автордың кітабынан сөз тіркестері Виги и охотники: происхождение Черного акта 1723 года
гегемонии. В кампании против Пейна и печатников, в Двух законах (1795), в законах о рабочих объединениях (1799–1800), в Манчестерской бойне (1819) и в Шести законах (1820) они предприняли нерешительные шаги в первом направлении. Но в конце концов вместо того, чтобы разрушить собственное представление о себе и отречься от ста пятидесяти лет конституционной законности, они покорились закону. Через это подчинение они — пусть и задним числом — осветили новым светом историю своего класса и вернули ему часть его достоинства; несмотря на Уолпола, несмотря на Пакстона, несмотря на Пейджа и Хардвика, риторика права в конечном счете послужила не только для отвода глаз.
Отчасти именно с точки зрения идеалов той эпохи мы судим о Черном акте и находим его несовершенным. Но одновременно этот же век, пусть и управляемый — в том виде, в котором это происходило, — правовыми нормами, дает хрестоматийную иллюстрацию применения права как инструмента и идеологии, стоящих на службе интересов правящего класса. Олигархи и знатное дворянство были согласны подчиняться верховенству закона только потому, что этот закон действовал исправно и придавал их гегемонии риторику легитимности. Такой парадокс и был стержнем данного исследования. Он же являлся стержнем общества XVIII века. Но этот парадокс оно в конце концов не смогло преодолеть, поскольку он удерживался в равновесии благодаря невидимому балансу классовых сил. Когда баталии 1790–1832 годов показали, что их соотношение изменилось, правители Англии встали перед пугающим выбором. Они могли либо отказаться от верховенства закона, демонтировать тщательно продуманные конституционные структуры, отбросить свою риторику и осуществлять власть силой — либо подчиниться своим собственным правилам и отказаться от гегемо
Таким образом, мы сталкиваемся с парадоксом. Работа законоведов XVI и XVII веков, подкрепленная практическими усилиями таких людей, как Хэмпден и Лилберн, была передана в наследство XVIII веку, где породила в умах некоторых людей представление об идеальном стремлении к универсальным ценностям права
Если я считаю Черный акт жестоким, то не только с точки зрения естественной справедливости и не только с точки зрения тех, кого этот акт угнетал, но и в соответствии с неким идеальным представлением о нормах, которым должно соответствовать право как регулятор конфликтов интересов между людьми. Ведь право как логика справедливости всегда должно стремиться преодолеть неравенство классовой власти, которая ставит его себе на службу. И право как идеология, претендующая на примирение интересов людей всех сословий, всегда должно вступать в конфликт с классовой идеологической приверженностью.
И тем не менее у некоторых из них хватало наглости и недоставало чувства исторической перспективы, чтобы рассчитывать на справедливость. На виселице люди норовили высказать жалобы в своих «предсмертных словах», если чувствовали, что в какой-то детали не были соблюдены надлежащие формы закона
мы вообще взялись за эту историю именно потому, что право имеет значение. И это также служит ответом тем мыслителям вселенского масштаба, которых отвращает все, кроме longue durée — долговременной перспективы, и которых не волнуют телеги с жертвами казней в Тайберне, если их поставить рядом с показателями детской смертности. Жертвы оспы являются лишь свидетельством их, жертв, бедности и зачаточного состояния медицинской науки; жертвы виселицы — пример действия сознательно и тщательно разработанного кодекса, который оправдывался ценностью, имеющей универсальное значение для человечества. И коль скоро мы считаем эту ценность благом для людей, причем таким, полезность которого мир еще не изжил по мере своего развития, то функционирование подобного кодекса заслуживает нашего самого пристального внимания. Лишь проследив за тонкостями его применения, мы сможем показать, чего он стоил, как им манипулировали, как ценности, им провозглашенные, фальсифицировались на практике. Когда мы видим, как Уолпол преследует Джона Хантриджа, судья Пейдж раздает смертные приговоры, лорд Хардвик вырывает из контекста статьи своего закона, а лорд Мэнсфилд плетет интриги, мы испытываем презрение к людям, чья практика противоречила громкой риторике того времени. Но мы испытываем презрение не потому, что презрительно относимся к понятию справедливого и беспристрастного закона, а потому, что это понятие предавали те, кто его исповедовал. Современному наблюдателю, который смотрит на это через призму наших собственных гулагов и шталагов (для их архитекторов само понятие верховенства закона было преступной ересью), может показаться, что я слишком волнуюсь из‑за пустяков. Простые англичане XVIII века были все же обеспечены каким-то правосудием, так что должны были считать себя счастливчиками. Чего еще они могли ожидать?
В этой работе рассматривался плохой закон, составленный плохими законодателями и расширенный толкованиями плохих судей. С точки зрения естественной справедливости ничто в истории Черного акта не может находить оправдания. Но все же настоящее исследование не доказывает, что весь закон как таковой плох. Даже этот конкретный закон обязывал правителей действовать только так, как позволяли его положения; у них были трудности с его формулировками, они не всегда могли преодолеть чувство естественной справедливости присяжных, но мы можем представить себе, как обошелся бы Уолпол с якобитами или с нарушителями спокойствия в Ричмонд Парке, если бы он не подчинялся вообще никаким нормам права.
обслуживания своих интересов. Я показал судей, которые, в не меньшей степени, чем епископы, поддавались политическому влиянию, чье чувство справедливости было лицемерным и чья интерпретация законов служила только укреплению их классовой предубежденности. В сущности, по-моему, данное исследование показало, что для многих представителей правящей элиты Англии нормы права были неудобством, и поэтому ими можно было манипулировать и гнуть их как угодно; и что приверженность таких людей, как Уолпол, Хардвик или Пакстон, риторике права была в значительной мере фальшивой. Но я не делаю из этого вывода, что верховенство закона само по себе было обманом. Напротив, ограничения, налагаемые на власть законом, кажутся мне наследием столь же существенным, что и любое другое достояние времен борьбы XVII века, переданное XVIII столетию; такие ограничения я полагаю истинным и важным культурным достижением аграрной и торговой буржуазии и ее опоры — йоменов и ремесленников.
в истории можно увидеть, как право регулирует и легитимирует существующие классовые отношения. Его нормы и процедуры могут оформлять эти отношения и маскировать их скрытую несправедливость. Но это опосредование через формы права представляет собой нечто совершенно отличное от применения неопосредованной силы. Формы и риторика права приобретают отчетливую индивидуальность, которая иногда может сдерживать власть и обеспечивать некоторую защиту безвластным. Лишь настолько, насколько его считают таковым, право может быть полезным в другом своем аспекте — в качестве идеологии. Более того, право в обоих его ипостасях — как формальные правила и процедуры и как идеология — не может плодотворно изучаться в метафорических терминах надстройки отдельной от базиса. Хотя это составляет значительную и самоочевидную часть истины, нормы и категории права пронизывают все уровни общества, влияют как на вертикальные, так и на горизонтальные дефиниции прав и статуса людей и способствуют их самоопределению и осознанию того, кем они являются. Таким образом, закон не только навязывался людям сверху — он также являлся той средой, внутри которой разрешались другие социальные конфликты. Сами производственные отношения отчасти имеют смысл только с точки зрения их определений в праве:
отвлеченного умствования. Более того, это самореализующаяся ошибка, которая побуждает нас отказаться от борьбы против плохих законов и классово ограниченных процедур и разоружиться перед властью. Это означает отбросить все наследие борьбы за право, что велась в рамках правовых норм; их последовательность и неразрывность никогда нельзя нарушить без того, чтобы не подвергнуть людей непосредственной опасности.