мост, стал захаживать и ее отец, задолго до смерти мамы. За деревянным мостом, почти у самой воды жила белобрысая Екатерина, которая и стала новой хозяйкой в их доме.

— Ох, и жарко этой весной! А ведь только Страстная неделя пошла, к Пасхе глядишь — сарафаны наденем! — рассуждала пышная женщина. — А, гулена?! Что замолкла? Почти дошли! В ножки старцу не забудь упасть, да молитв проси, за блудную твою душеньку! Узелок отдай, он сам разберет. Ой не знаю, хватит ли этой жертвы за грех или резать хряка придется? Глядишь — в монашки благословит — позор с отца снять-то надо! — поправляла увесистый узелок под мышкой, Екатерина, а затем вздохнув добавила — кто их праведников разберет.

Плотные еловые ветки разошлись, и две паломницы очутились на солнечной поляне, устланной молодой травой и пробивающимися цветами. Под высоким деревом, аккуратной стопкой лежали сложенные дрова. Позади полянки раскинулся крохотный огородик, а в самом центре основательно разместился деревянный домик с одним-единственным окошком, через которое выглядывала густая, седая борода.

— Значит, дома старец! Пока молчи, безбожница, я говорить стану! — поправила цветастый платок Екатерина.

Дверь домика отворилась и из нее показался старичок в залатанном монашеском подряснике и выцветшей скуфейке на голове. Опирался он на сучковатую деревяшку, что недавно еще росла на соседней елке.

— Христос посреди нас, — произнес старец, несколько скрипучим голосом.

— И есть, — закашлялась мачеха, — и будет! Кхе, кхе-е!

— Ну, ну! — похлопал концом деревяшки женщину по спине, — не болей моя хорошая, у тебя какая красавица выросла, замуж, видать, скоро?! — улыбался дедушка.

Екатерина поежилась от колкой палицы и ответила:

— Позвольте батюшка рассказать, какое горе-то у нас…

— Милая, ты на пенечке посиди немного, отдышись от дороги, вот там, у дровишек, — улыбнулся дедушка и взял Варю под руку, — а мы тут о наших, молодых делах потолкуем.

Варя покраснела и склонив голову, пошла под руку в дом, шествуя словно дама на бал.

В домике оказалось довольно просторно, у старца имелась небольшая печка, столик с лавочкой и кровать, а в углу, над лампадкой висело множество икон.

— Присядь милая, — Варя уселась на лавку и хотела начать рассказ о том, зачем она здесь, но вдруг вспомнила, что мачеха просила поклониться.

Старик-монах опередил:

— Ко мне на днях лисичка прибегала, детки у нее родились, а люди еду приносят. Много старику не нужно, сухарь да вода! Я ей и отдал, мясо не ем, а сегодня снова должна была прийти, — затем заглянул Варьке в глаза и произнес, — деток нужно любить, чтобы из них хитрые лисы не выросли!

Варя насторожилась.

— Ты дочка не мешай Господу предначертанное творить, молись о том, чтобы была Его воля, не твоя! С чужими грехами Он сам разберется, уж сколько людей родилось от создания мира, а за каждой жизнью стоит Творец и ангелы Его. Разве бросит Он твоего папку? Э-э нет, не останется он в грехе, успеет покаяться, только всему свое время. Сейчас о собственной душе думай! А то, что навела на семью позор, ради мести, разве богоугодное это дело? — покачал головой старец.

От нахлынувшего стыда Варя не знала, куда спрятать глаза, поэтому решила крепко их закрыть, но чувство похожее на сердечный жар что-то расплавило внутри и слезы предательски потекли по красным щекам.

— Батюшка, простите! Я только… хотела, чтобы в деревне узнали…

— Не волнуйся! Кому требовалось знать, папку, итак, наставлял, еще при жизни маменьки твоей. Только это — его выбор. Господь не неволит! А ты иди по предначертанному, даже если путь тесен. Творец каждому предлагает лучшее, наше дело принять. Раз послал мачеху — потерпи, она твой камень, что углы скругляет.

— Да как же ее терпеть, когда она ненавидит меня?

— Обижает — улыбнись, кричит — промолчи! А вот болезнь твою… лечить пора, сама знаешь, ребеночка нет в тебе. Живот еще больше подрастет — тогда уж поздно будет, не до шуток будет с родителями!

Варя только глазами хлопала и ладошками мокрые щеки вытирала. Старичок подошел к иконам и махнул ей. Вдвоем упали они на колени, и старец едва слышно начал молиться.

Варька разбирала лишь обрывки слов:

— … и не умерщвляяй… низпадающия… врачебную силу… низпосли… от одра болезненнаго…

Затем он перекрестился, встал и вручил ей тряпичный сверток.

— Дома откроешь! Доктор у меня знакомый, к нему и отправляйтесь, будешь еще настоящих рожать и не раз! — улыбался дедушка.

Па поляне расхаживала Екатерина, заметив открывающуюся дверь торопливо подбежала к домику:

— Отец, разрешите вам… за труды… — протягивая узелок.

— Дорогая моя, терпит нас Господь, не дает розгу, вот и тебе послал Варюшку на воспитание. Единственный это в твоей жизни ребенок и не будет в доме мира, пока не полюбишь ее как дочку. Потому и привел сюда, если сама не смогла понять. А осуждение соседей заработала, ох заработала! Теперь надобно потерпеть, — старец улыбнулся, — об узелке не думай, милая моя. Слыхала: — Даром получили, даром давайте! Будешь возвращаться, оставь лисам, да зайцам, сейчас им туго, пусть порадуются — Блажен иже скоты милует!

Выходили из леса молча, задумчивые и растерянные, но у каждой отчего-то удивительно горело сердце.

Варя размышляла об услышанных словах, о том, что почему-то совсем не хочется мстить мачехе. Подняла взгляд с грязной тропинки вверх: «Какие же пушистые сегодня облака над лесом! А в ветвях, оказывается, щебечут птицы… Ой! А еду лисицам забыли отдать!»

Обернулась к мачехе, чтобы вернуться в лес, а та остановилась на тропинке, уставилась на падчерицу и, громко хлопнув в ладоши перед носом, вскрикнула:

— Батюшки! Да где же твой живот?! Варюшка, милая ты моя?!

Варя замерла, не понимая, о чем это у нее спрашивают. Затем глянула вниз, ощупала себя и от удивления засмеялась. Только сейчас она поняла, что ей совсем уже недурно и хочется жить, радоваться, петь песни, точно в детстве, в этом же лесу.

К вечеру добрались в деревню, при свече лампадки Варя раскрыла сверток старца. Не понимала, что же делать теперь с поездкой к врачу, адрес которого ожидала найти под тканью. Развязала узел и ахнула, внутри лежала небольшая иконка, на которой лисица, зайцы, да белки кружили вокруг монаха.

Варя прочитала надпись:

— Преподобный Павел Обнорский чудотворец, — улыбнулась и добавила, — чудеса какие! Слава тебе, Господи!

Годы летели, Варвара давно вышла замуж, густая седина пробивалась у нее из-под платка, а детей все еще не появилось. Несколько раз ездила она в город, к докторам, да те руками разводили, мол:

— Что же ты хочешь? После такой болезни — не то, что детей рожать, а в живых, не каждая остается, благодари Бога, что выздоровела!

Зато эти годы не прошли впустую, много времени она проводила за молитвой, что зажег в ней старец, тогда в лесу, через явленное чудо исцеления. Только и бесы старались — работали, видя Варькино рвение. Помысел за помыслом разбавляли они серостью, чистоту в ее душе. Словно печная зола на белом снегу, появлялся в ней ропот, обида. Часто у иконы в вечерней тишине, плакала Варя:

— За что Господи? Почему не посылаешь нам ребеночка? Ведь старец обещал?! Я старухой стану, не исполнится обещанное! Соседи косятся, говорят — нагрешила, раз нет пополнения, а у них дети, уж свои семьи заводят. Прости меня грешницу и услышь!

На молитву не приходил ответ.

Однажды уехал в город муж, неделю ждала, беспокоилась. Прошел тревожный месяц, затем год, так он и не вернулся. Стала она, еще больше молится, да согревать угасающую веру.

Однажды мимо Вариного двора проходила соседка. Смотрит, а Варенька на крышу дома влезла и стоит на краю, словно оловянная. Руку вверх подняла, и в сторону облака пальцем указывает. Испугалась соседка, позвала деревенских. Собрались мужики, лезут снимать ее с крыши, а она ни в какую, отбивается, да все странные слова бубнит:

— Все на дороге увязнете, а бедняки целешенькие останутся! — и улыбается как ребенок малый.

Еле сняли ее и в дом отвели. Решили сообща, что умом Варька тронулась, от потери мужа.

А через месяц на ярмарку, деревенские собрались, целых девять душ. Кто на телеге торговать едет, а кто пешком идет с деньгами, за обновкой. Вместе отправились, чтобы назад не страшно возвращаться. В тот день беда пришла — все как один сгинули в лесу, одни телеги только нашли от них, увязшими в грязной дороге. Видать, от волков голодных отбиться не сумели. А те, что победнее — в деревне остались, не до ярмарки им, когда в доме, итак, пусто.

С тех самых пор начал народ прислушиваться к Варьке. Раз за разом она стала странности вытворять, то в грязи вымажется и валяется у дома старосты деревенского, то с огородов свеклу таскает и во дворы соседей кучей складывает.

Многие не понимали, да ругали ее, изредка получала она и побои от строгих односельчан. Только староста тот, со временем спился и по деревне в лужах засыпал, а те, к кому свеклу таскала, самогон варить начали и народ спаивать.

Многих она духовно рожала, от ада души спасала, вразумляла, да обличала своим юродством. А к концу жизни позвали ее жить рядом с мужским монастырем, куда она и перебралась со своим небольшим скарбом. Только и там она не давала покоя нерадивым монахам, что обтачивали об нее свои души, словно о камень.

Через многие годы закрыли тот монастырь. Часть монахов погибло в гонениях, других разогнал враг рода человеческого, множество святых появилось на земле Божьей. Через века текло время, и забыли люди о Творце, стерли память о праведниках, о совести и душе.

На берегу моря, вблизи сияющих небоскребов, в старом ржавом баркасе молился на коленях пожилой человек, душа его горела жаждой Богообщения, а пальцы шагали по узелкам четок. Синхронно билась по металлу обшивки баркаса, багровая морская волна, а молитвенник повторял за ней в такт:

— Господи Иисусе Христе помилуй мя, — затем снова слышался плеск и вновь отдавало эхом, — Господи Иисусе Христе…

Молитвенник не обращал внимания на жужжащих энергомух за окном, что носились туда и обратно в поисках пропитания. Не слышал, как встроенный в плечо Подсказчик, пищит о приближении живого организма к баркасу. Сейчас он всей душой погрузился в молитву, в благодать и горний мир, который искал большую часть своей жизни.

В дверь постучались, отчего грохот промчался по ветхим стенам. Старик прислонил палец к считывателю, и сигнал Подсказчика утих. Спешно спрятал в подпол единственную древнюю иконку и открыл дверь.

— Батюшка! Отец Павел! Я это. К вам можно? — послышался мужской голос с улицы.

— Аа-а, Гришенька пришел, заходи, заходи, очень жду! Что-то давно тебя не было — обрадовался отец Павел.

— Я не один, мы с Эзаной. Вы не против? — опустил глаза, словно от стеснения Григорий.

— Ну что же…, — замер старичок, — проходите, я всем гостям рад, хоть и впервые мне это, — разглядывая стройную симпатичную девушку, что белозубо улыбалась.

Старичок вздрогнул:

— Ну… сейчас… чай будем пить, — и быстро прошел в кухню, — воды еще с утра выпарил! Восьмой степени очистки! Морская! У вас в городе такой не найти! — выглянул из-за куска ржавой стены и улыбнулся.

Гости уселись на металлическую скамью. Мужчина с уставшими глазами, то и дело прикладывал руку к плечу, отменяя входящие потоки информации, что безостановочно сигналили о новых пакетах данных.

Девушка словно с рекламной картинки, поправила волосы и молча разглядывала внутренности баркаса. На стенах сплетались в узлы, прозрачные трубки, по которым медленно ползли пузырьки, направляясь в сторону комнаты, где заваривал чай старичок, с потолка свисал старомодный поточный проектор, у стены стоял прозрачный шкафчик с гидробельем.

— Ну вот и хорошо, что зашли, — поставил на стол квадратный чайник старик, подключая один из булькающих настенных шлангов к разъему.

— Ну и ну! Говорят, такие использовали лет сто назад, где вы только выкопали, батюшка, такие раритеты? — ухмыльнулась девушка.

— Знаешь, дочка, нам монахам, что Бог послал, то и хорошо, пропитание есть — Слава Господу! А все, что перед тобой, я с баркасом нашел, видать, затонул, а я восстановил, что смог. Вот, например: проектор, — старец прижал палец к губам и поглядел в сторону окошка, за которым прожужжала энергомуха, а затем произнес шепотом, — сами понимаете, для чего я его использую! В наш век по-другому никак — отследят!

Григорий вздохнул и склонил голову:

— Отец Павел, мы к вам по делу. Не знаю, как и быть мне, извелся…

Старик нажал кнопку на чайнике-кубе и настенные трубки ответили пузырьками, а под баркасом зашипело море, и капля за каплей встроенные чашки наполнились подобием воды с розовым оттенком.

— Вы знаете, что Эзана — интеллектобот. Закон разрешает нам с ней заключать брак… ведь… настоящих женщин мне не найти, а тем более христианок! Так вот, задумался я продолжить свой род. Хочу сына! Чтобы с синими глазами и белобрысого, я и проект уже приготовил, пора отцом становится. А она сможет выносить… Только не решаюсь. С одной стороны, закон поощряет отцовство — школа бесплатная, льготную прибавку мощности Подсказчику обещают, — Григорий провел по микросхеме на плече, — а с другой стороны, сомневаюсь я, ведь биоматериал государство мне предоставит, но от Бога ли это? Да… и… который день сон снится, будто бегу я пополю, на нем зайцы сидят и лис целая стая… знаете, поле, будто раньше — в фильмах древних? Так вот, бегу и останавливает меня человек, в черной одежде, как монахи одевались из проектора вашего, и говорит он мне:

— Иди Григорий к монаху Павлу, он тебя наставит, сам не берись за это дело! — а затем трижды повторил, — Достоин, Достоин, Достоин… — каждый раз я просыпаюсь от трепета после этого странного сна.

Посоветовались мы и к вам. Эзана хлопнула ресницами в знак согласия и уставилась на отца Павла, в ожидании вердикта.

— Как вы скажете, так и будет! — Гриша сжал руку девушки в своей ладони и замолк.

Старик покачал головой:

— Ишь, как вас занесло! — и закрыл глаза на мгновение, — понимаешь друг, Господь нас призывает искать себе пару, только с человеком, не с машиной и даже не с новомодным клоном. Пусть они с таким интеллектом как сейчас, прости меня Эзана, что при тебе говорю, но ты умная, поймешь!

Девушка улыбнулась в ответ и опустила взгляд.

Старик продолжил:

— Церковь в былые времена не осуждала даже детей из пробирки, правда… если только в ней один плод, да и то в тех случаях, когда по-другому мать не могла… ведь раньше у людей болезней было ой-ой-ой сколько, — отец Павел даже руки к голове прижал. — А выращивать малыша без матери, не очень хорошо. Запретить не могу, но, если не можешь остаться один, как апостол Павел, ну что ж, из двух зол выбери меньшую, только сначала с Господом посоветуемся. Если Ему угодно, найдет настоящую жену, сколько чудес в истории случалось, разве в наши времена мы оставлены? Нет, мой друг, Господь тот же!

Отец Павел незаметно подмигнул Грише. Тот встал, взял девушку под руку, и они вышли на причал:

— Я сейчас! Подожди немного, пригляди, пожалуйста — чтобы ни одна энергомуха не пролетела!

Мужчина вернулся внутрь баркаса, а старец произнес:

— Ей можно доверять?

— Отец! Она взломанная — солидную сумму заплатил, все системы контроля отключены давно, иначе я бы ее в дом к себе не привел!

— Ну добро, — ответил старец, доставая из подпола ветхую иконку, — сейчас молиться будем, а ты вникай и тоже проси!

Старик прикоснулся к своему плечу и сверху, из проектора полился свет, заполнив комнатушку. Свет, словно пар витал в пространстве между двумя мужчинами и пропитывал их насквозь.

Старец прошептал:

— Псалтирь! Редкость сейчас! Чувствуешь? — затем снова дотронулся до плеча и свет моргнул.

— Вот! То, что нужно! Внимай все до капли, продублировать все равно не получится — единственная копия!

Старец встал на колени у иконы и принялся молиться, а Гриша с радостью впитывал слова Псалтири и Евангелия, что носились в свете, проникая в память, строчка за строчкой.

— Господи Исусе Христе! Услышь раба, твоего недостойного! Вчера и сегодня, и вовеки Ты тот же! В трудное наше время, оскуде преподобный, а христиан не сыщешь на твоей планете ни в церквях, ни в пустынях. Вразуми, дай узнать Твою волю! Гришенька хочет устроить брак — свою малую церковку. Хотел бы, с обычной скромной девушкой, которых нет почти сейчас. Дай ему Господи ответ, помоги! Все сделаем что скажешь, куда нужно пойдем за Тобой! Укажи и помилуй нас грешных!

Старец молился, а у Гришки — огромного мужика, текли слезы по щекам. Все, что смог, он впитал из Нового Завета, на сердце потеплело и, казалось, что мир изменился, чуть помудрел или подобрел, а, может быть, сами глаза изменились? Ему стало жалко Эзану, что не выбирала своей судьбы, созданной от прототипа, жалко стало малышей, которым в родильных фабриках вживляли Подсказчика, создавая новых граждан планеты. Он смахнул слезу и произнес:

— Батюшка! Да ведь люди апостольских веков, точно такие же, как и мы! Я думал, они лучше! Как же так?

Отец Павел встал с колен, перекрестился перед ветхой иконкой, выключил проектор и ответил:

— Времена всегда трудные. Скажи — легко было первомученикам погибать от диких зверей на арене? А легко ли хранили веру в атеистические времена. А в языческих странах как жили? — старец покосился в темную комнатку баркаса и прищурился.

— А что же, сейчас говорят — наше тысячелетие, время невиданного прорыва науки! Исчезли болезни! Нет больше нужды работать…

— Так! Все так, только душа к Богу тянется, даже если и наука на высоте, — отвечал старец.

В темной комнате что-то шевельнулось, и Гриша тоже обернулся.

Отец Павел перекрестился, вытащил карманный проектор, из которого выросла точная проекция горящей восковой свечи, и медленно направился в сторону темноты, не прерывая беседу:

— Ответь. Разве не крадут больше? Когда нет нужды в еде, что по трубке в каждый дом поступает. Нет забот об одежде — сейчас любой печатает ее в нужном количестве! А разве не убивают теперь? Казалось бы, за что души отнимать, когда и работать не нужно, завидовать нечему?! Разве не блудят, не осуждают, не тщеславятся?! Э-э нет брат, человек тот же, грех в нем от самого Адама!

— И никакой наукой ты этих негодников черных, что нашей молитве мешают, — отец Павел перекрестил проекцией свечки мрачный угол. Замолчал на мгновение, видимо, творя молитву, затем откашлялся и продолжил, — кхе-е-е, не выгонишь! А они тоже не меняются к лучшему, лишь в зле растут, да пакости нам чинят!

Из темной комнаты посыпалась ржавчина, вылетело пару крупных металлических деталей баркаса, затем что-то загромыхало, и мрак на секунду осветился сквозь открывшийся люк в потолке, но почти сразу, с шумом захлопнулся назад.

Григорий перекрестился и спросил:

— Батюшка, да разве наука против Бога?

— Сынок. Ни один волос не падает с головы без Его воли, а ты говоришь про целую науку! Вот представь — сейчас роботы могу рожать, через биоматериал с фабрики, а ведь так не задумывалось Господом. Человек ищет рая неосознанно и все, что творит, делает для вечности, даже если и проживет от силы 70—80 лет. Эти основательные небоскребы, древние крепости, что остались до наших времен — все на века, на тысячелетия создается. Ты пришел с Эзаной — их придумали для блага, для тех, кто половинку найти не смог, а теперь видишь, как вышло… Страстность человеческая искажает мир. Знаешь, я в детстве еще пчел застал, а сейчас только энергомухи искусственные, пусть и опыляют они цветы, да ведь воска теперь не достать, а значит, и свечей, — старец вздохнул, — страсти погубили мир, жажда наживы, зависть…

— Батюшка, что же делать нам, как спастись христианам последних времен?

— Никто сынок не знает, когда будут последние времена. И не знаем мы кто христианин из нас. Что, если мне Господь скажет — «Не знаю тебя, отойди проклятый в огонь вечный», тогда как? Ты Гриш, исполняй что можешь и понуждай себя на большее. У каждого свой путь, один через молитву с Богом знакомится, другой через знания из проектора или через скорби, а третья через чудо!

Григорий попрощался и вышел на причал. Сразу за набережной поблескивали яркими красками небоскребы, по воздуху проплывали респектабельные летательные суда, причудливое облако освещала надпись от проекции — «Мир и безопасность навечно!»

Они вдвоем направлялись в сторону родильной фабрики.

По ступенькам здания спускались две длинноногих девушки в обнимку с толстяком, что свисал с краев плывущего по воздуху электролета.

— Сегодня партию блондинов привезли, торопитесь, желающих много! — широко улыбался толстяк.

Эзана поглядела на них и произнесла:

— Если я творение такого же, как он! Пусть я останусь интеллектоботом навеки.

Гриша промолчал. Вошли в здание фабрики, у стойки приветствия толпились мужчины, заполняя светящиеся перед ними формы через своих Подсказчиков.

— Эзана! Григорий! Добро пожаловать на родильную фабрику! — обратился невидимый голос.

Гриша попытался найти источник голоса, вертя головой.

А голос уверенно продолжил:

— Морской бриз навеял вам мысли о ребенке? У нас сегодня поступление, согласно информации о ваших посещениях — все формы уже заполнены. Эзана может получить биоматериал, осталось выбрать лишь цвет волос!

Гриша запаниковал: «Неужели отследили поездку к баркасу! Я же отключил все…»

— Григорий не волнуйтесь, все пройдет великолепно! Ваше сердцебиение сейчас выше нормы, можем предложить вам успокаивающее! — произнес голос.

Гриша ответил, пытаясь сдерживать волнение:

— Мы отказываемся от предыдущей формы, прошу отозвать заявку на ребенка. Сейчас я не готов!

— Заявка отозвана, сожалеем о вашем решении! — ответил голос.

Гришка бежал по улице, Эзана торопилась позади и не поспевала. Он спешил к старцу, чтобы сообщить о том, что баркас отследили и нужно срочно уходить. Заодно, конечно, хотелось похвастаться о своем решении на фабрике. Подбегая к причалу, еще издали, Гриша понял, что опоздал.

Над баркасом висел полицейский корабль. Старец стоял на улице и, склонив голову, слушал как робот читает вслух обвинение.

Гриша подошел к ограждению и прислушался, а робот зачитывал:

— Согласно постановлению, жителям городов запрещено проживать вне зон, контролируемых государством! Запрещено хранить религиозную информацию для проектора! Запрещено обучать граждан планеты без лицензии! Если вы требуете повторить обвинение, прошу ответить положительно.

Старец кивнул и заметил Гришу. Улыбнулся ему, многозначительно прищурив глаз, указывая на баркас, а затем вошел в полицейский корабль.

В тот самый миг за спиной послышался грохот, шум и громкий крик Эзаны. Гриша обернулся и похолодел от ужаса. Девушка лежала на земле, прямо на ней валялись обломки разбитого электролета, а совсем рядом, у тротуара, скорчившись, сидела незнакомая, молодая женщина, вовсе не похожая на популярные модели интеллектоботов. Гриша давно не встречал таких, с несимметричными чертами лица, с обыкновенными волосами, с неидеальными формами. Что-то забытое загорелось внутри него.

Пролетела мысль: «Неужели она человек?»

Подбежал и схватил запястье неизвестной, подсчитывая пульс:

— Вы ранены?

Женщина тяжело дышала и держалась за грудь, указывая на сердце.

Поглядывая на энергомуху, что зафиксировала происшествие, Гриша произнес:

— Сейчас приедут врачи, не вставайте, пожалуйста! Все будет хорошо!

Ее рука отдавала, необыкновенно тепло. Странный ее вид заставил сердце биться чаще. Он понимал, что сейчас не время, но не мог оторвать руку и взгляд.

Бросился к Эзана, она лежала без сознания. Проверил ее работоспособность, через своего Подсказчика, связь с ее модулем отсутствовала.

В глазах почернело и накатила волна гнева на Бога. Затем гнев сменился жалостью к себе и девушкам, чувства обновлялись резко, сердце кипело от эмоций, Гриша стал молча молиться:

«Господи! Как же так?! Почему ты допустил?! В одну минуту потерять самых дорогих мне людей. Почему? Помоги Эзане, верни отца Павла, вылечи эту женщину… прошу…»

Пролетел ровно один год и шесть дней. Наступила Пасха Христова. Священник выходил из алтаря, старой, заброшенной церквушки, что стояла далеко от мира, во всеми забытой деревне у гор.

— Христос Воскресе! — радостно крикнул священник.

— Воистину Воскресе! — ответили немногочисленные христиане.

После службы, за скромным застольем, матушка Елена, поднялась с небольшой, ветхой иконкой в руках и обратилась к присутствующим:

— Друзья! Сегодня мне очень хотелось бы, сказать о многом, но я буду благодарить Того, кто объединил нас всех! Именно Он, год назад, в начале Страстной недели, познакомил нас с мужем. Это Он дал мне вторую жизнь, после аварии, в которую я попала. Если бы не Он послал Эзану, что завещала мне свое тело, я бы не стояла здесь с вами. Он привел нас всех сюда, на праздник праздников! Его благодать сделала моего мужа, Гришеньку — иереем Григорием!

Затем матушка поцеловала иконку и передала ее мужу. Он перекрестил ей собравшихся христиан и произнес:

— Слава Господу Иисусу Христу! Святые угодники молите Господа о нас!

На той ветхой иконке изображались лисицы, зайцы и белки, что толпились у ног святого монаха, а надпись гласила — Преподобный Павел Обнорский чудотворец.

Шлагбаум

Эта история началась зимой, когда снежинки еще не сложились в сугробы, а подарки уже ждали послушных детей в волшебном мешке святого Николая.

— Лера! Мы с папой уходим в ресторан, нам нужно немного отдохнуть, а Наталья Сергеевна дома, если что! Будь любезна, ложись спать вовремя, без капризов. Хорошо родная? Я тебе доверяю, ты хотела стать взрослой, не так ли?

— Хорошо мам, но я сделала вам с папочкой подарок!

— Давай, только быстрее, уже такси подъезжает, — спешно надевая пальто, ответил папа.

— Это — мама, она украшает елку. А там — ты, папочка, накрываешь на стол, мы ждем в гости моих лучших друзей, — дочка протягивала рисунок на плотном холсте, выполненный масляными красками.

— Ой! Какая же ты у нас талантливая! Не зря такого известного художника наняли в учителя! В дороге посмотрим, обязательно, — сворачивая холст в трубочку, ответила мама.

Зазвонил телефон:

— Да! Сегодня заканчиваем проект, не забудьте счет выставить, чтобы до праздников все пришло! — деловым тоном говорил папа.

— Мамочка, я тебя люблю! — попыталась обнять маму, Лера.

— Няня! Помогите, пожалуйста. Я, как видите, обуться пытаюсь! — прыгала с сапогом в руке мама.

Наталья Сергеевна взяла Леру за руку и отвела в детскую комнату.

— Пожалуйста, не забудьте про конверт и коробку, что на шкафу! — строго взглянул на пожилую женщину, отец.

Лера сидела в обнимку с плюшевым медведем и склонив голову, вспоминала, как в прошлом месяце папа с мамой провели весь день дома. В тот вечер, мама, сама, без услуг няни, читала ей перед сном сказку, а папа работал в кабинете и было хорошо слышно, как он разговаривает по телефону. Тогда, от его голоса становилось уютно, засыпать, было хорошо и спокойно.

Утром Лера проснулась от ароматов, плывущих из кухни. Как обычно, Наталья Сергеевна готовила завтрак. Бесшумно девочка пробралась в коридор и остановилась у родительской спальни, прислушалась к тишине за дверью.

Вошла на кухню, где хлопотала няня.

— Уже встала, хорошая моя? Умывайся, и пойдем в гостиную, для тебя что–то есть! — с хитрой улыбкой произнесла няня.

Возвращаясь из ванной, Лера обнаружила няню у гостиной.

— Ну! Открывай! — произнесла Наталья Сергеевна.

Ничего нового Лера не ожидала за дверями, много раз в своей жизни она видела елку и подарки под ней. Каждый год церемония повторялась несколько раз: на день святого Николая, затем еще раз в Новый год, а в Рождество, коробки в подарочной упаковке уже не умещались в шкафу.

Без эмоций распахнула двери в комнату. Возле горящего камина стояла пушистая елка под самый потолок, комната насытилась лесным ароматом. Лера сняла с ветки конверт. На бумаге поблескивала глянцевая снегурочка с огромными ресницами, у которой за спиной дымилась труба заснеженного домика и купались счастливые люди в бассейне на фоне гор.

Раскрыла конверт и прочитала:

«Добро пожаловать в ледяную сказку!

Бронь номера Deluxe на Валерию и Наталью».

Затем длинный текст и в конце маленькими буквами:

«Проведите праздник в зимних горах!»

— Что это? — обернулась к няне, — мы одни поедем?

Огорченно вздохнула и открыла коробку, что стояла под ветками деревца. Внутри лежал новенький фотоаппарат последней модели.

— Ясно… пойду вещи собирать.

Отложила фотоаппарат на камин, а коробку бросила в огонь.

В тот день, где-то на краю мира, в серой комнатушке сидел у окна мальчик, всматриваясь в пургу. Снежинки бились в стекло и таяли, от влажного тепла комнаты. За спиной мальчугана, на веревке, болтались постиранные тряпки, а на улице, у порога дома, мать, выливала остатки грязной воды из тазика.

Еще, за снегопадом, проблескивал волшебный мир, о котором Митя мог только мечтать.

В той стороне люди не сушили белье над кроватями, не ели кашу поблекшей, старой ложкой, там можно было читать книги даже вечерами, не вглядываясь в строки от нехватки света.

Митькина мама трудилась последние годы в отелях, что стояли у заснеженных гор. Отца у мальчика почему–то не было, а разговоры о нем с мамой, запинались на пропавших, не то, туристах, не то, альпинистах, что изредка посещали деревню. Поэтому горы Митька недолюбливал, впрочем, как и богатых обитателей подножия этих гор, которых ежедневно привозил толстый автобус, скрываясь за шлагбаумом мира для избранных.

Больше всего мальчик обожал наблюдать, за весенними сосульками, за стаями птиц в небе и скользящими по склону лыжниками, даже за соседом, что гонялся по двору с ремнем за своим сыном — Митькиным одногодкой. Как-то раз он оказался у подъемника, что возле дальней скалы, там его окрикнули иностранцы. Оказалось, они просили, чтобы Митяй сфотографировал их веселую компанию. Тот раз ему запомнился надолго. У него в руках очутилась увесистая, настоящая фотокамера с длинным объективом. Аккуратно он держал невиданное устройство и даже нажал на кнопку, что указали туристы, внутри что-то защелкало и на экране появились фотографии белозубых иностранцев.

С тех самых пор он старался найти любую информацию о фотографии. Перерыл библиотечные книжки по искусству фотографа. Митю глубоко поражала возможность сохранить любой момент, не упустить мгновение в вечность — это манило и представлялось волшебством.

Несколько лет назад, точно в такой же день, мама стирала белье, а ночью пекла праздничный пирог, что так редко появлялся у них на столе. В тот день Митька и решился написать просьбу, к святому Николаю, как и многие дети, что жили по соседству, по очереди бросая письма в красный картонный ящик у альпинистского домика.

Время бежало, а мечта так и не исполнилась, больше Митя не писал. Зато однажды, в полумраке комнаты, рассматривая за стеклом цветастый автобус у шлагбаума, мальчик ощутил необычный голос. Точнее, он больше походил на собственную мысль, но он появился так внезапно, словно с ним заговорил, старый шкаф в темном углу, где вечерами обитала темнота.

Мысль произнесла:

— Тебе ведь нужен друг? Хочешь я стану им?

Митя даже обернулся, и с перепугу ответил:

— Кто ты?!

— Я тот, кто тебе поможет! — отозвался голос.

Вскоре пришла мама, они сели ужинать, а Митя надолго забыл о невидимке.

Как-то мама обратилась к нему:

— Сынок, мне нужна твоя помощь. Не мог бы ты донести до отеля мои сумки? Чувствую — перестаралась, взяла белья для отбеливания на дом, больше чем нужно.

Митя оделся и потащил тяжеленные сумки к выходу. На улице похолодало, снег поблескивал на припорошенной земле, изредка пролетали снежинки. Прошли шлагбаум, таинственный и манящий мир стал так близок. Совсем рядом, парило небо, сквозь дымку виднелись загорелые фигуры обитателей отеля, что плескались в бассейне — широком, словно футбольное поле.

Митя вздохнул и направился к зданию, откуда косился швейцар, завидев издали объемные сумки, что тянул за собой мальчуган.

— Нам не сюда, — окрикнула отставшая мама.

Митя обернулся. Мама указала в сторону дверей для сотрудников. Затем она вошла внутрь, а мальчик, поплелся назад, домой.

Из–за шлагбаума, на территорию въехал роскошный автобус с блестящими чистотой окнами и плавно остановился у входа. Швейцар принялся вытанцовывать от вежливости, встречая каждого гостя.

Со ступенек спустилась девочка в белой шубке, а за ней, пожилая женщина с чемоданом.

Швейцар склонился, предложил помощь с багажом и шаркнул ногой, отчего Митька лопнул от смеха. Девочка в шубке обернулась на хохочущего мальчугана и пристально посмотрела. Швейцар сразу же махнул охраннику, и через мгновение Митька оказался за шлагбаумом, размахивая кулаком в сторону обидчиков.

После того дня голос приходил чаще. Митя даже стал называть его «Невидимкой». Некоторое время мальчик сомневался, не кажется ли ему, не чудится ли этот тайный друг, но голос знал многое, о чем Митька и не подозревал раньше.

Однажды мама работала в ночную смену, но утром ее не оказалось дома и голос предложил отправиться в отель на работу, выяснить, не случилось ли чего. Пока шел, Невидимка рассказывал про избалованных детишек постояльцев, о том, как легко им живется и ничего не стоит отнять у них любую ценность, главное — пробраться на территорию незамеченным, а уж там «Невидимый друг» поможет, он то знает, где в заборе есть дыры.

У шлагбаума, грозный охранник, демонстративно усмехаясь схватил мальчика и развернул в обратную сторону, сильно подтолкнув.

Рассказывать о пропавшей маме уже не хотелось. Митяй пролез через забор, куда указал Невидимка, тенью прошмыгнул в коридор и приоткрыл дверь в мир для людей первого класса. Вдаль вела красная ковровая дорожка, пахло духами и вкусным ужином, отчего у Мити заурчало в животе. Из номера вышла та самая девочка, что он встретил у автобуса.

— Дождись, пока уйдет и бегом в номер, там все для тебя! — шептал голос.

Димка закрыл уши ладонями, с грохотом захлопнул дверь и пулей устремился назад.

«Отстань! Я не вор! У-у пристал, бандюга!» — крикнул он.

Пролез сквозь дыру и выбрался на свободу. Через минуту за шлагбаумом показалась та же девчонка. Она спешно приближалась к Мите и что-то несла с собой.

Мальчик попятился и упал в снег, а девочка издали засмеялась:

— Я тебя заметила! Ты чего подглядывал?

— Просто дверью ошибся! — отряхиваясь от снега, бубнил Митя.

— А я вышла прогуляться, меня Лерой зовут, а тебя?

— Первый раз вижу, чтобы гуляли за пределами ваших бассейнов и боулингов с ресторанами, — огрызнулся мальчик.

— Люблю природу. Мне фотоаппарат подарили, хочу опробовать!

Митька замер, как увидал новенькую камеру.

— Митька я! — пристально разглядывал предмет своей мечты.

«Отведи ее к горе, она его потеряет! Я помогу!» — шептал Невидимка.

— Что здесь фотографировать? Вот с той стороны ущелье есть. О нем только местные знают, — процедил мальчик.

Лера, стала упрашивать:

— Ой, отведи меня туда! Пожалуйста! Я никогда не видела зимней пещеры… только летом, мы с папой на одном острове были, там столько обезьян, а еще…

— Хватит! — оборвал Митя, — пойдем!

Брели по слепящему снегу в сторону скалы, стена отеля удалялась, пересекли пролесок. Митя изредка поглядывал на фотокамеру, что болталась сбоку у Леры.

— Все! Прибыли. Там пещера. Иди, а я здесь подожду!

— Девочка перебралась через массивный валун и вошла внутрь, почти сразу послышалось щелканье кадров. Митя прохаживался вперед-назад, что-то неприятное вертелось в нем, очень похожее на «Невидимку», только голос почему-то молчал.

Мальчик ждал, но Лера не возвращалась.

— Э-эй ты где?! Там идти-то некуда?! — крикнул в темноту Митя.

Никто не отозвался.

Вытащил фонарик из кармана, что всегда таскал с собой и залез за валун. Освещая пещеру, бормотал:

— Привел на свою голову туристку, и куда делась только?!

Внезапно нога зацепилась за что-то, и мальчик чуть не шлепнулся. В свете фонаря показался ремешок фотокамеры, а сам фотоаппарат лежал рядом разбитый на кусочки.

Сердце ускорилось, Митя напряженно стал искать в свете фонарика девочку, и громко звать:

— Лерка! Что с тобой?! Испарилась, что ли?!

Затем еще шагнул в темноту, поскользнулся, полетел вниз кувыркаясь, ударился об острые камни и отключился.

Открыл глаза в странном свете. Стены словно сияли лазурью, освещался пол с потолком. Рядом стояла Лера.

— Где это мы? — потер плечо Митя.

— Ты же говорил — м-е-естный! Ме-е-стные все зн-а-ают! — прищурилась девочка.

— Я впервые здесь! Изо льда пещера, что ли?

Митька попробовал постучать по стене — та зазвенела в ответ.

— Да-а! Не залезть обратно, скользко!

— Там ход. Только я одна боюсь! — развела руками Лера.

— Вперед! Еще замерзнешь с тобой, здесь! — прохрипел Митька.

Хрустальный лабиринт вел вглубь. Шаг за шагом стены сближались, сужая лазурный проход, вскоре фонарик оказался совсем не нужен, лед сиял, пропуская свет.

— Заведи девчонку глубже и оставь, она только мешает выбраться! — говорил голос.

— Замолчи, — шептал Митя.

— Я и не говорила ничего! — обиделась Лера.

— Следи лучше, за стенами, кажется, мы проходили здесь! — скорчил недовольную гримасу Митя.

Дети бродили по ходам с нависающими сосульками, пока Лера не начала жаловаться на боль.

— Я когда летела, нога хрустнула, а сейчас распухла. Вот, — девочка указала на колено, на котором, сквозь рваную штанину проглядывало красное пятно.

— Этого еще не хватало! Ладно. Сиди здесь, а я попробую найти выход, — скомандовал мальчик.

— Нет! Я боюсь, — ответила Лера, прыгая на одной ноге за Митей.

— Хорошо, медленно пойдем, — мальчик нацарапал обратным концом фонарика отметку на стене, — теперь будем знать, где мы уже прошли!

Обойдя туннели заново, выяснили, что не исследован только один из них, туда и направились в надежде обнаружить выход.

За чередой поворотов показалась широкая пещера, мастерски выполненная, словно зал для торжеств. На стенах аккуратно расположились прорисованные морозом орнаменты, с потолка свисали симметричные сосульки-гиганты, а у стен, разместились ледяные глыбы, самая крупная, напоминала царский трон.

— Смотри! Что там?! — показала Лера на дальнюю стену за глыбой льда.

Митя приблизился. Из-за трона торчал старый зеленый рюкзак, а рядом лежала веревка и ледовый молоток.

— Ну-ка… — развязывал рюкзак мальчик.

— Да здесь, целое сокровище, сейчас согреемся!

Митя вытаскивал одну за другой вещи: сначала большую зимнюю куртку, за ней керосиновую лампу, кружку и зажигалку.

— На дне куча бумаги, больше нет ничего! — огорчился Митяй.

— Как жаль! Сейчас бы поесть, или попить хотя бы, — присела Лера, расстелив куртку на холодном полу.

— Это мы сейчас организуем! Легко! — бодрился мальчик.

Щелкнув зажигалкой, поджег фитиль лампы, а затем отломил свисающую сосульку и засунул в кружку.

— Жди. Согреешься! Пила когда-нибудь чай в ледяном царстве?

— Как хорошо, и как ты только додумался?! — улыбнулась девочка.

Вскоре сосулька растаяла и детям удалось напиться. Чай, даже, получился слегка теплым.

Лера отдохнула и спросила:

— Как думаешь, мы выберемся?

— Поживем, увидим, — отвернулся Митя, чтобы не показывать дрожащие от холода губы.

Вскоре керосин закончился, ледяной свет тоже померк. Лера с Митей сидели при свете зажигалки, укутавшись в альпинистскую куртку.

— Лер, прости! Я тогда к вам шел, чтобы стащить что–нибудь! Мне обидно стало, у меня ничего, а у вас все! А сейчас, я вижу, ты хороший человек! — Митя глядел на слабые отражения огонька в глазах девочки.

— Я не в обиде. Зато ты настоящий! С тобой не страшно и можно просто… говорить! А знаешь, у меня совсем нет друзей… только те, перед кем хвастаешься новыми покупками или фотографиями, — опустила взгляд Лера.

— Хм, не позавидуешь, каждому нужен друг… э-э-э… зажигалка, наверное… потухнет. Да ты не бойся, нас обязательно найдут! — ответил Митя.

— Ой, там ведь бумаги куча! Сейчас согреем это царство льда! — Митя бросился к рюкзаку и вытряхнул содержимое. Бумага вывалилась ворохом.

Лера подняла стопку, оказалась это пожелтевшие от старости конверты. Пролистав, пробежалась глазами по надписям — «Письмо деду Морозу», «Просьба к святому Николаю», «Моя мечта — к Санта-Клаусу». Конверты шуршали в руках один за другим — все предназначались одному получателю.

— Ничего себе! Как же они сюда попали? — удивилась девочка.

Митька зажег один конверт, тот почти мгновенно сгорел дотла, а от него воспламенился второй, третий, вся пачка. Образовался небольшой костер и растопил понемногу лед на полу.

— Эх-х! Открою, один, — вытаскивая письмо из конверта, произнесла Лера и стала читать вслух:

«Здравствуй, святой Николай!

Я не решался написать, но мама говорит, что ты ей часто помогаешь. Сегодня к нам приехали альпинисты и собирают письма. Говорят, когда дойдут до самой высокой вершины, найдут тебя и вручат их, тогда ты узнаешь о моей мечте, узнаешь, как мы живем с мамой.

Дорогой святой, может быть, ты встречал моего папу? Если повстречаешь его, передай, что мы давно уехали из нашей деревни и живем с обратной стороны горы. На старом месте совсем нет работы для мамы, здесь нам лучше!

Еще я мечтаю кем-то стать! Нет, не как наша соседка — убирать кровати в отеле или стирать белье туристам как мама. Мне нравится наблюдать, любоваться природой, хранить моменты жизни в памяти, я хочу учиться…

Мне нравится фотографировать, правда, я пробовал всего один раз, но я очень хотел бы получить самый простой и недорогой фотоаппарат.

Спасибо тебе — святой Николай!

Подпись: Мальчик Митя из деревни (что возле отеля).

И еще. Помоги, пожалуйста, маме с работой, она у нее очень трудная».

На последней строчке пламя зажигалки потухло. Лера вложила письмо в конверт и сказала:

— Твой тезка! Трудно ему, не знала, что дети бывают настолько бедными. А я бы подарила свой фотоаппарат… правда, у меня его уже и нет… да-а-а, узнать бы адрес этого мальчика.

Митя промолчал, а Лера протянула оставшиеся конверты к догорающему костру, но мальчик цепко схватил ее за руку и отнял всю пачку:

— Оставь, может, еще попадут к получателю, раз столько лет здесь пролежали.

— А откуда ты знаешь, в каком году их отправили? — удивилась девочка.

Митя смутился и запинаясь ответил:

— М-м-э-э, да-а во-о-от же, там письмо догорает, на нем дата стояла, ты разве не заметила?

Последняя искорка пробежала по тлеющей бумаге, и Митя включил фонарик.

— Батареек хватит пока, а там глядишь и утро наступит, — стараясь ободрить девочку, произнес Митя.

— Не хватит! Здесь ваш новый дом, никто вас не найдет! — шипел голос внутри.

Фонарик лежал на полу, освещая потолок и слегка отражаясь от стен, а мальчик ходил взад и вперед, размышляя о находке:

— «Как же мое письмо здесь очутилось? Ведь где-то же должен быть этот почтальон — владелец рюкзака».

— Выбросил письма и сбежал, люди всегда ненадежны! Особенно альпинисты, как твой папаша! — ухмылялся мрачный голос.

Мальчик игнорировал Невидимку.

— Лерка, не с-спи! Нам нел-льзя с-спать, вс-ставай, двигайся, не с-сиди! — дрожащими губами говорил Митя.

— Не могу-у, нога боли-ит… — шептала Лера.

Мальчик выдохся и уселся рядом, укрывшись курткой. Вскоре фонарик замигал и совсем погас. Наступила полная темнота. Глаза закрывались, холод уже не пытался колоть морозными иголками, отнимая тепло, а лишь сладко обнимал.

Дети молча сидели за ледяной глыбой, сколько прошло времени, никто не знал, да и это было уже неважно.

Вдруг, со стороны лабиринта послышалось шуршание и приглушенные звуки. Звучание приближалось и многократно отдавало эхом в морозный зал.

— Лер, кто-то идет! — приоткрыл глаза Митя, не пытаясь выглянуть из-за глыбы.

Лера не отвечала, а лишь сопела в темноте. Лед постепенно стал освещаться и в зал вошли один за другим необыкновенные существа. Митька сомневался, реальны ли они или он уснул в объятиях холода и ему кажется. Сил высунуться уже не оставалось, поэтому наблюдал, словно через домашнее окошко, сквозь ряд сосулек. Он заметил, что существа были ярко-белого цвета, высокого роста, с обильной пушистой шерстью или даже плотной дымкой.

Трое из них внесли крупные ящики, а двое позади втащили набитые под завязку мешки. Уложив ношу на пол, существа собрались в центре. Один из них подошел совсем близко к глыбе, за которой прятались дети и коснулся сосульки. В тот же миг пол и стены захрипели, морозная крошка посыпалась с потолка, а передняя стена, обильно украшенная узорами, плавно раздвинулась в стороны.

Если бы Митя не засыпал, он, наверное, вскрикнул бы от восторга и удивления, но сейчас на это уже не хватало сил, он лишь выглядывал и пытался понять, опасны ли эти «дымчатые» и можно ли к ним обратиться за помощью.

За раздвинувшейся стеной расположилась уютная мебель, высокие шкафы, набитые до отказа коробками, пакетами и разноцветными упаковками с бантиками, в центре стоял массивный табурет и широкий стол, почти на всю комнату.

Дымчатые пушистики втащили груз и начали выкладывать содержимое на стол из ящиков, а мешки просто высыпали друг за другом. Внутри их ноши оказались конверты, они сыпались и выпадали из мешков, словно поток бумажной реки.

Самый светлый дымок, уселся на табуретку и принялся перебирать письма.

Митя услышал странные звуки, но слова он мог разобрать.

— Этот на исполнение! — дымок отложил конверт в правую часть стола, — а этот пока подождет, туда его в рюкзак, — отложил в левую сторону, затем взял следующее письмо, прикоснулся к нему и добавил, — а Катенька в этом году не сможет получить, не на пользу пойдет подарок, нужно заменить на другой! — и отложил в третью стопку.

Вместо голоса Митя ощутил подобие музыки, похожее на арфу, которая часто играла на вечеринках у отельного бассейна. Звук, исходящий от пушистика-дымка, сотрясал необъяснимым теплом. Внутри Мити — там, где жил голос «Невидимки», неприятно отозвалось чувство, словно эхо мрачной пещеры. Сквозь тяжелые веки он заметил, как что-то неприятно-серое вспорхнуло совсем рядом и трепыхаясь, как подбитая рогаткой ворона запрыгало в сторону ледяного лабиринта. У Митьки даже потеплело на душе от освобождения.

Сразу же детей заметили. За глыбу заглянул невысокий пожилой человек, посмотрел на спящую Леру, подошел к мальчику. Митькины веки сомкнулись, запечатлев напоследок, словно фотокадр — добрые морщинки в уголках глаз незнакомца.

***

Чирк, чирк… — да что же она не зажигается?! Чирк… — новая искра зажгла пламя, и золотистый фонтан с треском рассыпался из пучка Бенгальских огней.

В просторной квартире носился веселый детский шум, обитала праздничная суета и гудел застольный гомон старых друзей.

Лерка, Леро-очка?! Детей зови, сейчас часы бить начнут! Поторопись!

Бо-ом, бо-ом…

Ур-р-ра-а! С Новым годо-ом всех!

Усатый папа Митя и нарядная мама Лера обнялись, а дети прыгали и радовались у нарядной елки.

Пожилые родители, за праздничным столом, в очередной раз вспоминали историю, ставшую семейной легендой.

Совсем седая Митина мама прижимала к груди фотокарточку молодого мужчины с зеленым рюкзаком и ледовым молотком в руках. Взглянула на внуков и всхлипывая произнесла:

— А помните, как они в больничной палате оказались, после спасателей?

— Да уж, как не помнить! Ваш то герой! Промерз как ледышка, все мерещились ему белые чудища. Да и какие еще, спасатели?! Никто их не видел! — возмутился Лерин папа.

Лерина мама посмотрела в сторону мужа и произнесла с улыбкой:

— Ты что же? К старости память совсем потерял? А как же бородач пожилой, медсестра о нем говорила! Обоих привез, передал врачу и исчез.

Папа ответил:

— Так и есть. Только медсестра сама не знала тогда, спасатель-то был или нет.

Лерин папа улыбнулся и продолжил перелистывать журнал, с крупным заголовком на глянцевой обложке «Лучший фотограф года — Дмитрий (Невидимка)».