Армейские традиции

Предисловие

В работе над историческими произведениями приятно то, что многое не приходится выдумывать. Замысел новеллы «Армейские традиции» появился у меня, когда я прочла «Человек с ножом» – превосходную биографию доктора Джона Хантера, написанную журналисткой Венди Мур. Примерно тогда же мне попалась в руки краткая факсимильная книга, изданная в «National Park Service»; в ней рассказывается о британской армии в годы Американской революции (1775–1783).

В этих двух книгах я не искала ничего конкретного. Меня интересовали скорее общий фон, общая информация об этом периоде, и, как всегда, я надеялась наткнуться на какие-то интересные детали наподобие лондонской вечеринки с электрическим угрем (эта вечеринка, а также сам доктор Хантер, который кратко появляется в этой новелле, документальные факты).

Что до реалий британской армии, тут все немного сложнее. Когда пишешь исторический роман, нужно бороться с искушением и не сообщать читателю какие-то вещи, просто потому что ты их знаешь. И все-таки в той книге тоже нашлись свои крупицы золота – например, информация, что слово «бомба» было хорошо известно и в XVIII столетии и что оно (помимо прямого значения «взрывное устройство») относилось к артиллерийскому ядру с тонкими стенками, обмазанному смолой и наполненному шрапнелью. (Впрочем, мы должны быть осторожными и со словом «шрапнель»; лейтенант Генри Шрапнель наполнил артиллерийское ядро мелкими металлическими шариками и взрывчатым веществом; такой снаряд взрывался в воздухе, поражая живую силу противника; увы, изобретение было сделано лишь в 1784 году, и это нам неудобно, поскольку «шрапнель» – очень удобное слово при описании сражений.)

Впрочем, среди других интересных мелочей меня поразило краткое описание процедуры военно-полевого суда. «По армейским традициям, военно-полевой суд возглавлял старший офицер; несколько других офицеров составляли совет, обычно их было четверо, могло быть и больше, но, как правило, не меньше трех человек… Обвиняемый имел право вызвать свидетелей для своей защиты, и совет задавал вопросы им, а также любым другим людям на их выбор и таким образом выяснял обстоятельства преступления. Если обвинение подтверждалось, выносился приговор».

Вот так. Никаких хитроумных процедур представления доказательств, никаких стандартов обвинения, никаких нормативов для вынесения приговора, никаких установок, кто мог или должен был входить в «совет» на военном трибунале, – просто «армейские традиции». Эта фраза – как сами видите – застряла в моей памяти.

История посвящается

Карен Генри, Эдиль Куруле

и Чиф Бамблиби-Хедер.

Если подумать, то, пожалуй, во всем был виноват электрический угорь. Еще Джон Грей мог винить – и некоторое время так и делал – благородную Каролину Вудфорд. И хирурга. И уж точно того самого проклятого поэта. Но все же… нет, виноват был все-таки угорь.

Вечеринка состоялась в доме Люсинды Джоффри. Сэр Ричард был в отъезде; дипломат его ранга не мог участвовать в таких фривольных развлечениях. В то время в Лондоне все были одержимы вечеринками с электрическим угрем, но из-за того, что этих существ было мало, частная вечеринка была редким событием. Обычно такие забавы устраивались в публичных театрах, где немногие счастливчики, выбранные для встречи с угрем, вызывались на сцену, где получали удар и вертелись словно кегли на потеху публики.

– Рекорд – сорок два за один раз! – сообщила ему Каролина, с трудом оторвав взгляд от аквариума с электрическим угрем. В ее широко раскрытых глазах светился восторг.

– В самом деле? – Грей, пожалуй, никогда не видел таких странных существ; впрочем, всего лишь странных, но не удивительных. Почти три фута длиной, с тяжелым, почти квадратным телом, округлой головой, которую, казалось, кто-то вылепил неумелой рукой из глины, и крошечными, тусклыми бусинками глаз. Этот угорь совсем не походил на своих извивающихся, гибких сородичей с рыбного рынка – и уж определенно не верилось, что он способен свалить одним ударом электрического заряда сорок два человека.

Угорь был полностью лишен даже намека на красоту; ну, разве что, кроме маленького, тонкого плавника, проходившего вдоль брюха, он колыхался, как колышется на ветру кисейная занавеска. Лорд Джон поделился этим наблюдением с благородной Каролиной и тотчас получил ехидное обвинение в поэтическом настрое.

– Поэтическом? – проговорил за его спиной удивленный голос. – Найдется ли предел талантам нашего галантного майора?

Грей обернулся с любезной улыбкой и, мысленно скривившись, отвесил поклон Эдвину Николсу.

– Я нечаянно вторгся в ваши угодья, мистер Николс, – вежливо сказал он. – Мне не следовало этого делать. – Николс писал ужасные стихи, в основном на любовную тему, и его обожали молодые женщины с определенным складом ума. Благородная Каролина не принадлежала к их когорте и написала весьма умную и едкую пародию на его стиль. Впрочем, Николс едва ли слышал о пародии. Грей надеялся, что он не слышал.

– О, неужели? – Николс поднял рыжеватые брови и кратко, но со значением взглянул на мисс Вудфорд. Его тон был игривый, но самому ему, казалось, было не до шуток. Интересно, сколько он уже выпил, подумал Грей. У Николса пылали щеки и блестели глаза, впрочем, причиной этого могли быть и жара в комнате, и общее возбуждение.

– Вы не думаете восславить в оде нашего друга? – поинтересовался Грей, игнорируя намек Николса, и указал на большой аквариум с плававшим в нем угрем.

Николс рассмеялся, слишком громко – да, выпил он уже немало, – и небрежно махнул рукой:

– Нет, нет, майор. Зачем мне тратить энергию на ничтожное и мерзкое существо, когда меня вдохновляют такие восхитительные ангелочки? – Он ухмыльнулся. Грей не намеревался возводить напраслину на этого человека, но поэт и в самом деле открыто ухмыльнулся. Мисс Вудфорд растянула в улыбке сжатые губы и в знак упрека слегка ударила его по руке веером.

«Где же ее дядя?» – подумал Грей. Саймон Вудфорд разделял интерес своей племянницы к естественной истории и определенно не преминул бы составить ей компанию… О, вот и он! Саймон Вудфорд увлекся беседой с доктором Хантером, знаменитым хирургом – с чего это Люсинда вздумала пригласить и его? Грей посмотрел на Люсинду – она, прищурившись, глядела поверх веера на доктора Хантера – и понял, что она его не приглашала.

Джон Хантер был знаменитым хирургом – и скандально известным анатомом. Ходили слухи, что он не остановится ни перед чем, чтобы получить особенно желанное тело – человека или животного. Его принимали в обществе, но только не в том кругу, к которому принадлежали Джоффри.

У Люсинды Джоффри были необычайно выразительные глаза, ее единственная красивая часть лица, – они были миндалевидные, ярко-серые и умели отправлять через наполненную людьми комнату замечательно грозные послания.

«Иди сюда!» – говорили они теперь. Грей улыбнулся и поднял бокал, приветствуя ее, но не двинулся с места. Глаза прищурились еще сильнее, опасно сверкнули, но внезапно отвлеклись на хирурга, который подбирался к аквариуму с озаренным любопытством и жадностью лицом.

Глаза стремительно вернулись к Грею.

«Убери его!» – говорили они.

Грей взглянул на мисс Вудфорд. Мистер Николс схватил ее за руку и, вероятно, что-то декламировал; у нее был такой вид, словно ей хотелось поскорее высвободить свою руку из его хватки. Грей снова посмотрел на Люсинду и пожал плечами, еле заметно кивнув на мистера Николса, как бы выразив сожаление, что правила приличия не позволяют ему выполнить ее приказ.

– Не только ангельский лик, – говорил Николс, сжав пальцы Каролины так крепко, что она вскрикнула, – но и кожа. – Он погладил ее по руке; ухмылка сделалась еще шире. – Мне интересно, как пахнут ангелы по утрам?

Грей смерил его задумчивым взглядом. Еще одно подобное замечание, и, пожалуй, он будет вынужден пригласить мистера Николса выйти на улицу. Николс был крепко сложен, высокого роста, намного тяжелее Грея и слыл задирой. Попытаюсь сразу разбить ему нос, подумал Грей, готовясь к драке, а потом толкну в живую изгородь на колючки. Если отделать его хорошенько, то сюда он уже не вернется.

– Куда вы так смотрите? – нелюбезным тоном поинтересовался Николс, поймав на себе взгляд Грея.

Громкие хлопки в ладоши избавили Грея от необходимости отвечать – хозяин электрического угря призывал публику к вниманию. Мисс Вудфорд воспользовалась этим и выдернула руку; ее щеки пылали от досады и унижения. Грей немедленно подошел к ней и подхватил ее под локоть, пронзив Николса ледяным взором.

– Пойдемте со мной, мисс Вудфорд, – сказал он. – Давайте найдем подходящее место, откуда можно будет наблюдать за угрем.

– Наблюдать? – раздался голос рядом с ним. – Что, неужели вы собираетесь просто наблюдать, сэр? Неужели вам не любопытно испытать этот феномен на себе?

Возле них возник Хантер собственной персоной и с усмешкой посмотрел на Грея. Его пышные волосы были небрежно стянуты на затылке. Впрочем, одет он был прилично: в лилово-красный камзол. Хирург был широкоплечим и мускулистым, но невелик ростом – на целую голову ниже Грея. Очевидно, он заметил, как Грей переглядывался с Люсиндой.

– О, я полагаю… – начал было Грей, но Хантер уже схватил его за руку и потащил к толпе, собравшейся вокруг аквариума. Каролина, бросив опасливый взгляд на распаленного Николса, поспешила за Греем.

– Мне необычайно любопытно услышать ваш отчет о полученном ощущении, – говорил Хантер. – Некоторые из тех, кто участвовал в таком эксперименте, говорят о замечательной эйфории, мгновенной дезориентации, задержке дыхания или головокружении, иногда о боли в груди. Надеюсь, сердце у вас здоровое, майор? Или у вас, мисс Вудфорд?

– У меня? – удивилась Каролина.

Хантер поклонился ей.

– Мне было бы особенно интересно увидеть вашу реакцию, мэм, – почтительно произнес он. – Лишь очень немногие леди обладают смелостью решиться на такое приключение.

– Она не хочет, – поспешно сказал Грей.

– Нет, отчего же? Пожалуй, я хочу, – объявила Каролина и, чуточку нахмурив брови, посмотрела на него, потом на аквариум с длинной, серой тенью в воде. Она еле заметно содрогнулась, и это не ускользнуло от Грея, но после долгого знакомства с этой леди он знал, что это означало скорее предвкушение, чем отвращение.

Не укрылось это и от доктора Хантера. Он еще шире усмехнулся и снова отвесил поклон, протягивая руку мисс Вудфорд:

– Позвольте занять вам место, мэм.

Грей и Николс рванулись вперед, желая остановить хирурга, столкнулись друг с другом и обменялись сердитыми взглядами, а доктор Хантер подвел Каролину к аквариуму и представил ее хозяину угря, щуплому, мрачному человечку по имени Хорас Садфилд.

Грей оттолкнул Николса и, нырнув в толпу, беззастенчиво пробился вперед. Хантер заметил его и просиял:

– Майор, в вашей груди остался металл?

– Что-что? Что осталось?

– Металл, – повторил Хантер. – Артур Лонгстрит описал мне операцию, в ходе которой он удалил из вашей груди тридцать семь кусочков металла. Я впечатлен. Впрочем, если там что-то осталось, я не советую вам экспериментировать с угрем. Дело в том, что металл проводит электричество, и шанс получить ожог…

Николс тоже пробрался через толпу и, услышав эти слова, презрительно засмеялся.

– Удобное оправдание, майор, – сказал он с ехидной усмешкой. Все-таки он очень пьян, подумал Грей. И все же…

– Нет, я не отказываюсь, – резко заявил Грей.

– Превосходно, – вежливо сказал Садфилд. – Сэр, как я понимаю, вы солдат? Смелый джентльмен. На мой взгляд, кто лучше вас сможет стать первым?

Не успел Грей возразить, как обнаружил себя рядом с аквариумом. Рука Каролины Вудфорд сжимала его руку. Другую ее руку держал, сердито сверкая глазами, Николс.

– Леди и джентльмены, встанем в цепочку! – крикнул Садфилд. – Сколько, Доббс?

– Сорок пять! – отозвался его ассистент из соседней комнаты, через которую тянулась цепь участников эксперимента. Все держались за руки и сияли от восторга. Остальные гости стояли в стороне, замерев в ожидании.

– Все крепко держат друг друга за руки, все! Крепко! – крикнул Садфилд. – Пожалуйста, леди и джентльмены, крепко держите за руки ваших друзей, очень крепко! – Он повернулся к Грею, и его маленькое лицо озарилось радостью. – Начинайте, сэр! Пожалуйста, крепко схватите его – вон там, прямо в основании хвоста!

Игнорируя собственный здравый смысл и последствия для кружевных манжет на рукавах, Грей выставил вперед челюсть и сунул руку в воду.

За долю секунды до того, как он схватился за покрытого слизью угря, он ожидал увидеть искры, электрический разряд, какой бывает, если дотронуться до лейденской банки. Ничего такого не было. Его резко швырнуло назад, все мышцы его тела свело судорогой, он очутился на полу, трепыхаясь, словно выброшенная на берег рыба, и судорожно хватая воздух в безуспешной попытке снова научиться дышать.

Хирург с живым интересом присел возле него на корточки.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он. – Голова кружится?

Грей тряхнул головой. Он открывал и закрывал рот, словно золотая рыбка, и с некоторым усилием ударил себя в грудь. После такого разрешения мистер Хантер тут же наклонился, расстегнул на Грее камзол и приник ухом к его рубашке. То, что он услышал – или не услышал, – казалось, его встревожило, потому что он резко выпрямился, сжал кулаки и обрушил их на грудь Грея со стуком, отозвавшимся в его позвоночнике.

Этот удар оказался спасительным – он выпустил воздух из легких Грея; они, повинуясь рефлексу, наполнились вновь, и Грей вдруг вспомнил, как надо дышать. Его сердце тоже, казалось, вспомнило свою обязанность и стало биться. Грей сел, упредив новый удар хирурга, и, моргая, стал наблюдать за тем, что творилось вокруг него.

На полу валялись люди. Одни уже шевелились, другие лежали неподвижно, раскинув руки и ноги; некоторые приходили в себя, и друзья помогали им встать. Раздавались восторженные возгласы. Садфилд стоял у аквариума, сияя от гордости и принимая поздравления. Сам же угорь казался раздраженным; он кружил в аквариуме, сердито шевеля тяжелым телом.

Эдвин Николс стоял на четвереньках, но потом медленно поднялся на ноги. Оглядевшись, он наклонился, схватил за руки Каролину Вудфорд и помог ей встать. Она сделала это, но так неловко, что пошатнулась и упала ничком на Николса. При этом он тоже потерял равновесие и с размаху сел на пол, а благородная Каролина оказалась на нем. То ли от шока и возбуждения, то ли от выпитого, то ли от обычного своего хамства, но он воспользовался моментом – и близостью Каролины – и жадно впился губами в ее губки.

Потом все происходило в каком-то тумане. У Грея осталось смутное впечатление, что он таки сломал Николсу нос. Основанием для такой догадки были распухшие костяшки на его правой руке. В любом случае, шума было много. Грея не покидало неприятное ощущение, что он не совсем уверенно находится в собственном теле и все время куда-то из него выплывает.

А то, что все-таки оставалось в пределах его плоти, было крайне спутанным. Его слух, и без того пострадавший несколько месяцев назад при взрыве пушки, полностью пропал от электрического шока. Вернее, слышать-то Грей слышал, но услышанное не обладало никаким смыслом. Отдельные слова достигали его сознания сквозь завесу шума и звона, но ему не удавалось соединить эти слова в разумном соответствии с шевелением губ, произносивших их. Грей не был уверен и в том, говорил ли его собственный голос именно то, что должен был говорить, а не что-то другое.

Его окружали голоса, лица – поток лихорадочных звуков и движений. Люди касались его, толкали, тянули куда-то. Он резко вскинул руку перед собой, то ли чтобы определить, где он находится, то ли для удара, и почувствовал, что она врезалась в живую плоть. Снова оглушительный шум. Но вот он стал узнавать окружающих: Люсинда была в шоке и ярости; у огорченной Каролины растрепались ее рыжие волосы, с них осыпалась вся пудра.

К тому же он не был уверен, бросил ли он сам вызов Николсу или все было наоборот. Конечно же, Николс должен был вызвать его. Он отчетливо помнил, как Николс прижимал к носу промокший от крови носовой платок, какая убийственная злоба горела в его прищуренных глазах. Но потом он обнаружил, что стоит без мундира и камзола, в одной рубашке в маленьком парке перед дворцом Джоффри и держит в руке пистолет. Ведь сам он не выбрал бы для дуэли чужой пистолет, не так ли?

Или, возможно, Николс как-то оскорбил его и он вызвал этого писаку на дуэль?

Ветер трепал на нем рубашку, только что прошел дождь, тянуло промозглой сыростью. Обоняние Грея удивительно обострилось; казалось, оно единственное работало в полную силу. Он ощущал запахи дыма из печных труб, влажной зелени растений, собственного пота – странно, но от его пота почему-то пахло металлом. И еще запах чего-то гниловатого, запах грязи и слизи. Подчиняясь рефлексу, он вытер о рубашку руку, которая дотрагивалась до угря.

Какой-то человек говорил ему какие-то слова. Не без усилий Грей сосредоточил внимание на мистере Хантере. Хирург стоял рядом с ним, и на его лице был написан все тот же живой интерес. «Да, конечно, хирург им нужен, – туманно подумал Грей. – На дуэли плохо без хирурга».

– Да, – кивнул он, поняв, что хирург что-то спросил, изогнув брови дугой. Потом его охватил запоздалый страх, что он только что пообещал свое тело хирургу в случае гибели, и он свободной рукой схватил Хантера за полу камзола.

– Вы… не… прикасайтесь ко мне, – сказал он. – Никакого ножа. Упырь, – добавил он для убедительности, отыскав наконец подходящее слово. Хантер кивнул; казалось, его не оскорбили слова Грея.

Небо было затянуто тучами. Единственным источником света были далекие факелы у входа во дворец. Николс казался белесым пятном, оно медленно приближалось.

Кто-то схватил Грея, насильно повернул его, и он оказался спина к спине с Николсом; Грей ощутил тепло тела этого крупного мужчины, и это его поразило.

Черт, неожиданно подумал он. Неужели надо стрелять?

Кто-то дал команду, и он пошел – ему казалось, что он идет, – пока его не остановила вытянутая рука. Он повернулся в ответ на чьи-то настойчивые указания.

«Ох, проклятье, – мелькнула в его мозгу опасливая мысль при виде опускавшейся руки Николса. – Мне плевать».

Он моргнул от вспышки выстрела, услыхал, как кто-то испуганно ахнул, и стоял мгновенье, гадая, попала в него пуля или нет. Вроде все было нормально, и кто-то рядом с ним торопил его с ответным выстрелом.

«Чертов поэт, – подумал он. – Сейчас я выстрелю в воздух, и готово. Я хочу домой». Он поднял руку, дуло пистолета уставилось в небо, но рука на миг утратила связь с мозгом, а запястье расслабилось. Он попытался снова поднять руку, и его палец нечаянно нажал на спусковой крючок. Грей не успел отвести ствол в сторону.

К его удивлению, Николс пошатнулся и упал на траву. Потом сел, опираясь на руку и запрокинув голову; другой рукой он вцепился в свое плечо.

Полил дождь. Грей сморгнул с ресниц капли и тряхнул головой. Воздух казался ему резким, острым на вкус, словно разрезанный металл, и на миг ему почудилось, что он пахнет… багряным.

– Так не бывает, это неправильно, – сказал он и обнаружил, что к нему вроде окончательно вернулся дар речи. Он повернулся к Хантеру, хотел что-то сказать ему, но хирург, конечно, бросился к Николсу и уже снимал с него рубашку. На ней была кровь, Николс отказывался лечь и размахивал здоровой рукой. Кровь текла из его носа. Возможно, она и испачкала его рубашку.

– Сэр, пойдемте отсюда, – произнес рядом с ним чей-то голос. – Все это может скверно обернуться для леди Джоффри.

– Что? – Он удивленно посмотрел на неведомого собеседника и обнаружил, что это Ричард Тарлтон, который когда-то в Германии был его энсином. Теперь он носил мундир улана. – Ах да, верно. – Дуэли были в Лондоне вне закона. Если полиция арестует гостей Люсинды в парке перед ее дворцом, разразится скандал – и ее супруг, сэр Ричард, вряд ли будет этому рад.

Свидетели дуэли уже растаяли, словно их растворил дождь. Факелы у дверей погасли. Николсу помогали идти хирург и кто-то еще. Они скрылись за завесой дождя. Грей зябко поежился. Бог весть где остались его камзол и плащ.

– Что ж, пошли, – согласился он.

Грей открыл глаза.

– Том, ты что-то сказал?

Том Бёрд, его слуга, только что перед этим оглушительно кашлянул примерно в одном футе от уха Грея. Убедившись, что завладел вниманием хозяина, он протянул ему ночной горшок с ручками.

– Его светлость уже внизу, милорд. С ее светлостью.

Грей, моргая, посмотрел на окно за спиной Тома, где за раздвинутыми драпировками серел хмурый и дождливый день.

– С ее светлостью? Что, с герцогиней? – Неужели что-то случилось? Ведь сейчас часов девять утра, не больше. Его невестка никогда не появлялась у него раньше полудня, и он не припомнит, чтобы она вообще куда-нибудь ездила днем вместе с его братом.

– Нет, милорд, с маленькой.

– Маленькой?… О, с моей крестницей? – Он сел, чувствуя себя неплохо, но странновато, и взял у Тома посудину.

– Да, милорд. Его светлость сказал, что хочет поговорить с вами насчет того, что произошло вчера вечером. – Том отошел к окну и стал придирчиво осматривать то, во что превратились рубашка и бриджи Грея, запачканные травой, грязью, кровью и пятнами пудры. Том с упреком взглянул на Грея, а тот, закрыв глаза, пытался точно припомнить – что же случилось прошлым вечером.

Он чувствовал себя как-то странно. Это было не похмелье, ведь он ничего не пил; голова тоже не болела, и с желудком все было благополучно.

– Вчера вечером, – неуверенно повторил Грей. Вчерашний вечер был весь в тумане, но он помнил его. Вечеринка с угрем. Люсинда Джоффри, Каролина… Почему Хэл так озабочен чем-то? Чем, дуэлью? Зачем брату беспокоиться из-за такой ерунды? Но если даже он и беспокоится, зачем примчался к Грею ни свет ни заря со своей шестимесячной дочкой?

Необычным было скорее время суток, чем присутствие малышки. Брат часто брал дочку с собой под неубедительным предлогом, что ребенку нужно чаще бывать на воздухе. Супруга обвиняла его в стремлении похвастаться дочкой – она и впрямь была прелестна, – но Грей считал, что причина чуть проще. Его свирепый и властный брат-диктатор, полковник его собственного полка, внушавший трепет как своим подчиненным, так и противнику, влюбился в свою дочку. Полк через месяц отправится на новые квартиры, и брату была невыносима мысль, что он надолго расстанется с ней.

Итак, он вышел к герцогу Пардлоу, сидевшему в утренней комнате. Леди Доротея Жаклин Бенедикта Грей лежала у него на руках и грызла сухарь, который держал ее отец. Ее мокрый шелковый чепчик, крошечные башмачки на кроличьем меху и два письма, одно открытое, другое все еще запечатанное, лежали на столе возле локтя герцога.

Хэл поднял на него глаза:

– Я заказал тебе завтрак. Поздоровайся с дядей Джоном, Дотти. – Он осторожно повернул дочку лицом к брату. Все ее внимание было по-прежнему направлено на сухарь, но она все же слабо гулькнула.

– Здравствуй, моя красавица. – Джон нагнулся и поцеловал ее в макушку, покрытую светлым пушком и чуть-чуть влажную. – Ты приятно прогулялась с папочкой под проливным дождем?

– Мы принесли тебе кое-что. – Хэл взял открытый конверт и, подняв бровь, вручил его брату.

Грей тоже поднял бровь и стал читать письмо.

– Что? – Раскрыв рот, он оторвался от письма.

– Да, я тоже так воскликнул, – добродушно согласился Хэл, – когда мне принесли письмо еще до рассвета. – Бережно держа дочку, он протянул руку к запечатанному письму. – Вот это письмо для тебя. Его доставили уже на рассвете.

Грей бросил первое письмо, словно оно жгло его пальцы, схватил второе и торопливо открыл.

«Ах, Джон, – начиналось оно без преамбулы, – прости меня, я не смогла остановить его, правда, не смогла, я ТАК виновата. Я говорила ему, но он не хотел ничего слышать. Я готова бежать отсюда, только не знаю куда. Пожалуйста, пожалуйста, сделай что-нибудь».

Письмо было без подписи, но она и не требовалась. Он всегда узнал бы стремительный и небрежный почерк благородной Каролины Вудфорд. Листок был в пятнах и потеках – от падавших на него слез.

Грей тряхнул головой, словно хотел прочистить мозг, затем снова взял первое письмо. Да, он все понял правильно – это был формальный вызов от Альфреда, лорда Эндерби, его сиятельству герцогу Пардлоу с требованием сатисфакции в связи с оскорблением чести его сестры, благородной Каролины Вудфорд, братом его светлости, лордом Джоном Греем.

Грей несколько раз перевел взгляд с одного письма на другое, потом посмотрел на брата:

– Какого черта?

– Как я догадываюсь, вчерашний вечер был у тебя богат событиями и ты не скучал, – буркнул Хэл, наклоняясь за сухарем, который Дотти уронила на ковер. – Нет, моя радость, ты уже не хочешь его грызть.

Дотти бурно не согласилась с отцом, и ее отвлек только дядя Джон; он подхватил ее на руки и пощекотал ей шейку.

– Да, не скучал, – повторил Грей. – Это точно. Но я ничего не сделал Каролине Вудфорд, только держал ее за руку, когда мы ждали удара электрического угря. Клянусь. Алабалалала глглгглглглглгл, – добавил он, повернув лицо к Дотти. Девочка в ответ взвизгнула и загулила. Джон поднял глаза и встретился с вопросительным взглядом брата.

– На вечеринке у Люсинды Джоффри, – пояснил Грей. – Вы с Минни тоже ведь были приглашены?

Хэл усмехнулся.

– О да, были, но я уже обещал быть в другом месте. Минни ничего не сказала мне про угря. Я слышал только, что ты дрался на дуэли из-за девушки. Это правда?

– Что? Я не… – Джон замолк и пытался вспомнить. – Ну, пожалуй. Надо подумать. Николс – помнишь, тот самый мерзавец, который написал оду… Что-то там… у ног Минни? Он поцеловал мисс Вудфорд вопреки ее желанию, и я ему врезал. Кто рассказал тебе о дуэли?

– Ричард Тарлтон. Он заглянул вчера вечером в салон к Уайту и сообщил, что только что отвез тебя домой.

– Что ж, тогда ты скорее всего знаешь об этом столько же, сколько и я. О, тебе хочется, чтобы папочка поскорее вернулся домой, правда? – Он передал Дотти брату и стряхнул с плеча влажную полоску слюны.

– Возможно, именно на это и намекает Эндерби. – Хэл кивком показал на письмо. – Что ты публично скомпрометировал честь бедной девушки, устроив из-за нее скандальную дуэль. Пожалуй, его можно понять.

Дотти, урча, теперь грызла деснами сгиб отцовского пальца. Хэл полез в карман, вынул серебряное кольцо и протянул его дочке, искоса поглядев на брата.

– Ты ведь не хочешь жениться на Каролине Вудфорд, верно? А в послании Эндерби читается именно такой намек.

– Господи, нет! – Каролина была хорошим другом – умная, хорошенькая, способная на озорные выходки – но жениться?… Хм-м…

Хэл кивнул:

– Милая девушка, но через месяц ты окажешься в Ньюгейте или Бедламе.

– Или в могиле, – добавил Грей, осторожно потрогав перевязанные по настоянию Тома костяшки пальцев. – Ты не знаешь, как сегодня дела у Николса?

– А-а. – Хэл выпрямился с тяжелым вздохом. – Он… умер, вообще-то. Я получил довольно мрачное письмо от его брата; он обвиняет тебя в убийстве. Оно пришло во время завтрака. Я как-то не подумал, а ведь надо было взять и его. Ты в самом деле хотел его убить?

Грей сел от неожиданности в кресло; от его лица отхлынула вся кровь.

– Нет, – прошептал он непослушными губами. – О Господи, нет.

Хэл торопливо достал из кармана табакерку, вытряхнул из нее пузырек с ароматическими солями и протянул брату. Грей был благодарен ему за это; он не собирался падать в обморок, но волна аммиачных паров оправдывала слезы на его глазах и неровное дыхание.

– Господи, – повторил он и бурно чихнул несколько раз кряду. – Я не собирался его убивать – клянусь, Хэл. Я хотел выстрелить в воздух. Или пытался, – искренне добавил он.

Письмо лорда Эндерби стало теперь понятнее, как и приезд Хэла. То, что казалось глупой историей, которая должна была улетучиться вместе с утренней росой, обернулось не просто скандалом, а чем-то похуже. Не исключено, что его могут арестовать за убийство. Неожиданно у его ног разинул пасть узорчатый ковер – пропасть, в которой могла сгинуть его жизнь.

Хэл кивнул и дал ему свой носовой платок.

– Знаю, – спокойно сказал он. – Такие вещи… случаются иногда. Помимо твоей воли – и ты готов все отдать, даже свою жизнь, лишь бы вернуть все назад.

Грей вытер лицо и посмотрел из-под руки на брата, на лице Хэла читалась тревога. Внезапно брат показался ему старше своих лет.

– Ты имеешь в виду Натаниэля Твелвтриса? – В другой ситуации он бы не упомянул о том случае, но тут нервы у братьев были на пределе.

Хэл хмуро посмотрел на него и отвернулся.

– Нет, не Твелвтриса. В тот раз у меня не было выбора. И я должен был убить его. Я имел в виду… то, что привело к дуэли. – Он поморщился. – Быстро женишься, потом долго расхлебываешь. – Он посмотрел на письма, лежавшие на столе, и покачал головой. Его ладонь нежно погладила девочку по головке. – Я не хочу, чтобы ты повторял мои ошибки, Джон, – спокойно добавил он.

Грей молча кивнул. Первую жену Хэла соблазнил Натаниэль Твелвтрис. Сам Грей, независимо от той неудачи брата, не собирался ни на ком жениться, тем более теперь.

Хэл хмурился и в задумчивости стучал конвертом по столу. Потом бросил быстрый взгляд на Джона и вздохнул. Отложил письмо в сторону, сунул руку в карман камзола и вытащил еще два документа, один, судя по печати, явно официальный.

– Твое новое звание, – сообщил он, протягивая документы Джону. – За Крефельд, – добавил он, подняв бровь, в ответ на недоуменный вопрос в глазах брата. – Тебя тогда повысили до подполковника. Не помнишь?

– Я… ну… не очень. – У Грея было смутное ощущение, что кто-то – возможно, Хэл – сообщил ему об этом вскоре после Крефельда, но тогда он был тяжело ранен и не настроен думать об армии, не говоря уж о том, чтобы беспокоиться о продвижении по службе. Позже…

– Тут не могла произойти ошибка? – Грей взял в руки конверт и открыл его, хмурясь. – Я думал, что они переменили решение.

– О, значит, ты помнишь, – сказал Хэл, все еще подняв бровь. – Генерал Уайдмен присвоил тебе его после сражения. Правда, утверждение задержалось из-за расследования по поводу взрыва пушки, а потом… э-э… истории с Адамсом.

– О-о. – Грей все еще не мог опомниться после известия о смерти Николса, но при упоминании об Адамсе его мозг снова заработал. – Адамс. Ты имеешь в виду, что Твелвтрис тормозил мое повышение? – Полковник Реджинальд Твелвтрис из Королевской артиллерии был братом Натаниэля и кузеном Бернарда Адамса, преступника, ожидавшего результатов расследования в Тауэре, после стараний Грея прошлой осенью.

– Да. Ублюдок, – бесстрастно добавил Хэл. – На днях я завтракаю с ним.

– Не ради меня, надеюсь, – сухо сказал Грей.

– О нет, – заверил его Хэл, ласково покачивая дочку, чтобы она не капризничала. – Это будет чисто личное удовольствие.

После этих слов, несмотря на беспокойство, Грей улыбнулся и положил на стол документ о повышении.

– Ладно, – сказал он, бросив взгляд на четвертый конверт, который все еще лежал на столе. На вид это было официальное письмо, и оно было вскрыто, а печать сломана. – Брачное предложение, обвинение в убийстве, новое повышение – что там, черт побери? Счет от моего портного?

– А-а, ты об этом письме. Вообще-то я не собирался показывать его тебе, – проговорил Хэл и осторожно, чтобы не уронить Дотти, наклонился вперед и отдал письмо брату. – Но в сложившейся ситуации…

Хэл спокойно ждал, когда Грей достанет письмо и прочитает его. Это был запрос – или приказ, в зависимости от того, как посмотреть, – о присутствии майора лорда Джона Грея на военно-полевом суде над капитаном Чарльзом Керратерсом в качестве свидетеля обвиняемого. В…

– В Канаде? – Возглас Джона напугал Дотти; она сморщила личико и собралась заплакать.

– Тише, доченька. – Хэл торопливо погладил ее по спинке и покачал. – Все хорошо, только дядя Джон у нас болван.

Грей пропустил его слова мимо ушей и помахал письмом:

– Какого дьявола? За что судят Чарли Керратерса? И почему меня вызывают в качестве его свидетеля?

– Не смог подавить бунт, – ответил Хэл. – А почему тебя? Кажется, по его просьбе. Когда офицеру предъявлено обвинение, он имеет право выставить собственного свидетеля. Разве ты не знаешь об этом?

Грей знал, но как-то умозрительно. Он никогда не участвовал в военно-полевом суде и не вполне представлял, как подобное проходит, ведь этот суд отличался от обычного, гражданского суда. Грей покосился на брата:

– Так ты говоришь, что не собирался показывать мне это письмо?

Хэл неопределенно пожал плечами и тихонько подул на макушку дочки; короткие, светлые волосики зашевелились, словно пшеница под ветром.

– А зачем? Я собирался написать им, что ты нужен мне здесь, ведь я твой командир. С какой стати тебе тащиться в какую-то дикую Канаду? Однако, зная твое умение влипать в неприятные истории… Что ты почувствовал? – с любопытством спросил он.

– Что почувствовал?… Ах, ты об электрическом угре. – Грей привык к молниеносной смене тем разговора и легко приспосабливался к ней. – Знаешь, это был скорее шок.

Он посмеялся – хоть и с дрожью в голосе – над любопытством брата. Дотти барахталась в отцовских руках и тянула к дяде свои пухлые, маленькие ручки.

– Резкий толчок, – сказал он, забирая девочку у Хэла. – Нет, правда, это было примечательно. Тебе знакомо ощущение, когда ты ломаешь кость? По телу проходит рывок или удар, прежде чем ты почувствуешь боль. На мгновение ты как бы слепнешь, и тебе кажется, что тебе загнали гвоздь в кишки. Так все и было, только гораздо сильнее и продолжалось дольше. У меня остановилось дыхание, – признался он. – Буквально. Вроде и сердце тоже. Доктор Хантер – ну, знаешь, тот анатом – стоял рядом, и он ударил меня кулаком в грудь, чтобы оно снова забилось.

Хэл слушал с пристальным вниманием и задал несколько вопросов, на которые Грей отвечал машинально, потому что его голова была занята этим последним официальным запросом.

Чарли Керратерс. Они были молодыми офицерами, правда, из разных полков. Плечом к плечу бились в Шотландии, вместе шлялись по Лондону во время увольнительных. Между ними было что-то – хотя связью это не назовешь. Три-четыре кратких эпизода – потные, с прерывистым дыханием соития в темных углах, которые можно было благополучно забыть при свете дня или списать на пьянку. Впоследствии они оба даже не говорили об этом.

Все это было в Плохое время, как Грей мысленно называл годы после смерти Эктора. Тогда он искал забвение всюду, где только мог – и часто находил, – медленно приходя в себя.

Скорее всего, он вообще не вспомнил бы о Керратерсе, если бы не одна вещь.

Керратерс родился с интересным уродством – двойной рукой. Его правая рука была нормальная на вид и работала нормально, но из запястья росла еще одна рука, карликовая, и аккуратно лежала на большой партнерше. Возможно, доктор Хантер заплатил бы сотни фунтов за эту руку, подумал Грей, и его желудок еле заметно дернулся.

На карликовой руке были только три коротких пальца – но Керратерс мог их сжимать и разжимать; правда, при этом работала одновременно и большая рука. Шок, когда Керратерс сжал обеими кистями член Грея, был почти таким же необычным и острым, как разряд электрического угря.

– Николса ведь еще не похоронили, правда? – отрывисто спросил он. Мысль о вечеринке с угрем и докторе Хантере заставила его прервать какую-то фразу брата.

Хэл удивленно пожал плечами:

– Конечно, нет. А что? – Прищурив глаза, он посмотрел на Грея. – Ты ведь не собираешься присутствовать на похоронах, правда?

– Нет-нет, – поспешно ответил Грей. – Я только подумал о докторе Хантере. У него… хм-м… определенная репутация, а Николс ушел вместе с ним. После дуэли.

– Какая репутация? Скажи! – нетерпеливо спросил Хэл.

– Похитителя трупов, – выпалил Грей.

Последовало молчание; на лице Хэла забрезжила догадка. Он даже слегка побледнел.

– Не думаешь ли ты?… Нет! Разве он мог?

– Э-э… хм-м… камни кладут в гроб прямо перед тем, как забьют крышку – во всяком случае, я слышал такое, – сказал Грей как можно более внятно, пока кулачок Дотти колотил его по носу.

Хэл с трудом сглотнул. Грей увидел, что у брата встали дыбом волосы на запястье.

– Я спрошу у Гарри, – сказал Хэл после недолгого молчания. – Подготовка к похоронам едва ли началась, и если…

Братья содрогнулись, живо представив сцену, когда взволнованный родственник настаивает на том, чтобы открыли крышку гроба, и обнаруживает там…

– Может, лучше не надо, – со вздохом сказал Грей. Дотти уже перестала отрывать ему нос и била крошечной ладошкой по его губам, когда он говорил. Ощущение ее ручонки…

Он ласково отодвинул племянницу от своего лица и отдал Хэлу.

– Не понимаю, почему Чарльз Керратерс считает, что я могу ему помочь – но ладно, я поеду. – Он покосился на письмо от лорда Эндерби и на смятое послание Каролины. – В конце концов, полагаю, что есть вещи похуже, чем потеря скальпа при встрече с краснокожим.

Хэл строго кивнул:

– Я уже отдал все распоряжения. Ты отплываешь на «Харвуде» завтра утром. – Он встал и поднял Дотти. – Пойдем, доченька. Поцелуй на прощанье дядю Джона.

Спустя месяц Грей в сопровождении Тома Берда перебрался с «Харвуда» на одно из маленьких суденышек, которые должны были доставить их и батальон луисбургских гренадеров на большой остров в устье реки Сен-Лоран.

Никогда еще он не видел ничего подобного. Сама река была необъятна, почти полмили шириной, и глубокая; ее волны то сверкали синевой под ярким солнцем, то чернели. На обоих берегах высились утесы и волнистые холмы с такими густыми лесами, что каменные склоны скрывались под их зеленью. Стояла жара, над головой Грея сиял яркий купол неба; он был гораздо ярче и шире, чем все небеса, какие он видел раньше. Из пышной растительности доносилось громкое гудение – насекомые, предположил он. Пели птицы, шумела вода, но казалось, что поет сама эта дикая местность, поет голосом, слышным только в его крови. Рядом с Греем вибрировал от восторга Том и таращил глаза, чтобы ничего не упустить.

– Ого, неужели это краснокожий? – прошептал он, наклонившись к Грею.

– Не думаю, что он может оказаться кем-то еще, – ответил Грей, поскольку джентльмен, стоявший у поручней, был голым, не считая набедренной повязки; через плечо у него висело полосатое одеяло, и, судя по блеску его конечностей, он весь был намазан чем-то жирным.

– Я думал, что они краснее, – сказал Том, озвучив мысли Грея. Это точно. Кожа индейца была значительно темнее, чем у самого Грея, но казалась довольно приятной, коричневатой, вроде сухих дубовых листьев. Казалось, индеец тоже нашел их не менее интересными, чем они его; особенно пристально он разглядывал Грея.

– Это все ваши волосы, милорд, – прошептал Том на ухо Грею. – Ведь не зря я уговаривал вас носить парик.

– Чепуха, Том. – В то же время Грей ощущал странное покалывание в затылке, там, где проходила граница его волосяного покрова. Гордясь своими густыми, светлыми волосами, обычно он не носил парик и на официальных церемониях предпочитал укладывать их и пудрить. Данный момент никак не был официальным. На борту «Харвуда» теперь было много пресной воды, и Том настоял на том, что Грею надо помыть голову. Волосы давно высохли и ниспадали светлой гривой на плечи.

Лодка зашуршала по гальке; индеец сбросил одеяло и стал вместе со всеми втаскивать ее на берег. Грей оказался рядом с ним настолько близко, что ощутил его необычный запах. Грей никогда еще не обонял такого: запах лесного зверя, точно, решил он, предположив с легким восторгом, что парень намазался медвежьим жиром; но еще там была легкая примесь трав и пота.

Выпрямившись над планширом, индеец поймал на себе взгляд Грея и улыбнулся.

– Будь осторожнее, англичанин, – сказал он с заметным французским акцентом и, протянув руку, провел пальцами по волосам Грея. – Твой скальп неплохо будет смотреться на поясе у гурона.

Гренадеры, тащившие лодку, рассмеялись; индеец с улыбкой повернулся к ним:

– Они не такие разборчивые, эти абенаки, работающие на французов. Скальп – это скальп, и французы платят за него хорошо, не важно, какого он цвета. – Он снисходительно кивнул гренадерам: – Пойдемте со мной.

На берегу острова был разбит небольшой лагерь – пехотное подразделение под командой капитана Вудфорда. Услыхав его фамилию, Грей слегка насторожился, но, как выяснилось, этот Вудфорд не имел никакого отношения к семье лорда Эндерби.

– На этом краю острова мы живем в безопасности, – сказал капитан Грею, протягивая ему бутылку бренди. Они стояли после ужина возле его палатки. – Но на другую сторону индейцы регулярно совершают набеги – на прошлой неделе я потерял четырех человек, троих убитыми, а один был похищен.

– У вас есть индейцы разведчики, скауты? – поинтересовался Грей, шлепая на себе москитов, налетевших на лагерь в сумерках. Индейца, который привел их в лагерь, он больше не видел, но в лагере находились и другие краснокожие. Почти все они сгрудились у отдельного костра, но некоторые сидели на корточках возле луисбургских гренадеров, прибывших вместе с Греем на «Харвуде», и с любопытством их разглядывали.

– Да, есть, и в основном надежные, – ответил Вудфорд, угадав невысказанный вопрос Грея. Он невесело засмеялся. – По крайней мере, мы надеемся, что это так.

Вудфорд накормил его ужином, они сыграли в карты, и Грей обменялся с ним новостями из дома и сплетнями о нынешней кампании.

Генерал Вулф провел много времени возле Монморанси, немного ниже крепости Квебек, но все его попытки атаковать не принесли ничего, кроме разочарования, и он оставил эту позицию, сосредоточив основную массу своего полка выше по течению в нескольких милях от Квебека. Эта неприступная цитадель, построенная на отвесных кручах над рекой, контролировала своими орудиями и реку, и равнины к западу от нее, вынуждая английские военные корабли проскальзывать мимо под покровом ночи – и не всегда успешно.

– Вулф теперь закусит удила, раз прибыли его гренадеры, – предсказал Вудфорд. – Он сражался вместе с ними при Луисбурге и возлагает на этих парней большие надежды. Ах, полковник, вас скоро съедят живьем – попробуйте чуточку намазать вот этим лицо и руки. – Он порылся в своем походном сундуке и вернулся с баночкой пахучей мази.

– Медвежий жир и мята, – пояснил он. – Индейцы мажутся этим либо покрывают себя грязью.

Грей охотно намазал себя; запах был не совсем такой, как недавно у скаута, но очень похожий, и он испытывал странное смятение. Впрочем, зловредные насекомые притихли.

Он не стал держать в секрете причину своего приезда и теперь прямо спросил о Керратерсе:

– Вам известно, где его держат?

Вудфорд нахмурился и плеснул себе бренди.

– Он не за решеткой. Он на свободе под честное слово. Квартирует в Гареоне, там, где штаб Вулфа.

– Да?! – Грей был немного удивлен – но ведь, по сути, Керратерс обвиняется не в бунте, а в неспособности подавить его – редкое обвинение. – Вам известны детали его дела?

Вудфорд открыл рот, словно собирался что-то сказать, но тяжело вздохнул, покачал головой и глотнул бренди. Грей сделал вывод, что, пожалуй, все знали подробности, но в этой истории было что-то тухлое. Что ж, времени у него достаточно. Он все узнает прямо от самого Керратерса.

Разговор перешел к общим темам, и вскоре Грей откланялся. Гренадеры были заняты делом. На краю уже стоявшего лагеря вырос новый палаточный городок. В воздухе витали аппетитные запахи жарившегося мяса и заваренного чая.

Том наверняка уже поставил их палатку где-нибудь среди других. Впрочем, Грей не спешил ее искать; он наслаждался одиночеством после недель плавания на набитом людьми корабле и забытым ощущением твердой поверхности под ногами. Он шел мимо ровных рядов палаток с приятным сознанием, что его никто не видит за светом костра. Но все же достаточно близко к ним ради безопасности – во всяком случае, он на это надеялся. Лес начинался в нескольких ярдах; темнота еще не поглотила его, Грей различал очертания деревьев и кустов.

Глаз различил зеленую искорку, плывшую в воздухе, и его грудь наполнилась восторгом. Потом еще одну… еще… десять, дюжину… Воздух внезапно наполнился светлячками, нежными зелеными искрами; они мигали, гасли, вспыхивали, будто крошечные свечки среди темной листвы. До этого он видел светлячков только один раз в Германии, но их было совсем немного. Чистые, как лунный свет, они были волшебно прекрасны.

Он не мог сказать, долго ли смотрел на светлячков, гуляя, но в конце концов со вздохом направился в центр лагеря, приятно уставший, полный новых впечатлений и без какой-то непосредственной ответственности. Ни дивизиона под его командованием, ни необходимости писать рапорты… ничего, в самом деле. Ему нечего было делать, пока он не прибудет в Гареон к Чарли Керратерсу.

С блаженным вздохом он опустил полог палатки и сбросил с себя мундир.

Из сна его выдернули пронзительные крики; он резко сел. Том, спавший в своем спальном мешке у ног Грея, вскочил на четвереньки, как лягушка, и лихорадочно шарил в сундучке, отыскивая пистолет и заряды.

Не дожидаясь его, Грей схватил кинжал, который повесил перед сном на колышек, и, откинув полог, выглянул наружу. Люди бегали по лагерю, натыкались на палатки, кричали приказы, отчаянно звали на помощь. Небо осветилось заревом, низкие тучи казались красными.

– Горящие лодки! Брандеры! – закричал кто-то. Грей сунул ноги в башмаки и вместе с толпой побежал к воде.

Далеко от берега на широкой, темной реке виднелся корпус «Харвуда» – корабль стоял на якоре. К нему медленно плыли одна, две, три горящие лодки, плот, нагруженный горящим хламом, маленькая лодка с ярко пылавшими на фоне ночного неба парусом и мачтой. Что-то еще – индейское каноэ с ворохом горящих листьев и травы? Они были пока еще далеко, но неуклонно приближались.

Грей посмотрел на корабль; на палубе суетились люди – слишком далеко, чтобы понять, что там творилось. «Харвуд» не мог сняться с якоря и отплыть, не было времени – но на воду уже были спущены шлюпки, матросы гребли навстречу горящим посудинам, чтобы оттолкнуть их подальше и направить мимо корабля.

Поглощенный этим зрелищем, он не замечал криков и воплей, доносившихся с другой стороны лагеря. Но потом, когда люди притихли, наблюдая за огненными лодками, они вдруг с опозданием поняли, что в лагере тоже что-то творилось.

– Индейцы, – внезапно сказал стоявший рядом с Греем человек.

И тут же чей-то отчаянный вопль пронзил воздух:

– Индейцы!

Крик подхватили другие, и все куда-то бросились.

– Стоп! Стоять! – Грей выставил руку, схватил кого-то за горло и сбил с ног. Он возвысил голос в напрасной надежде остановить панику. – Ты. Ты и ты – хватайте ваших соседей, идите ко мне!

Парень, которого он сбил с ног, снова вскочил; при свете звезд его глаза казались белыми.

– Возможно, это ловушка! – крикнул Грей. – Оставайтесь здесь! Приготовиться к бою!

– Стоять! Стоять! – Низенький джентльмен в исподнем подхватил его крик своей луженой глоткой и вдобавок схватил с земли сухой сук и повернул назад тех, кто пытался пробежать мимо него к лагерю.

На реке вспыхнул еще один костер, за ним еще и еще. Шлюпки плыли к ним. Если удастся повернуть брандеры в сторону, «Харвуд», возможно, будет спасен. Грей опасался, что переполох в дальнем конце лагеря был устроен нарочно, чтобы увести людей с берега и оставить корабль под защитой одних лишь моряков. Тогда французы пустят по реке баржу с порохом или абордажное судно, рассчитывая сделать это незаметно, пока все ошеломлены или заняты брандерами и нападением на лагерь.

Первую из горящих лодок прибило к дальнему берегу, и она догорала на песке, яркая и прекрасная в ночном мраке. Низкорослый джентльмен с примечательным голосом – Грей решил, что он сержант – сумел собрать небольшой отряд и привел его к Грею, отрывисто отдав честь.

– Позвольте им сбегать за мушкетами, сэр, как положено?

– Да, – сказал Грей. – Быстрее. Ступайте с ними, сержант, вы ведь сержант?

– Сержант Алоизий Каттер, сэр, – ответил коротышка, кивнув. – Приятно видеть офицера с головой на плечах.

– Благодарю, сержант. И пожалуйста, приведите сюда как можно больше людей. С оружием. И пару стрелков, если сумеете найти.

Моментально отдав приказы, он снова направил свое внимание на реку, где две шлюпки с «Харвуда» отталкивали веслами один из брандеров от транспорта; он уловил плеск воды и крики моряков.

– Милорд?

Голос возле его локтя раздался так внезапно, что Грей едва не проглотил собственный язык. Он обернулся, пытаясь совладать с нервами, и был готов упрекнуть Тома, что тот отважился выйти в хаос. Но прежде чем он смог подыскать нужные слова, его молодой слуга наклонился, держа что-то в руках.

– Я принес ваши бриджи, милорд, – сообщил Том дрожащим голосом. – Подумал, что они вам понадобятся, если начнется бой.

– Очень любезно с твоей стороны, Том, – заверил он слугу, стараясь не рассмеяться. Он влез в бриджи, натянул их и заправил рубашку. – Что случилось в лагере, тебе известно?

Том нервно вздохнул.

– Индейцы, милорд, – сообщил Том. – Они с криками напали на палатки, подожгли одну или две. Убили одного, я сам его видел… и… сняли с него скальп. – Его голос дрогнул, словно к горлу подступила тошнота. – Жутко.

– Еще бы. – Ночь была теплая, но Грей почувствовал озноб. У него встали дыбом волосы на руках и шее. Леденящие душу вопли прекратились; из лагеря по-прежнему доносился шум, но его тон изменился: вместо панических воплей звучали команды офицеров, сержантов и капралов. Начался процесс сбора и подсчета людей и оценки урона.

Том молодец: принес Грею пистолет, мешочек для пуль и пороховницу, а также мундир и чулки. Памятуя о темном лесе и длинной, узкой тропе между берегом и лагерем, Грей не отправил Тома назад, а просто велел не мешаться, когда сержант Каттер, который, с его умением точно оценивать обстановку, тоже нашел время, чтобы надеть бриджи, явился с вооруженной группой.

– Все здесь, сэр, – сообщил Каттер, козырнув. – К кому я имею честь обращаться, сэр?

– Я подполковник Грей. Отправьте людей наблюдать за кораблем, сержант. Особое внимание к темным судам, плывущим по течению. Потом вернитесь ко мне и сообщите, что вам известно об обстановке в лагере.

Каттер козырнул и поспешно исчез с криками:

– Живо, живо, бездельники! Глядите внимательно, глядите внимательно!

Том издал сдавленный вопль. Грей повернулся, мгновенно выхватил кинжал и обнаружил рядом с собой темную тень.

– Не убивай меня, англичанин, – сказал индеец, который привел их днем в лагерь. В его голосе слышалась легкая насмешка. – Le capitaine послал меня отыскать вас.

– Зачем? – спросил Грей. Его сердце все еще бешено колотилось от шока. Ему не нравилось, что его застигли врасплох, а еще больше не нравилась мысль, что этот человек мог убить его прежде, чем Грей его обнаружил.

– Абенаки подожгли вашу палатку; он предположил, что они могли утащить в лес вас и вашего слугу.

Том грубо выругался и, казалось, готов был нырнуть прямо в лес, но Грей схватил его за руку и остановил:

– Стой, Том. Это не так важно.

– Как это не важно, черт побери? – сердито воскликнул Том; от волнения он забыл про хорошие манеры. – Интересно, где я найду для вас подштанники? Это будет непросто. А как же портрет вашей кузины и ее малыша, который она послала для капитана Стаббса? А ваша красивая шляпа с золотым кружевом?

Грей испытал краткий миг паники – его юная кузина Оливия поручила Грею передать миниатюру, где были изображены она и ее новорожденный сын, ее мужу, капитану Малкольму Стаббсу, служившему под началом Вулфа. Он похлопал ладонью по своему боку и с облегчением обнаружил, что овальная миниатюра, надежно завернутая, благополучно лежала в его кармане.

– С этим все в порядке, Том. Она у меня. Что до шляпы, думаю, мы потом побеспокоимся об этом. Как вас зовут, сэр? – спросил он у индейца, не желая обращаться к нему просто на «ты».

– Маноке, – ответил индеец с прежним насмешливым удивлением.

– Хорошо. Вы отведете в лагерь моего слугу? – Он увидел на тропе низенькую, решительную фигуру сержанта Каттера и, решительно отклонив протесты Тома, отправил его в лагерь под защитой индейца.

В ту ночь все пять брандеров либо проплыли мимо «Харвуда», либо их оттолкнули моряки на шлюпках. Нечто, что могло – или не могло – оказаться абордажным судном, появилось выше по течению реки, но его отпугнули отряды Грея на берегу, стрелявшие залпами – хотя дальность выстрела была, увы, очень невелика и попасть в цель не было никакой возможности.

Но все же «Харвуд» был в безопасности, и лагерь устроился на отдых в состоянии тревожной бдительности. Перед рассветом после своего возвращения Грей побывал у Вудфорда и узнал, что в результате нападения были убиты два солдата, а троих утащили в лес. Трое индейцев тоже были убиты, еще один ранен – Вудфорд собирался допросить его, пока тот был жив, но сомневался, что получит полезную информацию.

– Они никогда ничего не говорят на допросе, – сообщил он, протирая покрасневшие от дыма глаза. От усталости его лицо казалось одутловатым и серым. – Они просто закрывают глаза и поют свои проклятые песни смерти. Хоть ты что с ними делай – они все равно продолжат петь.

Грей слышал ту песню смерти, или ему казалось, что слышит, когда на рассвете устало залезал во взятую на время палатку. Слабый, словно шелест ветра в кронах деревьев, пронзительный напев взмывал ввысь и падал. Он звучал недолго, резко обрывался, чтобы вновь возобновиться. Слабый и прерывистый, он звучал в ушах Грея, балансировавшего на пороге сна.

О чем пел тот индеец? Видно, его не волновало, что никто из людей, слышавших его, не понимал смысла его песни. Разве что тот индеец-скаут – Маноке, кажется, так его звать – был где-то поблизости и мог его понять.

Том нашел для Грея маленькую палатку в конце ряда. Вероятно, он выгнал из нее какого-нибудь субалтерна, но Грей и не собирался возражать. Места там едва хватило для полотняного мешка с сухой травой, лежавшего прямо на земле, и ящика, на котором стоял пустой подсвечник. Но это было укрытие, потому что по палатке барабанил дождь. Он заморосил, еще когда Грей возвращался по тропе в лагерь. Пахло чем-то пряным и затхлым. Если песня смерти и продолжала звучать, то ее заглушал дождь.

Грей лег. Под ним мягко шуршала трава в мешке. Он повернулся на один бок, потом на другой и провалился в сон.

Проснулся он внезапно, лицом к лицу с индейцем, и невольно вздрогнул. Его реакция была встречена тихим смешком; индеец слегка отодвинулся. Что ж, это лучше, чем обнаружить нож поперек твоего горла, подумал Грей, пробиваясь сквозь туман сна и удерживая себя от нанесения серьезного урона скауту Маноке.

– Что? – пробормотал он и потер глаза основанием ладони. – В чем дело? – И какого дьявола ты лежишь в моей постели?

В ответ на это индеец положил руку под его затылок, привлек к себе и поцеловал. Его язык пощекотал нижнюю губу Грея, нырнул, подобно ящерице, в его рот и убрался прочь.

Исчез и сам индеец.

Грей, моргая, перевернулся на спину. Приснится же такое! Дождь все еще барабанил и даже усилился. Грей вздохнул полной грудью. В палатке пахло медвежьим жиром. Да, конечно, от его собственной кожи. И мятой. Может, чуточку и индейцем? Стало светлее – вероятно, уже настал день. По лагерю между рядами палаток ходил барабанщик и всех будил; дробный стук палочек сливался с дробным стуком дождя, криками капралов и сержантов – но все равно было сумрачно и сыро. Грей подумал, что спал он очень мало, от силы полчаса.

– Господи, – пробормотал он, перевернулся на другой бок, накрыл голову мундиром и попытался снова заснуть.

«Харвуд» медленно полз вверх по реке; стрелки стояли на палубе, зорко высматривая французов. За последние дни случилось несколько тревожных ситуаций, включая еще один набег враждебных индейских племен. Закончился он благополучнее, чем предыдущий, – были убиты четверо нападавших, а в лагере ранен лишь кок, и то несерьезно. Какое-то время всем пришлось провести на берегу в ожидании безлунной ночи, чтобы корабль смог незаметно проскользнуть мимо крепости Квебек, грозно восседавшей на утесах. «Харвуд» все равно заметили, и одна-две пушки пальнули в них, но не попали. И вот наконец они прибыли в Гареон, где находился штаб генерала Вулфа.

Сам городок был почти полностью поглощен окружившим его военным лагерем; по берегу реки тянулись бесконечные ряды палаток. Надо всем возвышалась католическая миссия, построенная французами; ее маленькие кресты виднелись на вершине холма за городом. Французские жители, с присущей торговцам индифферентностью к политике, по-галльски пожали плечами и начали благополучно снабжать оккупантов всем необходимым.

В штабе Грею сообщили, что сам генерал вел боевые действия где-то еще, но, вне всяких сомнений, вернется в городок в течение месяца. Подполковник без полка и поручений был просто обузой; ему предоставили подходящую квартиру и вежливо выставили вон. Он не возражал и, поскольку у него не было никаких других обязанностей, решил выяснить все обстоятельства дела капитана Керратерса.

Отыскать его не составило труда. Patron первой же таверны, куда зашел Грей, сразу же показал место обитания le capitaine – комнатку в доме вдовы по фамилии Ламбер, возле католический миссии. Грею даже стало любопытно, получил бы он так же легко эту информацию в других тавернах городка. В те годы, когда Грей общался с ним, Чарли любил выпить; очевидно, он не изменил своей привычке и теперь, судя по радушной реакции patron на имя Керратерса. В сложившихся обстоятельствах Грей не мог его осуждать.

Вдова – молодая, с каштановыми волосами и вполне привлекательная – с большим подозрением глядела на появившегося на ее пороге английского офицера, когда он спросил про капитана Керратерса. Но потом Грей сообщил, что он старый друг капитана, и ее лицо смягчилось.

– Bon, – сказала она, резко распахивая дверь. – Он нуждается в друзьях.

Грей одолел два пролета узкой лестницы, поднимаясь к Керратерсу. Воздух заметно потеплел. Пока еще это было приятно, но к вечеру наверняка нахлынет духота. Он постучал в дверь и ощутил легкий шок от радостного узнавания, когда услышал голос Керратерса, разрешавший ему войти.

Керратерс сидел за шатким столом в рубашке и бриджах и что-то писал. Возле локтя стояла чернильница, сделанная из тыквы. На краю стола стояла кружка пива. В первый момент Чарли безразлично посмотрел на Грея, но тут же радость залила его лицо, и он вскочил, едва не опрокинув чернильницу и пиво.

– Джон!

Грей не успел протянуть руку, как оказался в его объятьях – и ответил на них от всего сердца. В его памяти пронеслась волна воспоминаний; он почувствовал запах волос друга, царапанье его небритой щеки. Но одновременно он обратил внимание на худобу его тела, на выпиравшие под одеждой кости.

– Я даже не надеялся, что ты приедешь, – повторял Керратерс чуть ли не в четвертый раз. Он выпустил Грея из своих объятий, с улыбкой шагнул назад и быстро вытер тыльной стороной ладони глаза, мокрые от слез.

– Ну, благодари за мой приезд электрического угря, – сказал ему Грей, тоже улыбаясь.

– Кого? – Керратерс с недоумением смотрел на него.

– Долгая история – потом тебе расскажу. А пока вопрос – какого дьявола ты что-то натворил здесь, Чарли?

Радость немного померкла на худом лице Керратерса, но полностью не исчезла.

– А-а. Ну, знаешь. Это тоже долгая история. Позволь-ка мне послать Мартину за пивом. – Он махнул рукой на единственный стул в комнате и вышел, прежде чем Грей успел возразить ему.

Грей осторожно сел, опасаясь, что стул сломается под ним, но тот выдержал его вес. Мебели, кроме стола и стула, почти никакой не было; узкая койка, ночной горшок и древний умывальник с глиняным тазом и кувшином дополняли ансамбль. В комнатке было очень чисто, но в воздухе витал слабый запах чего-то сладковатого и нездорового. Грей тут же обнаружил за умывальником источник запаха – бутылку с пробкой. Лауданум.[2]

Но Грею и без запаха лауданума оказалось достаточно одного взгляда на изможденное лицо приятеля. Он посмотрел на лежавшие на столе бумаги. Похоже, Керратерс делал записи, готовясь к военно-полевому суду. Самый верхний листок содержал отчет об экспедиции, совершенной отрядом капитана Керратерса по приказу майора Джеральда Сайверли.

«У нас был приказ дойти до деревни под названием Больё, разграбить ее, сжечь дома и забрать весь скот, какой попадется. Мы выполнили его. Несколько мужчин в деревне, вооруженные мотыгами и другими орудиями, оказали сопротивление. Двое были застрелены, остальные бежали. Мы вернулись с двумя телегами, полными муки, сыра и мелкой хозяйственной утвари, с тремя коровами и двумя хорошими мулами…»

Дверь открылась, и Грей не успел дочитать бумагу до конца. Керратерс сел на койку и кивнул на бумаги:

– Я решил все записать. На всякий случай, если мне не суждено дожить до суда. – Он сообщил это будничным голосом и, увидев встревоженное лицо Грея, слабо улыбнулся. – Не огорчайся, Джон. Я всегда знал, что не доживу до старости. Это… – Он поднял исхудалую правую руку, и слишком свободный манжет рубашки упал до локтя. – Это еще не все мои беды. – Он похлопал себя по груди левой рукой. – Несколько докторов говорили мне про какой-то серьезный дефект в сердце. Толком я не знаю, может, у меня их два, – внезапно усмехнулся он своей очаровательной улыбкой, которую так помнил Грей, – или только половина одного сердца, или что там еще. Так было всегда. Я просто иногда падал в обморок, но теперь все стало хуже. Иногда я чувствую, что сердце перестает биться и просто трепещет в груди, все вокруг темнеет, мне не хватает воздуха. Впрочем, потом оно всегда начинало биться вновь – но рано или поздно этого не случится.

Грей впился глазами в руку Чарли; карликовая кисть примостилась возле большой подруги, и казалось, будто на ладони лежал странный цветок. Пока Грей смотрел, обе руки медленно раскрылись, и пальцы начали шевелиться в странной и прекрасной синхронии.

– Ладно, – спокойно сказал Грей. – Расскажи мне все по порядку.

Неспособность подавить бунт – редкое обвинение; его трудно доказать и, значит, маловероятно сделать основанием для военно-полевого суда, если только там не присутствовали какие-либо другие факторы. А они в данном случае несомненно имелись.

– Ты ведь знаешь Сайверли? – спросил Керратерс, перекладывая бумаги к себе на колени.

– Совсем не знаю. Догадываюсь, что он ублюдок. – Грей показал на бумаги: – Но только какой ублюдок?

– Нечистый на руку. – Керратерс выровнял бумаги, не поднимая глаз, и тщательно поправил края. – То, что ты прочел, – это не Сайверли. Это была директива генерала Вулфа. Не знаю, то ли чтобы лишить крепость провизии в надежде, что они умрут там с голода, то ли чтобы вынудить Монкальма послать солдат для защиты населения, и там уж Вулф доберется до них – возможно, то и другое. Но генерал намеренно хотел терроризировать население на обоих берегах реки. Нет, мы делали это по приказу генерала. – Лицо Чарли слегка дернулось; он внезапно поднял глаза на Грея: – Джон, ты помнишь Шотландское нагорье?

– Ты сам знаешь, что помню. – Такое никогда не забудет никто из тех, кто участвовал в подавлении герцогом Камберлендом Якобитского восстания в Шотландии. Грей видел много шотландских деревень, таких же разоренных, как Больё, о которой писал Чарли.

Керратерс тяжело вздохнул.

– Да, вот так. Беда была в том, что Сайверли решил присвоить все награбленное, что мы привозили из деревень, под предлогом, что его надо продавать, а выручку распределять среди войск.

– Что? – Это противоречило армейским традициям, где любой солдат имел право на добычу, попавшую в его руки. – Кем он себя вообразил, адмиралом? – Военные моряки действительно делили добычу между всей командой – но море – это море; там моряки действовали скорее как отдельные группы, а не как армия, и там были специально созданы адмиралтейские суды, чтобы разбирать конфликты при продаже захваченных у противника кораблей.

Керратерс лишь рассмеялся.

– У него брат командор. Возможно, у него он и позаимствовал эту идею. В любом случае, – добавил он, хмурясь, – он так и не стал раздавать выручку. Хуже того, он начал задерживать солдатам денежное довольствие. Платил все позже и позже, удерживал жалованье при малейших проступках, заявлял, что деньги еще не привезли, – хотя многие солдаты видели собственными глазами, как их выгружали из кареты. Все это так – но солдат до поры до времени все-таки нормально кормили и снаряжали. Но со временем Сайверли зашел слишком далеко.

Этот подлец начал красть интендантские средства, он забирал часть провианта и продавал частным порядком.

– У меня были подозрения на этот счет, – объяснил Керратерс, – но не хватало доказательств. Я начал следить за ним – и он это знал, поэтому стал осторожнее. Но не мог устоять, когда к нам поступили ружья.

В армию прислали дюжину новеньких ружей, которые намного превосходили обычные мушкеты «Браун Бесс» и были большой редкостью.

– Полагаю, что их прислали нам по какой-то канцелярской ошибке. У нас не было стрелков и не было, в общем-то, острой необходимости в таком оружии. Вероятно, поэтому Сайверли и решил, что может их потихоньку украсть. Но не получилось. Два солдата выгружали ящик и, удивившись его тяжести, вскрыли. Поползли восторженные слухи – но восторг сменился недовольством, когда вместо новых ружей им раздали изношенные мушкеты. Пошли разговоры – уже сердитые.

Их подогрел бочонок рома, который мы конфисковали в таверне в Леви, – сказал со вздохом Керратерс. – Солдаты пили всю ночь – был январь, а в январе ночи чертовски длинные, – а потом решили пойти искать ружья. И нашли – под полом в квартире у Сайверли.

– Где же был сам Сайверли?

– У себя дома. Боюсь, что ему досталось по полной. – У Керратерса дернулась мышца возле рта. – Он бежал через окно и пробирался по снегу до ближайшего гарнизона. Двадцать миль. Обморозился, потерял пару пальцев на ногах, но выжил.

– Жалко.

– Да, жалко. – Мышца дернулась снова.

– Что стало с бунтовщиками?

Керратерс надул щеки и покачал головой:

– Многие дезертировали. Двоих поймали и тут же повесили, троих задержали позже, они тут в тюрьме.

– И ты…

– И я, – Керратерс кивнул. – Я был ротным адъютантом у Сайверли. Про бунт ничего не знал – один энсин прибежал за мной, когда парни двинулись к Сайверли. И я пришел до того, как все закончилось.

– Но ведь в той ситуации ты и не мог бы ничего сделать, верно?

– Я и не собирался, – прямо заявил Керратерс.

– Я тебя понимаю, – сказал Грей.

– Правда? – Керратерс лукаво улыбнулся.

– Конечно. Догадываюсь, что Сайверли до сих пор в армии, причем на командной должности. Да, конечно. Вероятно, он в ярости выдвинул против тебя изначальное обвинение. Но ты же знаешь так же хорошо, как и я, что при нормальных обстоятельствах дело, скорее всего, закрыли бы, как только стали известны факты. Ты сам настоял на военно-полевом суде, не так ли? Чтобы сделать публичными те факты, которые ты знал. – При нынешнем состоянии здоровья Керратерса не беспокоило, что он рисковал надолго попасть за решетку, если ему будет вынесен приговор.

Чарли радостно улыбнулся.

– Я знал, что выбрал того, кого нужно.

– Я бесконечно польщен, – сухо ответил Грей. – Но все-таки, почему меня?

Керратерс отложил в сторону бумаги и теперь слегка раскачивался на койке, сцепив пальцы на коленке.

– Почему тебя, Джон? – Его улыбка погасла; серые глаза оказались на одном уровне с глазами Грея. – Ты знаешь, чем мы занимаемся. Наше ремесло – хаос, смерть, разрушение. Но ты также знаешь, почему мы это делаем.

– Может, ты любезно объяснишь мне это? А то я всегда был в недоумении.

В глазах Чарли зажглись искорки юмора, но говорил он серьезно.

– Кто-то ведь должен поддерживать порядок, Джон. Парни становятся солдатами и идут на войну по всевозможным причинам, большинство из них грязный сброд. Но ты и твой брат… – Он замолк и покачал головой. Грей заметил, что в его волосах сверкала седина, хотя он знал, что Керратерс не старше его.

– Мир полон хаоса, смерти и разрушения. Но такие люди, как ты и твой брат, – вы не миритесь с хаосом и несправедливостью. И если где-то в мире есть порядок и мир – то благодаря тебе, Джон, и тем немногим, кто похож на тебя.

Грей понимал, что должен что-нибудь сказать, но не знал что. Керратерс встал, подошел к Грею, положил руку – левую – ему на плечо, а правой нежно погладил его по лицу.

– Как сказано в Библии? – тихо сказал он. – «Блаженны те, что алчут и жаждут справедливости, ибо они насытятся». Я алчу, Джон, – прошептал он. – А ты жаждешь. Не подведи меня. – Пальцы тайной руки Чарли гладили кожу Грея, ласкали ее, умоляли.

«По армейским традициям военно-полевой суд возглавлял старший офицер; несколько других офицеров составляли совет, обычно их было четверо, могло быть и больше, но, как правило, не меньше трех человек… Обвиняемый имел право вызвать свидетелей для своей защиты, и совет задавал вопросы им, а также любым другим людям на их выбор и таким образом выяснял обстоятельства преступления. Если обвинение подтверждалось, выносился приговор».

Вот такое довольно расплывчатое постановление. Очевидно, это было все, что имелось среди директив и письменных определений, касавшихся военно-полевого суда, – либо все, что Хэл нашел за краткий срок перед отъездом Грея. Никаких официальных законодательных актов, регулирующих такие суды. Не применялись к ним и законы страны. Короче, армия была – как всегда, подумал Грей – сама себе законом.

В таком случае у него, пожалуй, будет значительная свобода действий для осуществления того, чего добивался Чарли Керратерс, – или не будет, в зависимости от личности и профессионализма офицеров, входящих в совет. И Грей должен как можно скорее узнать, кто эти люди.

Но пока ему нужно было выполнить еще одно маленькое поручение.

– Том, – крикнул он, роясь в своем сундуке, – ты нашел адрес капитана Стаббса?

– Да, милорд. И если вы перестанете мять и портить ваши рубашки, я скажу вам его. – Строго взглянув на своего господина, Том оттеснил его в сторону. – И вообще, что вы там ищете?

– Миниатюру с моей кузиной и ее малышом. – Грей отошел на шаг, а Том наклонился над сундучком и заботливо расправил потревоженные рубашки. Сундук сильно обгорел, но солдаты сумели вытащить его из огня и, к радости Тома, спасли таким образом гардероб Грея.

– Вот, милорд. – Том достал сверток и протянул его Грею. – Передайте капитану Стаббсу. Уверен, что он будет в восторге. Малыш прямо вылитый отец, правда?

Грей, даже после объяснений Тома, долго искал адрес, где квартировал Малкольм Стаббс. Адрес – если его можно было так назвать – указывал на бедную часть города. Туда надо было идти по грязной улице, которая упиралась в реку. Грей был удивлен. Стаббс был необычайно общительным и добросовестным офицером. Почему же его поселили не на постоялом дворе или в хорошем частном доме поблизости от войска?

Пока Грей искал нужный адрес, в нем зашевелилось беспокойство; оно нарастало, когда он пробирался мимо ветхих хижин и стаек грязных ребятишек с кожей всех оттенков, которые побросали свои игры и глядели на необычного прохожего. Они побежали за ним, обмениваясь между собой всяческими предположениями, но с недоумением уставились на него, раскрыв рты, когда он спросил про капитана Стаббса, показав для ясности на собственный мундир и окрестные дома.

Так он прошел всю улицу до конца; его башмаки покрылись грязью, навозом и прилипшими листьями, неторопливо падавшими с гигантских деревьев. Наконец он нашел человека, готового ответить на его вопрос. Это был древний индеец, мирно сидевший на камне возле реки, завернувшись в полосатое британское фабричное одеяло. Он удил рыбу. Старик заговорил на смеси из трех или четырех языков, из которых Грей понимал только некоторые слова, но все же понял все адекватно.

– Un, deux, trois, назад, – сказал старик, показывая большим пальцем на улицу, а потом резко ткнул им в сторону. Далее последовали слова на языке аборигенов. Грей решил, что он упомянул какую-то женщину – несомненно, хозяйку дома, где квартировал Стаббс. Завершающее упоминание «le bon capitaine», казалось, подкрепляло это впечатление, и, поблагодарив джентльмена на французском и английском, Грей вернулся по улице до третьего дома – в сопровождении детей – и обнаружил маленькую хижину; из серой каменной трубы шел дым.

День был чудесный с небом сапфирового цвета; в воздухе витали ароматы спелых плодов, ведь лето кончалось. Дверь хижины была приоткрыта для доступа свежего воздуха, но Грей не стал ее открывать. Вместо этого он вытащил из-за пояса свой кинжал и постучал рукояткой по косяку. Юная зрительская аудитория восхищенно ахнула при виде кинжала. Грей подавил в себе желание повернуться к ним и отвесить сценический поклон.

Шагов внутри дома он не слышал, но дверь неожиданно распахнулась. На пороге стояла молодая индианка с сияющим от радости лицом.

Грей озадаченно заморгал, и радость мгновенно исчезла с ее лица. Женщина схватилась за дверной косяк, ища поддержки, и прижала другую руку к груди.

– Batinse! – ахнула она с явным испугом. – Qu’est-ce quis’ passé?[3]

– Rien,[4] – ответил он, пораженный не меньше ее. – Ne vous inquietez, madame. Est-ce que Capitaine Stubbs habite ici? Не волнуйтесь, мадам. Здесь живет капитан Стаббс?

Ее глаза, и без того огромные, буквально вылезли на лоб. Грей схватил ее за руку, опасаясь, что она упадет в обморок к его ногам. Самый старший из сорванцов, следовавших за ним, подскочил и распахнул дверь. Грей обнял женщину за талию и потащил ее в дом.

Увидев в этом приглашение, остальные дети столпились позади него, бормоча что-то, возможно, сочувственное, а он подошел к кровати и уложил на нее женщину. Маленькая девочка, одетая в панталоны, которые поддерживались бечевкой, обернутой вокруг ее тщедушного тела, прошмыгнула мимо него и что-то сказала женщине. Не получив ответа, она повернулась и выскочила в дверь.

Грей стоял в нерешительности, не зная, что делать. Женщина, хоть и побледневшая, дышала ровно. Вот она подняла веки.

– Voulez-vous un petit eau?[5] – предложил он и огляделся в комнате, отыскивая глазами воду. Возле очага он обнаружил ведро с водой, но тут его внимание переключилось на предмет, стоявший возле ведра, – на колыбельку со спеленутым младенцем, глядевшим на него большими, любопытными глазами.

Конечно, он все уже понял, но присел на корточки возле малыша и помахал пальцем у его лица. Глаза у ребенка были большие и темные, как у матери, но кожа немного светлее. А вот волосы и вовсе не черные, прямые и густые. Они были цвета корицы и окружали голову нимбом из таких же кудрей, какие Малкольм Стаббс усердно прятал под париком.

– Что случилось с le capitaine? – строго спросил у него за спиной властный голос. Грей молниеносно оглянулся, увидел стоявшую над ним крупную женщину, встал и поклонился.

– Ничего, мадам, – заверил он. Пока ничего, добавил он мысленно. – Я просто ищу капитана Стаббса, чтобы передать ему письмо.

– О! – Женщина (француженка, но явно мать или тетка молодой женщины) немного успокоилась и сменила свой тон на менее грозный. – Тогда ладно. D’un urgence,[6] это письмо? – Она разглядывала его; ясно, что другие английские офицеры не имели привычку навещать Стаббса в этом доме. Вероятнее всего, у Стаббса было официальное жилье где-то еще, где он исполнял свои служебные обязанности. Неудивительно, что женщины решили, будто Грей пришел сообщить о несчастье, случившемся со Стаббсом. Что он убит или ранен. Пока еще нет, мрачно подумал Грей.

– Нет, не срочное, – ответил он, чувствуя тяжесть миниатюры в своем кармане. – Важное, но не срочное. – После этого он ушел. Никто из детей уже не бежал за ним.

Узнать информацию о каком-то военнослужащем обычно было несложно, но Малкольм Стаббс, казалось, растворился в воздухе. Всю неделю Грей прочесывал штаб, военный лагерь и городок, но не мог найти следов своего бесчестного родственника. Что странно, никто, казалось, не беспокоился за капитана. Люди из роты Стаббса просто смущенно пожимали плечами, а его командир, очевидно, отправился вверх по реке инспектировать состояние разных подразделений. Разочарованный Грей вернулся на берег реки, чтобы обдумать ситуацию.

Ему представлялись две логические возможности – нет, три. Первая – Стаббс услыхал о приезде Грея, сообразил, что Грей обнаружит именно то, что обнаружил, запаниковал и сбежал. Вторая – он повздорил с кем-то в таверне или темном переулке, был убит и сейчас спокойно разлагается в лесу под ворохом листьев. Или третья – его направили куда-то с поручением.

В первой версии Грей сильно сомневался: Стаббс не был склонен к панике и если бы узнал о приезде Грея, то первым делом отыскал бы его сам, предотвратив таким образом вероятность того, что Грей станет разыскивать его в деревне и наткнется на ту женщину. Поэтому он отбросил такое предположение.

От второй версии он отказался еще быстрее. Если бы Стаббс был убит, случайно или нет, поднялась бы тревога. В армии обычно знают, где находятся солдаты, и принимают меры, если они оказываются не там, где должны быть. То же самое касается дезертиров.

Ладно. Если Стаббс исчез и его никто не ищет, из этого следует, что командование куда-то его направило. Поскольку никто вроде бы не знал, где он, его миссия, скорее всего, была секретной. А с учетом нынешней позиции Вулфа и его одержимого желания покорить цитадель Квебек это означало почти наверняка, что Малкольм Стаббс отправился вниз по реке на поиски возможности атаковать крепость. Грей вздохнул, удовлетворенный своими дедукциями. Что, в свою очередь, означало – если Стаббса не поймают французы, не скальпируют или не похитят враждебные племена индейцев, не задерет медведь, он рано или поздно вернется. И Грею ничего не оставалось, как ждать.

Он прислонился спиной к дереву и наблюдал, как пара рыбацких каноэ медленно плыла вниз по течению, держась возле берега. Небо было затянуто тучами, воздух слегка холодил кожу – приятная перемена после вчерашней жары. Пасмурное небо – хорошая рыбалка, так говорил ему отцовский егерь. Интересно, почему? Может, солнце слепит рыбу и она укрывается в темных местах на глубине, а при неярком свете дня поднимается к поверхности?

Тут он неожиданно вспомнил электрического угря; по словам Садфилда, такие угри живут в илистых водах Амазонки. У него поразительно крошечные глазки. Садфилд предположил, что угорь использует свое электричество, чтобы находить добычу и убивать ее сильным разрядом.

Грей не мог сказать, что заставило его в тот самый момент поднять голову, но он увидел, что одно из каноэ остановилось на мелководье в нескольких футах от него. Индеец, приплывший на нем, сверкнул ему белозубой улыбкой.

– Англичанин! – крикнул он. – Хочешь ловить со мной рыбу?

Разряд электричества пробежал по телу Грея, и он выпрямился. Глаза Маноке были устремлены на него; Грей вспомнил прикосновение его губ и языка, характерный запах. Его сердце учащенно забилось. Отправиться на рыбалку с индейцем, которого он едва знал? Это легко может стать ловушкой, и он окажется без скальпа или произойдет еще что-нибудь похуже. Впрочем, электрические угри не единственные существа, умеющие различать вещи с помощью шестого чувства, подумал он.

– Да! – крикнул он. – Встретимся возле пристани!

Через две недели он спрыгнул из каноэ Маноке на пристань, худой, загорелый и по-прежнему при своем скальпе. Том Берд наверняка страшно беспокоился, размышлял он. О своем отъезде он сообщил ему, но, естественно, не мог сказать, когда вернется. Наверняка бедняга Том уже решил, что его господина захватили и увели в рабство или сняли с него скальп, а волосы продали французам.

Все дни они медленно плыли вниз по реке и, когда хотели, останавливались, чтобы ловить рыбу. Ночевали на песчаных отмелях и островках, жарили свою добычу и ужинали в безмятежном покое под кронами дубов и ольхи. Иногда видели другие лодки и суда – не только каноэ, но и много французских пакетботов и бригов, а также два английских военных корабля, которые с полными парусами плыли вверх по реке. Отдаленные крики моряков казались ему такими же чужими, как язык ирокезов.

В летних сумерках первого дня, после еды, Маноке вытер пальцы, встал, небрежно развязал набедренную повязку, и она упала на траву. Грей тоже сбросил бриджи и рубашку.

Перед едой они плавали в реке; индеец был очень чистоплотным, его кожа больше не была покрыта жиром. И все-таки Грею казалось, что от него пахло дичью, олениной, и это был сложный, насыщенный запах. Грей даже гадал – то ли так пахнут все люди его расы, то ли один Маноке.

– Как я пахну? – спросил он из любопытства.

Маноке, поглощенный своим делом, буркнул что-то похожее на «хрен», что в равной степени могло служить проявлением легкого раздражения, и Грей решил воздержаться от дальнейших выяснений. К тому же, если бы от него действительно пахло ростбифом, бисквитом или йоркширским пудингом, разве понял бы это индеец? Да и вообще, нужно ли это ему? Не нужно, решил он, и они с удовольствием провели остаток вечера молча, без ненужных разговоров.

Он поскреб поясницу там, где ее натер ремень; его донимали москиты, а кожа облезала после загара. Он уже пытался носить набедренную повязку, увидев, как это удобно, но однажды лежал слишком долго на солнце, и у него обгорели ягодицы. После этого он снова вернулся к бриджам, чтобы больше не слушать шутливых замечаний по поводу его белого зада.

Погруженный в приятные, но бессвязные мысли, он прошел уже половину пути по городу и лишь тогда заметил, что на улицах стало заметно больше военных. Стучали барабаны, вызывая солдат и офицеров из их квартир, звучал ритм военного дня. Шаги Грея сами собой подстраивались под барабанный бой. Он выпрямился и почувствовал, что армия неожиданно схватила его и выдернула из недавнего блаженства.

Он невольно направил взгляд на холм и увидел, что над большой таверной, служившей штабом, трепещут флаги. Вулф вернулся.

Грей отыскал свою квартиру, заверил Тома в своем благополучии, покорился ему и терпеливо сидел, пока его волосы распутывались, расчесывались, сбрызгивались парфюмом, а после были крепко заплетены в формальную косичку. Потом в чистом мундире, натиравшем его загорелую кожу, он пошел представляться генералу, как того требовали приличия. Он видел Джеймса Вулфа и раньше, но не был знаком с ним лично. Впрочем, много о нем слышал. Генерал был почти его ровесником, сражался при Каллодене, был младшим офицером под началом герцога Камберлендского во время Шотландской кампании.

– Грей? Брат Пардлоу, не так ли? – Вулф направил свой длинный нос в сторону Грея, словно обнюхивал его, как один пес нюхает зад другого. Грей надеялся, что ему не придется вступать в долгую беседу, и вежливо поклонился.

– Сэр, я передаю вам привет и всяческие комплименты от моего брата.

На самом деле его брат говорил далеко не комплименты.

«Мелодраматичный осел» – вот что сказал Хэл, торопливо снабжая Грея информацией перед отъездом. «Любит покрасоваться, лишен здравого смысла, никудышный стратег. Впрочем, ему дьявольски везет, этого у него не отнимешь. Не ввязывайся в его глупые авантюры».

Вулф кивнул достаточно приветливо.

– И вы прибыли как свидетель… как там его – капитана Керратерса?

– Да, сэр. Уже назначена дата суда?

– Не знаю. Назначена? – спросил Вулф у своего адъютанта, высокого, тощего существа с бусинками глаз.

– Нет, сэр. Но теперь, раз здесь его светлость, мы можем ускорить дело. Я скажу бригадиру Летбридж-Стюарту, он будет председательствовать на суде.

Вулф махнул рукой:

– Нет, подожди немного. У бригадира сейчас другие заботы. Так что потом…

Адъютант кивнул и сделал какую-то запись.

– Да, сэр.

Вулф поглядывал на Грея, словно маленький мальчик, которому не терпится поделиться своим секретом.

– Вы ладите с шотландскими горцами, полковник?

Грей удивленно заморгал.

– Насколько такая вещь возможна, сэр, – вежливо ответил он, и Вулф расхохотался.

– Молодец. – Генерал наклонил голову набок и оценивающим взглядом посмотрел на Грея. – У меня около сотни этих существ, вот я и думал, какой от них прок. Кажется, я нашел для них маленькое приключение.

Адъютант невольно улыбнулся, но тут же стер с лица улыбку.

– В самом деле, сэр? – осторожно спросил Грей.

– Немного опасное, – беззаботно продолжал Вулф. – Но ведь это шотландцы – невелик ущерб, если они слегка пострадают… Не желаете присоединиться к нам?

«Не ввязывайся в его глупые авантюры». «Верно, Хэл, – подумал он. – Может, посоветуешь заодно, как мне отклонить такое предложение, сделанное самим главнокомандующим?»

– Буду рад, сэр, – ответил он, чувствуя, как по его спине побежали мурашки. – Когда?

– Через две недели – в новолуние. – Казалось, Вулф махал хвостом от энтузиазма.

– Мне позволено узнать природу той… э-э… экспедиции?

Вулф переглянулся с адъютантом и сияющими от восторга глазами посмотрел на Грея.

– Мы собираемся взять Цитадель Квебек, полковник.

Значит, Вулф считал, что нашел слабое место. Или, точнее, его нашел верный скаут-разведчик Малкольм Стаббс. Грей ненадолго заскочил на квартиру, сунул в карман миниатюру Оливии и малыша Кромвеля и пошел искать Стаббса.

Он даже не обдумывал, что скажет Стаббсу. Хорошо еще, что он не нашел Стаббса сразу после того, как обнаружил его индианку-любовницу с ребенком, ведь тогда он мог просто убить его, не думая о последствиях. Но прошло время, и его гнев немного поутих. Теперь он был спокойнее.

Так думал Грей, пока не вошел в лучшую таверну – Малкольм был знатоком вин – и не обнаружил своего кузена за столом в кругу друзей, веселого и небрежного. Он был невысок, пять футов четыре дюйма, светловолосый парень с быстро красневшим лицом, если сильно выпьет или весело рассмеется.

В тот момент он, казалось, испытывал оба состояния – смеялся шуткам своих приятелей, махал пустой кружкой, требуя, чтобы барменша наполнила ее. Он оглянулся, заметил идущего по таверне Грея и засиял словно маяк. Он явно провел много времени под открытым небом и загорел почти так же сильно, как сам Грей.

– Эге, кого я вижу! Грей! – воскликнул он. – Какая нечистая сила принесла тебя в эту дыру? – Тут он обратил внимание на суровое лицо Грея, и его игривый тон пропал, а между густых бровей стала расти озадаченная складка.

Долго расти ей не пришлось. Грей бросился к столу, опрокинул кружки и схватил Стаббса за ворот рубашки.

– Ну-ка, давай выйдем, подлая свинья, – прошептал он, приблизив лицо к лицу Малкольма, – или я убью тебя прямо здесь, клянусь.

Потом он отпустил его и выпрямился. Кровь стучала в его висках. Стаббс потер грудь. Он был ошеломлен и перепуган. Грей видел это по его вытаращенным голубым глазам. Стаббс медленно встал и кивнул своим собутыльникам, чтобы они оставались на месте.

– Не беспокойтесь, парни, – сказал он, изо всех сил пытаясь держаться непринужденно. – Мой кузен – семейные дела.

Грей увидел, как двое офицеров понимающе переглянулись и с опаской посмотрели на Грея. Они все поняли.

Скупым жестом он велел Стаббсу идти первым. Они вышли на улицу, сохраняя чинный вид. Но там Грей схватил Стаббса за руку и потащил за угол в маленькую улочку. Там он резко ударил парня, тот потерял равновесие и налетел спиной на стену. Грей сбил его с ног, уперся коленом в его бедро с упругими мышцами. Стаббс сдавленно крикнул.

Дрожащей от ярости рукой Грей полез в свой карман, вытащил миниатюру и кратко показал ее кузену, потом с силой вдавил в его побледневшую щеку. Стаббс заорал, схватил ее. Грей позволил ее взять и выпрямился.

– Как ты смел? – спросил он тихим, грозным голосом. – Как ты смел обесчестить свою жену, своего сына?

Малкольм тяжело дышал, прижимая руку к ушибленному бедру, но не терял хладнокровия.

– Это все чепуха, – заявил он. – Она вообще не имеет отношения к Оливии. – Он сглотнул, вытер лицо и осторожно взглянул на миниатюру, держа ее на ладони. – Тот карапуз, да? Хороший… симпатичный парень. Похож на меня, правда?

Грей с размаху ударил его коленом в живот.

– Да, как и твой ДРУГОЙ сын, – прошипел он. – Как ты мог сделать такое?

Малкольм раскрыл рот, но не произнес ни слова, лишь хватал губами воздух, словно выброшенная на берег рыба. Грей наблюдал за ним без всякой жалости. Он был готов насадить этого негодяя на вертел и жарить на костре. Он нагнулся, забрал миниатюру из безвольной руки Стаббса и сунул в свой карман.

Наконец Стаббс со стоном вдохнул. На его лицо, только что бледное, стал возвращаться обычный цвет. В уголках рта блестела слюна; он облизал губы, сплюнул, потом сел, тяжело дыша, и посмотрел на Грея.

– Снова будешь меня бить?

– Не сейчас.

– Хорошо. – Он протянул руку, Грей схватил ее и помог кузену встать на ноги. Малкольм прислонился к стене, все еще тяжело дыша, и смотрел на него.

– Кто назначил тебя Богом, Грей? Кто ты такой, чтобы судить меня, а?

Грей едва не ударил его снова, но удержался.

– Кто я такой? – повторил он. – Кузен Оливии, черт побери, вот кто! Ближайший родственник мужского пола, который у нее есть на этом континенте! А ты, должен тебе напомнить, ты ее муж, черт побери. Судья? Суд? Какого дьявола! Что ты имеешь в виду, грязный козел?

Малкольм закашлялся и опять сплюнул.

– Да… Ну… Как я сказал, это не имеет никакого отношения к Оливии – а значит, и к тебе. – Он проговорил это с подчеркнутым спокойствием, но Грей видел, как бился пульс на его шее, как нервно остекленели его глаза. – В этом нет ничего особенного – так тут принято, ради Бога. Все так…

Грей двинул Стаббса коленом в пах. Тот упал на землю, свернулся в позу зародыша и застонал.

– Подумай хорошенько, – посоветовал Грей. – Не торопись; я тоже никуда не спешу.

Почувствовав на себе чей-то взгляд, он обернулся и увидел солдат, с нерешительным видом стоявших в конце улочки. Грей все еще был в парадном мундире – немного неудобном, но ясно показывавшем его ранг, – и когда он свирепо сверкнул на них глазами, они поспешно удалились.

– Знаешь, мне надо бы убить тебя здесь и сейчас, – заявил он после молчания. Впрочем, бурлившая в нем ярость уже проходила. Стаббс тем временем пытался встать на ноги, разевая рот, словно его вот-вот стошнит. – Оливии лучше иметь мертвого мужа и то имущество, которое останется после тебя, чем такого живого блудливого козла, который будет обманывать жену с ее подружками – а то и с ее собственной горничной.

Стаббс пробормотал что-то невразумительное. Грей схватил его за волосы и повернул лицом к себе.

– Ну, что скажешь?

– Нет… все не так, как ты думаешь. – Застонав и держась руками за ушибленное место, Малкольм осторожно приподнялся с земли и сел, подтянув колени. Несколько раз осторожно вздохнул, уронил голову на руки, помолчал и лишь потом смог говорить.

– Ты ведь ничего не знаешь, правда? – Он говорил тихим голосом, не поднимая головы. – Ты ничего не видел из того, что видел я. Не делал того, что пришлось делать мне.

– Ты о чем?

– Об… убийствах. Не… в бою. Без благородства. Фермеров. Женщин… – Грей увидел, как пошевелился кадык на шее Стаббса. – Я… мы… уже много месяцев рыщем по окрестностям, сжигаем фермы, деревни. – Он вздохнул, и его широкие плечи поникли. – Солдаты… тем плевать… Половина из них жестокие ублюдки. – Он вздохнул. – Им ничего не стоит пристрелить мужа на пороге его дома и рядом с трупом поиметь его жену. – Он сглотнул. – Тут много извергов, не только Монкальм, который платит за скальпы англичан, – добавил он, понизив голос. Грей слышал дрожь в его голосе, боль, отнюдь не физическую.

– Малкольм, любой солдат видел такие вещи, – почти ласково сказал Грей после краткого молчания. – Ты офицер, твое дело держать их в узде. – И я сам прекрасно знаю, черт побери, что это не всегда возможно, мысленно добавил он.

– Я все понимаю, – ответил Малкольм и заплакал. – Я не мог.

Грей глядел на рыдавшего Стаббса и все больше чувствовал себя неловко и нелепо. Наконец широкие плечи Малкольма пошевелились. Через мгновение он заговорил, и его голос почти не дрожал.

– Тут все ищут и находят какой-то способ, чтобы не сойти с ума, согласен? А выбор невелик. Пьянство, карты или женщины. – Он вскинул голову, чуточку шмыгнул носом и с гримасой боли пересел в более удобную позу. – Но тебя ведь не интересуют женщины, не так ли? – добавил он, взглянув на Грея.

У Грея все сжалось внутри, но он вовремя сообразил, что кузен сказал это будничным тоном, не осуждая.

– Нет, не интересуют, – с тяжелым вздохом ответил он. – Обычно я пью.

Малкольм кивнул и вытер нос рукавом.

– А вот мне пьянство не помогало, – продолжал он. – Напившись, я засыпал, но забыть ничего не мог. Мне снились сны об… ЭТОМ. А проститутки – я… ну… я не хочу подцепить болезнь и… может… ну… заразить Оливию, – пробормотал он, опустив глаза. – В картах я не силен, – добавил он, прочистив глотку. – Но вот если я сплю в женских объятиях – мне хорошо.

Грей прислонился к стене и чувствовал себя таким же измолоченным, как Малкольм Стаббс. Бледно-зеленые листья летели по воздуху, кружились вокруг них, падали в грязь.

– Ладно, – наконец буркнул Грей. – И что ты намерен делать?

– Не знаю, – уныло ответил Стаббс. – Вероятно, придумаю что-нибудь.

Грей нагнулся и подал ему руку; Малкольм осторожно встал и, кивнув на прощанье, сделал несколько шагов. Потом схватился за живот, словно у него вываливались внутренности. Впрочем, немного отойдя, он остановился и посмотрел через плечо. На его лице читалось беспокойство, даже смущение.

– Может, ты мне… Миниатюру?… Ведь они мои… Оливия и мой сын.

Грей вздохнул, и вздох отозвался в его костях. Он чувствовал себя древним стариком.

– Да, они твои, – согласился он, достал из кармана миниатюру и сунул ее Стаббсу. – Не забывай об этом, ладно?

Через два дня прибыл конвой кораблей под командованием адмирала Холмса. Городок опять наполнился людьми, изголодавшимися по несоленому мясу, хлебу свежей выпечки, спиртному и женщинам. А на квартиру Грея прибыл вестовой с посылкой от Хэла и наилучшими пожеланиями от адмирала Холмса.

Небольшая посылка была заботливо упакована в промасленную ткань и перевязана бечевкой; узел запечатан сургучом с печатью брата. Это было так не похоже на Хэла; обычно его сообщения состояли из торопливо нацарапанных строк, где слов, необходимых для передачи смысла, всегда оказывалось чуть меньше минимального количества. Записки редко снабжались подписью, не говоря уж о печати.

По-видимому, Том Берд тоже счел эту посылку немного подозрительной; он положил ее отдельно от остальной почты и придавил большой бутылкой бренди, вероятно, чтобы не сбежала. Либо заподозрил, что Грею, возможно, потребуется бренди для подкрепления сил, ведь ему предстояло сделать огромное усилие – прочесть письмо, возможно, состоявшее из нескольких страниц.

– Весьма любезно с твоей стороны, Том, – пробормотал он, улыбнувшись про себя, и вынул перочинный нож.

На самом деле письмо занимало меньше страницы; оно было без приветствия и без подписи, абсолютно в духе Хэла.

«Минни интересуется, не голодаешь ли ты, хотя не знаю, что она предложит с этим сделать, если ты ответишь утвердительно.

Мальчишки хотят знать, удалось ли тебе снять с кого-нибудь скальп, – они уверены, что никакому краснокожему индейцу не удастся снять твой; я согласен с таким мнением. Когда будешь возвращаться домой, постарайся привезти три томагавка.

Вот твое пресс-папье; ювелир весьма впечатлен качеством камня. Еще высылаю копию признания Адамса. Его повесили вчера».

Кроме письма, в посылке лежали также маленький, но тяжелый замшевый мешочек и официальный документ на нескольких листах качественной пергаментной бумаги; листы были сложены вчетверо и скреплены печатью – на этот раз с гербом Георга II. Грей достал из походного сундука оловянный кубок и наполнил его до краев бренди, в который раз подивившись предусмотрительности своего слуги.

Подкрепив таким образом силы, он снова сел, взял в руки замшевый мешочек и вытряхнул на ладонь маленькое золотое пресс-папье в форме полумесяца с океанскими волнами. В него был вставлен ограненный – и очень крупный – сапфир, сверкавший словно вечерняя звезда. И где только Джеймс Фрэзер приобрел такую вещицу?

Грей покрутил пресс-папье в пальцах, любуясь мастерством ювелира, и отложил его в сторону. Какое-то время он потягивал бренди и глядел на официальный документ так, словно тот мог взорваться прямо на столе. У Грея были основания так предполагать.

Он взвесил пергаментные листы на ладони. В окно ворвался ветерок и слегка пошевелил их, как шевелит парус, прежде чем туго наполнить его.

Тянуть с чтением было бессмысленно. К тому же Хэл знал, о чем там говорилось, и все равно расскажет об этом Грею, хочет он того или нет. Вздохнув, Грей поставил кубок на стол и сломал печать.

«Я, Бернард Дональд Адамс, делаю сие признание по моей доброй воле…»

– Что это? – удивился Грей. Почерк Адамса был ему не знаком, и он не мог определить, сам ли Адамс писал этот документ или продиктовал его писарю. Нет, постой… Он пролистал страницы и взглянул на подпись. Рука та же. Ладно, по-видимому, Адамс написал это собственноручно.

Грей придирчиво посмотрел на почерк. Кажется, твердый. Значит, Адамс писал не под пыткой. Возможно, написанное соответствовало действительности.

– Идиот, – негромко сказал он себе. – Прочтешь эти чертовы листы, и дело с концом.

Он залпом допил бренди, расправил листы на столе и наконец прочел историю смерти отца.

Герцог уже некоторое время подозревал о существовании группы якобитов и выявил трех предполагаемых заговорщиков. Но все же он не собирался доносить на них до тех пор, пока не появился приказ о его собственном аресте по обвинению в измене. Узнав о нем, он немедленно послал за Адамсом и вызвал его в свое загородное имение в Эрлингдене.

Адамс не знал, известно ли герцогу о его собственном участии в заговоре, но не решился остаться в стороне из опасения, что герцог донесет на него в случае ареста. Поэтому он вооружился пистолетом и с наступлением ночи поскакал в Эрлингден, прибыв туда еще до рассвета.

Он подъехал к дверям оранжереи, и герцог впустил его внутрь. После чего состоялась «некая беседа».

«В тот день я узнал, что приказ об аресте по обвинению в измене был направлен самому герцогу Пардлоу. Меня это встревожило, поскольку до этого герцог выспрашивал меня и некоторых моих друзей, и его интерес к неким темам заставил меня предположить, что он подозревал о наличии тайного заговора, целью которого являлось восстановление Стюартов на троне.

Я был против ареста герцога, поскольку не знал размеров его осведомленности или подозрений и опасался, что он, оказавшись в опасности сам, мог указать на меня или моих главных соратников – Виктора Арбетнота, лорда Кримора и сэра Эдвина Беллмена. Однако сэр Эдвин особенно рьяно настаивал на аресте, утверждая, что никакой угрозы в этом нет, а все обвинения со стороны Пардлоу будут расценены как попытка спасти себя, что за ними не будет конкретных доказательств – тогда как сам факт его ареста естественным образом вызовет у всех уверенность в его вине и отвлечет внимание, которое могло бы в данной ситуации направиться на нас.

Герцог, услышав про приказ об аресте, прислал в тот вечер за мной и срочно вызвал меня в свое загородное имение. Я не посмел его ослушаться, не зная, какими он располагал фактами, и под покровом ночи поскакал к нему, прибыв почти на рассвете».

Адамс встретился с герцогом в оранжерее. Неизвестно, как проходила их беседа, но результат стал трагическим.

«Я взял с собой пистолет и зарядил его, подъезжая к дому. Я сделал это только в целях самозащиты, поскольку не знал, что задумал герцог и как он поведет себя».

Очевидно, опасно. Джерард Грей, герцог Пардлоу, тоже прибыл на ту встречу вооруженным. По словам Адамса, герцог достал пистолет из внутреннего кармана камзола – непонятно, то ли чтобы выстрелить, то ли просто пригрозить, – после чего Адамс в панике вытащил свой пистолет. Адамс считал, что пистолет герцога дал осечку, поскольку промахнуться с такого расстояния было невозможно.

У Адамса пистолет сработал без осечки, не промахнулся он и мимо цели. Увидев кровь на груди герцога, Адамс в панике убежал. Оглянувшись, он увидел, как герцог, смертельно бледный, но все с той же гордой и властной осанкой, схватился за сук персикового дерева и из последних сил швырнул в Адамса свое бесполезное оружие. И рухнул на землю.

Джон Грей неподвижно сидел, медленно теребя пальцами листы пергаментной бумаги. Он уже не видел аккуратных строчек с бесстрастным повествованием Адамса. Он видел кровь. Темно-красную, насыщенную как рубин, в том месте, где луч утреннего солнца неожиданно упал на нее сквозь стекло оранжереи. Видел волосы отца, взлохмаченные, как это бывало после охоты. И персик, упавший на каменные плиты и утративший свою совершенную форму.

Он положил бумаги на стол; их пошевелил ветер, и Грей машинально взял новое пресс-папье и придавил их.

Как там назвал его Керратерс? Человеком, который хранит порядок. «Ты и твой брат, – сказал он в тот раз, – вы не миритесь с хаосом и несправедливостью. И если где-то в мире есть порядок и мир – то благодаря тебе, Джон, и тем немногим, кто похож на тебя».

Возможно. Вот только знал ли Керратерс, какую цену приходится платить за мир и порядок? Но тут он вспомнил изможденное лицо Чарли. Исчезла его юношеская красота, ничего от нее не осталось, кожа да кости, да еще бульдожья решимость, поддерживавшая в нем дыхание.

Да, Чарли знал ту цену.

Почти через две недели безлунной ночью они погрузились на корабли. В конвой входили «Лоустофф», флагманский корабль адмирала Холмса, три военных корабля – «Белка», «Морской конек» и «Охотник», несколько корветов, другие суда, груженные пушками, порохом и боеприпасами, и несколько транспортов для перевозки живой силы – в общей сложности тысяча восемьсот человек. «Сазерленд» стоял на якоре ниже по течению, за пределами досягаемости пушек Цитадели, и следил за действиями противника. Река на участке под Цитаделью была усеяна мелкими французскими судами и плавучими батареями.

Грей плыл вместе с Вулфом и шотландскими горцами на борту «Морского конька». Слишком взволнованный, чтобы сидеть внизу, он весь путь простоял на палубе.

В его сознании непрестанно звучало предупреждение брата: «Не ввязывайся в его дурацкие авантюры», – но думать об этом было уже слишком поздно, и чтобы отвлечься от этих сомнений, он вызвал одного из офицеров на состязание: кто искуснее просвистит с начала до конца «Ростбиф из Старой Доброй Англии». Проиграет тот, кто рассмеется первым. В результате он проиграл, но больше не вспоминал слова брата.

После полуночи большие корабли бесшумно убрали паруса, встали на якорь и замерли на темной реке, точно спящие чайки. Л’Анс-о-Фулон, место высадки, которое Малкольм Стаббс и его скауты рекомендовали генералу Вулфу, находилось в семи милях ниже по реке у подножия отвесных утесов, сложенных из хрупкого сланца. Наверху находилось плато под названием Поля Авраама.

– Как вы думаете, они названы в честь библейского Авраама? – поинтересовался Грей, услышав это название, но ему сообщили, что там, на плато, находилась ферма, принадлежавшая бывшему лоцману Аврааму Мартину.

Грей решил, что столь прозаическое происхождение названия не делает его хуже. На этой земле разворачивались драматические события и без библейских пророков, бесед с Богом, без подсчета, сколько солдат может сидеть в Цитадели Квебек.

Стараясь не шуметь, шотландские горцы с их офицерами, Вулф со своими отборными бойцами – среди них и Грей – пересели в маленькие bateaux,[7] которые бесшумно направились к месту высадки.

Шум могучей реки заглушал плеск весел; в лодках все молчали. Вулф сидел на носу первой, лицом к своим войскам, но время от времени поглядывал через плечо на берег. Неожиданно он заговорил. Он не повышал голоса, но ночь была такой тихой, что все сидевшие в лодке слышали каждое его слово. К изумлению Грея, он декламировал «Сельское кладбище».[8]

«Мелодраматичный осел», – подумал Грей, но все же не мог отрицать, что стихи звучали проникновенно. Вулф не устраивал из этого театр. Он словно говорил сам с собой. По спине Грея пробежали мурашки, когда генерал произнес последние строки:

 

На всех ярится смерть – царя, любимца славы,

Всех ищет грозная… и некогда найдет.

Всемощныя судьбы незыблемы уставы… [9]

 

– «И путь величия ко гробу нас ведет», – закончил Вулф так тихо, что его услышали лишь три-четыре человека, сидевшие ближе всего.

Грей тоже был рядом и услышал, как генерал прочистил глотку негромким «хм» и расправил плечи.

– Джентльмены, – начал Вулф, слегка возвысив голос, – я предпочел бы писать такие строки, чем брать приступом Квебек.

Люди в лодке зашевелились, послышался смех.

«Вот и я тоже, – подумал Грей. – Поэт, написавший их, вероятно, сидел перед уютным камином в Кембридже, ел пышки со сливочным маслом, а не готовился упасть с отвесных утесов или подставить свою задницу под пули».

Он не знал, была ли это просто очередная мелодрама, свойственная Вулфу. «Возможно, да, возможно, нет», – подумал он. Утром он встретил возле сортиров полковника Уолсинга, и тот обмолвился, что Вулф отдал ему накануне вечером медальон с просьбой передать его мисс Лэндрингем, с которой Вулф был помолвлен.

С другой стороны, не было ничего необычного в том, что люди перед решающим сражением отдают свои личные ценности в руки друзей. Если тебя убьют или тяжело ранят, твое тело могут обшарить мародеры, прежде чем твои товарищи сумеют унести тебя с поля боя, и не у каждого найдется верный слуга, который сохранит твои вещи. Грей и сам часто брал перед боем у друзей табакерки, карманные брегеты или кольца – у него была репутация счастливчика, вплоть до Крефельда. Сегодня его никто не просил о такой услуге.

Он инстинктивно наклонился в сторону, почувствовав, как изменилось течение. Саймон Фрэзер, его сосед, качнулся в противоположную сторону и толкнул его.

– Pardon,[10] – пробормотал Фрэзер. Накануне вечером генерал Вулф заставил всех декламировать по кругу за обеденным столом французские стихи. По общему мнению, у Фрэзера был самый аутентичный акцент; до этого он несколько лет воевал с французами в Голландии. Если их окликнет французский часовой, его дело ответить ему. Несомненно, подумал Грей, Фрэзер теперь перебирал мысленно французские фразы, стараясь зарядить свой мозг, чтобы в панике не выскочило изо рта английское слово.

– De rien,[11] – пробормотал в ответ Грей, и Фрэзер гоготнул.

Было облачно; по небу ползли клочья отступавших дождевых туч. Это было кстати. Поверхность реки была испещрена рябью, пятнами слабого света, по воде плыли стволы и ветви деревьев. Но даже при этом хороший часовой вряд ли не заметит караван лодок.

Щеки Грея онемели от холода, но ладони взмокли от пота. Он дотронулся до кинжала, висевшего на поясе, и поймал себя на том, что трогал его постоянно, словно проверяя, с ним ли он. Впрочем, его это не слишком беспокоило. Напрягая зрение, он высматривал что-нибудь – отсвет костра, шевеление камня, который вовсе не камень… Ничего.

Сколько еще плыть? Две мили, три? Сам он еще не видел те утесы и не знал, далеко ли они находились.

Шум воды и плавное движение лодки навевали дремоту, несмотря на напряжение. Грей тряхнул головой и преувеличенно широко зевнул, прогоняя сонливость.

– Quel est ce bateau? Что за лодка? – Окрик с берега донесся до слуха Грея и показался ему нелепым и едва ли более примечательным, чем крик ночной птицы. Но в тот же миг рука Саймона Фрэзера сдавила ему руку, чуть не раздробив кости, а сам Фрэзер набрал в легкие воздуха и крикнул:

– Celui de la Reine![12]

Грей стиснул зубы, чтобы изо рта не вырвалось богохульство. Если часовой сейчас спросит пароль, то он, Грей, останется калекой на всю жизнь. Но через мгновение часовой крикнул: «Passez!»,[13] и стальная хватка Фрэзера ослабела. Саймон дышал словно кузнечные меха, но тихонько толкнул Грея локтем и снова шепнул: «Pardon».

– De rien, хрен с тобой, – пробормотал Грей, растирая руку и осторожно пробуя сгибать пальцы.

Они приближались к цели. Люди ерзали от нетерпения еще сильнее, чем Грей, – проверяли оружие, одергивали мундиры, кашляли, сплевывали за борт, готовились. Но все-таки прошла изматывающая нервы четверть часа, прежде чем они повернули к берегу и их окликнул из темноты еще один часовой.

Сердце Грея сжалось, и он едва не охнул от боли, ожившей в его старых ранах.

– Qui etez-vous? Que sont ces bateaux? – подозрительно спросил голос француза. – Кто вы такие? Что за лодки?

На этот раз Грей был готов и сам схватил Фрэзера за руку. Саймон наклонился в сторону берега и крикнул:

– Des bateaux de provisions! Tasiez-vous – les anglais sont proches! – Лодки с провиантом! Тише – британцы близко!

У Грея возникло безумное желание засмеяться, но он сдержал себя. В самом деле, «Сазерленд» был где-то рядом, на расстоянии пушечного выстрела, ниже по течению, и, несомненно, лягушатники знали об этом. В любом случае, часовой крикнул уже спокойно: «Passez!», и вереница лодок проплыла мимо него за последний изгиб реки.

Под дном скрипнул песок, и половина горцев немедленно выскочила из лодки и втащила ее. Вулф то ли выпрыгнул, то ли свалился через борт от нетерпения. Сонливости как не бывало. Они пристали к маленькой песчаной косе возле берега. Подплыли и остальные лодки. Темные фигуры сгрудились словно муравьи.

Двадцать четыре шотландца должны были первыми попытаться залезть на утесы, отыскать и, насколько возможно, расчистить тропу для остальных, поскольку утес был защищен не только крутизной, но и засеками – гнездами из заостренных бревен. Могучая фигура Саймона скрылась в темноте; его французский акцент сразу сменился свистящим гэльским, когда он с пронзительным шипением расставлял людей по местам. Грею даже стало одиноко без него.

Он не понимал, почему Вулф выбрал именно шотландских горцев – то ли за их умение лазать по скалам, то ли он предпочел рискнуть ими, а не другими солдатами. Скорее последнее, решил он. Вулф смотрел на шотландцев с недоверием и даже с некоторым презрением, как и многие английские офицеры. Во всяком случае, те, которые никогда не воевали вместе с шотландцами – или против них.

Со своего места у подножия утеса Грей их не видел, зато слышал шорох ног, время от времени дикий скрежет и стук падающих камешков, громкое, натужное урчание и гэльские возгласы, поминающие Бога, его матерь и всевозможных святых. Один солдат рядом с Греем достал из-за пазухи цепочку, поцеловал крошечный крестик и снова убрал за ворот, потом, схватившись за прутик, росший из скалы, ловко полез наверх; его килт развевался, на поясе покачивался палаш; вскоре его поглотила темнота. Грей снова дотронулся до рукоятки кинжала, его собственного талисмана против зла.

Последовало долгое, томительное ожидание во мраке. Грей даже немного завидовал шотландцам, которые, с чем бы они сейчас ни столкнулись – скрежет по камню и сдавленные вопли, когда чья-то нога скользила и друг хватал друга за руку, говорили о том, что подъем наверх был таким же невозможным, каким и казался, – уж точно не ведали скуки.

Внезапно сверху послышались грохот и треск; стоявшие на берегу люди в панике бросились врассыпную, когда из темноты вылетело несколько заостренных бревен, выдернутых из засеки. Одно воткнулось острием в песок всего в шести футах от Грея и покачивалось. Не сговариваясь, все отступили к песчаной косе.

Шорох ног и натужные возгласы делались все тише и вдруг прекратились. Вулф, сидевший на камне, встал и вгляделся в темный обрыв.

– Они добрались до верха, – прошептал он и сжал в восторге кулаки. – Боже, у них все получилось!

Люди у подножия утеса затаили дыхание; наверху стоял часовой. Тишина, не считая вечного шума деревьев и реки. И потом выстрел.

Только один. Люди внизу зашевелились, взялись за оружие, готовые сами не зная к чему.

Были наверху звуки? Грей не мог понять и, нервничая, повернулся к скале и помочился. Он застегивал штаны, когда услышал голос Саймона Фрэзера, донесшийся сверху.

– Готово, клянусь богом! – сообщил он. – Вперед, парни, ночь не такая длинная!

Следующие часы пролетели в чаду самого мучительного напряжения, какое испытывал Грей, после того как прошел по Шотландскому нагорью в полку брата, доставляя пушку генералу Коупу. Нет, правда, теперь было еще хуже, думал он, когда стоял в темноте, поставив одну ногу между деревом и скалой, а внизу было тридцать футов невидимого пространства. Его ладони обжигала веревка с грузом в двести фунтов на конце.

Шотландцы оглушили часового, прострелили ногу убегавшему капитану и захватили их в плен. Это была самая легкая часть операции. Далее нужно было подняться на утес всем остальным, раз была проложена тропа – если ее можно было так назвать. Они должны были подготовить все для подъема не только остальных солдат, прибывших теперь по реке на борту транспортов, но и семнадцати пушек, двенадцати гаубиц, трех мортир и всего необходимого для них – снарядов, пороха, лафетов. В конце этой операции, когда они все сделают, подумал Грей, вертикальная тропа на груди утеса, скорее всего, превратится в широкую дорогу, по которой смогут пройти даже коровы.

Когда небо посветлело, Грей на миг посмотрел вниз со своей позиции на верху утеса, откуда он командовал подъемом последних артиллерийских орудий, и увидел bateaux, снова плывшие по реке словно стая ласточек. Они пересекли реку, чтобы забрать еще тысячу двести человек, которым Вулф приказал пройти до Леви по другому берегу и прятаться в лесу до тех пор, пока не окажется, что шотландцы действовали успешно.

Над краем утеса показалась голова, изрыгавшая проклятья; принадлежавшее голове тело споткнулось и рухнуло у ног Грея.

– Сержант Каттер! – усмехнулся Грей и рывком поставил на ноги коротышку-сержанта. – Решили составить нам компанию?

– Бога душу мать! – ответил сержант, сердито отряхивая грязь с мундира. – Лучше уж нам теперь победить француза, чтоб не зря мы сюда лезли; вот все, что я могу сказать. – Не дожидаясь ответа, он повернулся и заорал, глядя вниз: – Шевелитесь, чертовы заморыши! Или вы все хотите съесть свинец на завтрак? Не обосритесь там, живее поднимайтесь сюда! Черт бы вас побрал!

В результате всех чудовищных усилий, когда рассвет пролил золотой свет на Поля Авраама, французские часовые на стенах Цитадели Квебек не поверили своим глазам при виде четырехтысячного британского войска, построившегося в боевом порядке.

В подзорную трубу Грей видел часовых. Расстояние было слишком велико, чтобы различить выражение их лиц, но то, как они носились в панике по стене, говорило обо всем. Он усмехнулся, увидев, как французский офицер схватился за голову, потом замахал руками, словно на стаю цыплят, заставляя своих подчиненных бежать во все стороны.

Генерал Вулф стоял на небольшом пригорке, подняв длинный нос, словно нюхал утренний воздух. Вероятно, подумал Грей, он считал такую позу величественной и красивой. На самом деле он напомнил ему таксу, почуявшую барсука и дрожащую от нетерпения.

Генерал не был одинок в своем желании. Несмотря на ночные тяготы, содранную на руках кожу, синяки на ногах и боках, вывихнутые лодыжки, нехватку сна и еды, восторг опьянял солдат сильнее любого бренди. Грей решил, что у них просто кружилась голова от усталости.

Ветер донес до него еле слышный рокот барабанов: французы спешно били сбор. Через считаные минуты он увидел, как от крепости поскакали всадники, и мрачно улыбнулся. Монкальм хотел призвать в крепость все войска, какие были у него поблизости. При мысли об этом у него все сжалось внутри.

Ситуация складывалась понятная: сентябрь, на носу зима. Вследствие тактики выжженной земли, применявшейся Вулфом, город и крепость не прокормятся в случае долгой осады. Французы сидели в крепости, англичане стояли перед ними, как и факт, очевидный обеим сторонам, что французы умрут от голода намного раньше англичан. Значит, Монкальм примет бой; выбора у него не было.

Многие солдаты захватили с собой фляжки с водой, некоторые немного еды. Им позволили отдохнуть, перекусить, расслабить мышцы – хотя никто из них не отрывал глаз от французов, собиравшихся перед крепостью. Грей, неотрывно глядя в подзорную трубу, видел, как росла их масса; далеко не все там были закаленными в боях солдатами. Монкальм вызвал из окрестных деревень свое ополчение – фермеров, рыбаков и coureurs du bois, охотников; а также, судя по их виду, и своих индейцев. Грей с опаской разглядывал намазанные маслом пучки волос на голове и боевую раскраску лиц, но после знакомства с Маноке индейцы уже не казались ему ужасными и пугающими – и на открытом пространстве против пушек они не будут такими эффективными, как в привычном лесу.

Монкальм на удивление быстро собрал свои войска. Солнце не прошло и половину своего пути к зениту, когда ряды французов пошли в наступление.

– Не стрелять, болваны, мать вашу! Если кто выстрелит до команды, башку тому оторву и пальну ею вместо пушечного ядра! – Грей услышал знакомый луженый бас сержанта Алоизиуса Каттера, слышный издалека. Такой же приказ, только менее выразительный, эхом пронесся по строю британцев; каждый офицер одним глазом глядел на французов, а другим на генерала Вулфа, который, горя нетерпением, стоял на пригорке.

У Грея забурлила кровь; он беспокойно переступил с ноги на ногу, пытаясь справиться с судорогой в икрах. Наступавший строй французов остановился; солдаты опустились на колено и разом выстрелили. Еще один залп прозвучал из цепи, стоявшей за ними. Слишком далеко, слишком, чтобы был какой-то эффект. От британских войск понесся низкий рокот – нутряной и голодный.

Грей так долго сжимал рукоять кинжала, что намотанная на нее проволока оставила отпечатки на его пальцах. Другой рукой он держал саблю. В этом сражении у него не было отряда, но его распирало желание поднять над головой саблю, чтобы на нее были устремлены глаза его солдат, и вести их в бой. Он передернул плечами, расслабляя их, и взглянул на Вулфа.

Еще один залп, на этот раз довольно близко, – и несколько британских солдат из переднего ряда упали, поверженные пулями мушкетов.

– Не стрелять, не стрелять! – приказ снова пронесся по рядам. Запах серы от запального фитиля, густой и едкий, перекрывал запах порохового дыма. Артиллеристы тоже выжидали.

Французские пушки дали залп, и убийственные ядра полетели по полю, но они казались жалкими, неэффективными, несмотря на весь причиненный урон. «Сколько там французов? – подумал Грей. – Возможно, они вдвое превосходят нас по численности. Но это не важно. Это будет не важно».

Пот лился по его лицу, застилал зрение, и он вытер глаза рукавом.

– Не стрелять!

Ближе, ближе. Многие индейцы ехали верхом на лошадях; он видел их группу в левой части французского строя. Этих нельзя выпускать из виду…

– Не стрелять!

Рука Вулфа медленно поднялась кверху, она сжимала саблю, и британская армия затаила дыхание. Гренадеры, любимцы генерала, стояли рядом с ним поротно, окутанные серным дымом от фитилей на их поясах.

– Идите сюда, пидоры, – бормотал рядом с Греем солдат. – Давайте подходите.

Над полем плыл дым, похожий на низкие белые облака. Сорок шагов. Эффективное расстояние.

– Не стрелять, не стрелять, не стрелять… – повторял кто-то нараспев, борясь с паникой.

Солнце сверкало на поднятых саблях в рядах британцев; офицеры эхом передавали приказ Вулфа.

– Не стрелять… не стрелять…

Сабли резко опустились.

– ОГОНЬ! – И земля вздрогнула.

Крик вырвался из глотки Грея, слился с ревом всей британской армии. Грей бросился вперед вместе с другими; всей своей мощью он взмахивал саблей, находя живую плоть.

Залп был сокрушительный, поле усеяли тела. Грей перепрыгнул через упавшего француза, рубанул саблей между плечом и шеей другого, застигнутого за перезарядкой мушкета, выдернул клинок и ринулся дальше.

Британская артиллерия выдавала залп за залпом, расчеты с лихорадочной быстротой забивали в пушки новые заряды. Каждый залп сотрясал плоть Грея. Он скрипел зубами, отшатнулся от острия полузамеченного штыка и внезапно обнаружил, что стоит один, тяжело дыша, со слезящимися от дыма глазами.

Он огляделся по сторонам, отыскивая ориентиры. Из-за густого дыма он даже не мог понять, в какой стороне от него была крепость.

Мимо него с пронзительными воплями неслось огромное пятно. Инстинктивно он метнулся в сторону и упал на землю. Мелькнули конские копыта, до его слуха донесся рык индейца, свист томагавка, пролетевшего мимо его головы.

– Дьявол, – пробормотал он и вскочил на ноги.

Где-то рядом бились гренадеры. Грей слышал команды их офицеров, грохот и хлопки взрывов их гренад, когда они сплоченно пробивались сквозь строй французов, словно маленькая мобильная батарея.

Гренада упала на землю в нескольких футах от него, и он почувствовал острую боль в бедре. Осколок металла рассек его бриджи, потекла кровь.

– Господи, – пробормотал он, запоздало сообразив, что от роты гренадеров надо держаться подальше; тряхнул головой, приходя в себя, и отбежал от них.

Он услышал знакомый звук, на миг заставивший его вздрогнуть от силы нахлынувших воспоминаний, – дикие крики шотландских горцев, полные необузданной, кровожадной ярости. Шотландцы орудовали своими палашами – двое из них вынырнули из дыма, преследуя кучку убегавших французов. Голые ноги мелькали под килтами. Во вздымавшейся от азарта груди Грея забурлил смех.

Он бежал сквозь дым, и тут его нога ударилась о что-то тяжелое. Он упал, распростершись на теле лежавшего на земле человека. Тот закричал, и Грей поспешно отполз от него.

– Виноват. Эй… Господи. Малкольм!

Стаббс ловил ртом воздух и в отчаянии хватался за мундир Грея.

– Господи! – Правая нога у него была оторвана; ниже колена торчали обломки белой кости, висела бахрома мышц, хлестала фонтаном кровь. Нет, нога не исчезла. Она – во всяком случае, ступня – валялась рядом, в башмаке и разорванном чулке.

Грей отвернулся, и его стошнило.

В горле бурлила желчь; он задохнулся и сплюнул. Снова повернулся к Малкольму и схватился за свой ремень, выдергивая его.

– Не надо… – проговорил Стаббс, отводя руку Грея, когда он стал заводить пояс вокруг бедра. Его лицо было белее, чем кость, торчащая из ноги. – Не надо. Будет лучше, если я умру.

– Пошел к дьяволу, – буркнул Грей.

Его руки, скользкие от крови, дрожали. Лишь с третьей попытки он продел сквозь пряжку конец ремня и затянул его так туго, что Стаббс заорал от боли.

– Эй, – раздался возле его уха незнакомый голос. – Давай его вынесем. Я… Дьявол! – Грей удивленно поднял глаза и увидел, как высокий британский офицер метнулся вперед, блокируя приклад мушкета, намеревавшийся выбить мозги из головы Грея. Не раздумывая, Грей схватился за кинжал и ударил француза в ногу. Тот заорал, дрыгнул ногой, и в это время незнакомый офицер опрокинул его на землю, пнул ногой в лицо и, наступив на горло, сломал ему шею.

– Я помогу, – спокойно сказал он Грею, нагнулся и подхватил Малкольма под руку. – Берись с другой стороны; мы отведем его в тыл.

Они подняли Малкольма, велели ему схватить их за плечи и потащили, не обращая внимания на французов, хрипевших и извивавшихся на земле. На краю поля, в тылу британского войска, уже работал армейский хирург. Когда Грей с офицером принесли к нему Стаббса, битва была закончена.

Грей повернулся и увидел, как деморализованные французы в панике бежали к крепости. Британские войска, ликуя, заполнили поле и захватили брошенную французскую пушку.

Все сражение продолжалось меньше четверти часа.

Грей обнаружил, что сидит на земле. В голове была пустота. Он не знал, долго ли так просидел, хотя и догадывался, что недолго.

Он заметил стоявшего рядом офицера и смутно подумал, что лицо ему знакомо. Кто… О да. Адъютант Вулфа. Он так и не узнал его имени.

Он медленно встал; тело было жестким, словно недельный пудинг.

Адъютант просто стоял там. Его взгляд был обращен на крепость и бегущих французов, но Грей догадался, что он ничего не видел. Грей оглянулся через плечо на пригорок, где только что стоял Вулф, но генерала нигде не было видно.

– Генерал Вулф? – спросил он.

– Генерал… – непослушными губами проговорил адъютант и с трудом сглотнул. – В него попали.

«Конечно же, безмозглый осел, – непочтительно подумал Грей. – Встал там во весь рост. На что он надеялся? Конечно же, его ранили». – Но тут он увидел слезы на глазах адъютанта и все понял.

– Так он убит? – глупо спросил он, и адъютант – почему он так и не сообразил узнать его имя? – кивнул и вытер лицо грязным от дыма и копоти рукавом.

– Он… сначала в кисть руки. Потом в тело. Он упал и полз – потом снова упал. Я перевернул его… сообщил, что мы победили… что французы бежали.

– Он понял?

Адъютант кивнул и тяжело, со всхлипом, вздохнул.

– Генерал сказал… – Он замолк и кашлянул, потом продолжал уже более твердо: – Он сказал, что умирает счастливым, зная, что он победил.

– В самом деле? – пробормотал Грей. Он видел, как умирали солдаты, часто видел и подумал, что, вероятнее всего, если бы Джеймс Вулф мог вымолвить что-то кроме мучительных стонов, то его последним словом было бы либо «дерьмо», либо «о боже», в зависимости от его религиозных предпочтений, о которых Грей ничего не знал.

– Да, хорошо, – бессмысленно пробормотал он и повернулся в сторону крепости. Люди бежали к ней, подобно муравьям, и среди одной из таких «муравьиных дорожек» он различил флаг Монкальма, трепещущий на ветру. Под ним, маленький на таком расстоянии, скакал на коне человек в генеральском мундире, без шляпы, горбясь и покачиваясь в седле; его офицеры ехали рядом с ним по обе стороны, беспокоясь, что он упадет.

Британцы перестраивали свои ряды, хотя было ясно, что больше воевать не придется. Во всяком случае, не сегодня. Неподалеку Грей увидел высокого офицера, который спас ему жизнь и помог тащить Малкольма Стаббса с поля битвы. Хромая, он шел к своим солдатам.

– Тот майор, – спросил он, подтолкнув адъютанта. – Вы знаете его имя?

Адъютант заморгал и пожал плечами:

– Да, разумеется. Это майор Сайверли.

– Сайверли? Неужели?

Адмирал Холмс, третий по рангу после генерала Вулфа, через пять дней подписал акт о капитуляции Квебека. Вулф и его помощник, бригадир Монктон, погибли в сражении. Монкальм тоже был мертв; он умер на следующее утро. У французов не было выбора: надвигалась зима, и в случае осады обитателям крепости грозила голодная смерть.

Через две недели после сражения Джон Грей вернулся в Гареон и обнаружил, что в городке, словно осенний ветер, свирепствовала оспа. Молодая женщина, мать сына Малкольма Стаббса, умерла; ее мать предложила Грею купить младенца. Грей вежливо попросил ее подождать.

Чарли Керратерс тоже умер: оспа забрала его ослабленное тело. Грей сжег его труп, не желая, чтобы кто-нибудь украл необычную руку Керратерса, поскольку индейцы и местные habitants[14] суеверно относились к таким вещам. Он взял каноэ и рассеял прах своего приятеля на пустынном островке посреди реки Святого Лаврентия.

Вернувшись из этой экспедиции, он обнаружил письмо от доктора Джека Хантера, хирурга и анатома, которое переслал ему Хэл. Проверив уровень бренди в графине, Грей вздохнул и распечатал его.

«Дорогой лорд Джон.

В последнее время я слышал разговоры по поводу гибели мистера Николса, в том числе комментарии, свидетельствующие о том, что общественное мнение считает вас виновником его смерти. В случае, если вы тоже разделяете это мнение, я подумал, что это, возможно, облегчит вашу совесть, когда я сообщу, что на самом деле вы ни при чем».

У Грея подкосились ноги, он медленно сел на табурет, и его взгляд впился в неровные строчки.

«Ваша пуля все же попала в мистера Николса, но это мало что изменило в его участи или даже совсем ничего не изменило. Я видел, как вы выстрелили в воздух – я и сказал об этом тем, кто присутствовал на той дуэли, хотя многие из них, кажется, оставили мои слова без внимания. Пуля, очевидно, пролетела кверху под углом и потом упала на мистера Николса сверху. К этому моменту она потеряла свою убойную силу и, поскольку сама по себе незначительная по величине и весу, она едва задела кожу мистера Николса выше ключицы, где и уперлась в кость, не причинив дальнейшего вреда.

Истинной причиной его обморока и смерти была аневризма аорты, слабость стенки одного из важнейших сосудов, идущих от сердца; такая слабость часто бывает врожденной. Стресс от электрического разряда и эмоции, вызванные дуэлью, очевидно, привели к разрыву аневризмы. Такие случаи не поддаются лечению и неизбежно заканчиваются смертью. Его ничто не могло спасти.

Ваш преданный слуга,

Джон Хантер, хирург»

Грей испытал самую экстраординарную гамму чувств. Облегчение – да, там было чувство глубокого облегчения, словно он пробудился от кошмара. А еще чувство несправедливости, окрашенное даже негодованием: боже, его чуть не женили! Конечно, он и сам мог быть покалечен или убит в результате этого недоразумения, но это казалось ему сравнительно безобидным. В конце концов, он солдат, и такие вещи случаются в его ремесле.

Его рука слегка дрожала, когда он отложил письмо. Под облегчением, благодарностью судьбе и негодованием росло чувство ужаса.

«Я подумал, что это, возможно, облегчит вашу совесть…» Грей представил лицо Хантера, говорящего эту фразу: сочувственное, умное и радостное. Прямолинейное замечание, но при этом абсолютно не скрывающее собственной иронии.

Да, он был рад узнать, что не виновен в смерти Эдвина Николса. Но каким путем получено это знание… Его руки покрылись гусиной кожей, и он невольно содрогнулся, представив себе…

– О боже, – пробормотал он. В доме Хантера он был один раз – на поэтических чтениях, состоявшихся под эгидой миссис Хантер с ее знаменитыми салонами. Доктор Хантер на них не присутствовал, но иногда спускался из своих покоев, чтобы поздороваться с гостями. В тот раз он так и сделал и разговорился с Греем и еще несколькими джентльменами, проявившими интерес к науке. Он предложил им подняться к нему и взглянуть на кое-какие интересные экспонаты из его знаменитой коллекции: на петуха с трансплантированным человеческим зубом, который рос в его гребне, на ребенка с двумя головами, человеческий зародыш с ногой, торчащей из живота.

Хантер ничего не сказал про стеллажи со стеклянными сосудами, а они были наполнены глазными яблоками, пальцами, печеночными долями… или про два-три человеческих скелета, прикрепленных к потолку болтом, вставленным в череп, с суставами на шарнирах. В тот раз Грею даже не пришло в голову, где – или как – Хантер их приобрел.

У Николса во рту отсутствовал глазной зуб, а соседний был наполовину отколот. Если Грей когда-нибудь снова окажется в доме Хантера, возможно, он увидит там череп с отсутствующим зубом.

Он схватил графин, вынул пробку и глотнул бренди прямо из горлышка. Пил медленно и долго, пока не исчезла та зловещая картина.

Маленький столик был завален бумагами. Среди них, под сапфирным пресс-папье, лежал аккуратный пакет, который вручила ему вдова Ламберт с воспаленным от рыданий лицом. Он накрыл его ладонью, чувствуя на своем лице нежное двойное прикосновение руки Чарли, и у него потеплело на сердце.

«Не подведи меня».

– Нет, – тихо проговорил он. – Нет, Чарли, я не подведу.

С помощью Маноке, ставшего его переводчиком, Грей после долгой торговли купил ребенка за две золотых гинеи, яркое одеяло, фунт сахара и маленький бочонок рома. Лицо бабки было мрачным, не от горя, подумал он, а от усталости и недовольства. После смерти дочери ее жизнь станет тяжелее. Англичане, сообщила она Грею через Маноке, жадные сволочи; французы были гораздо щедрее. Он поборол в себе желание дать ей еще одну гинею.

Осень была в разгаре, деревья сбросили листву. Голые ветви напоминали ему черные чугунные узоры на фоне бледно-голубого неба, когда он шел по городку к французской миссии. Крошечную церковь окружали несколько домиков, возле них играли дети; некоторые замерли и глядели на него, но другие даже не подняли головы – британские солдаты не были для них новостью.

Отец Ле Карре осторожно принял у него сверток, откинул край одеяла и посмотрел на лицо малыша. Мальчик проснулся и махал ручонками, и священник дал ему свой палец.

– А-а, – сказал он, увидев явные признаки смешанной крови, и Грей не сомневался, что священник счел его отцом ребенка. Он стал было объяснять, но потом передумал – разве это важно?

– Разумеется, мы крестим его по католическому обряду, – сказал отец Ле Карре, взглянув на Грея. Это был молодой мужчина, довольно пухлый, темноволосый и чисто выбритый, но с кротким лицом. – Вы не возражаете?

– Нет. – Грей вынул кошелек. – Вот деньги на его содержание. Я стану присылать по пять фунтов каждый год, если вы будете сообщать мне раз в году о его благополучии. Вот адрес, по которому мне писать. – Внезапно ему пришла в голову новая мысль – не то чтобы он не доверял доброму священнику, заверил он себя, вот только… – Присылайте мне локон его волос, – сказал он. – Каждый год.

Он повернулся, собираясь уйти, но священник окликнул его с улыбкой:

– Как зовут младенца, сэр?

– Э-э… – Он замер. Мать мальчика наверняка дала ему имя, но Малкольм Стаббс не сообразил сообщить его Грею, перед тем как отбыл в Англию. Как же назвать ребенка? Малкольмом, в честь отца, который бросил его? Не стоит.

Может, Чарльзом, в память о Керратерсе…

«…оно начинало биться вновь – но рано или поздно этого не случится».

– Его зовут Джон, – отрывисто сообщил он и прокашлялся. – Джон Синнамон.

– Mais oui, – кивнул священник. – Bon voyage, Monsieur – et voyez avec le Bon Dieu.[15]

– Благодарю, – вежливо ответил он и, не оглядываясь, пошел к берегу, где ждал его Маноке, чтобы попрощаться с ним.

От автора

Битва при Квебеке по праву считается триумфальной победой британской армии в восемнадцатом столетии. Если вы сегодня побываете там, где произошло сражение, на Полях Авраама (несмотря на такое поэтическое звучание, на самом деле поле было названо так, потому что оно принадлежало некому фермеру Аврааму Мартину; пожалуй, название «Поля Мартина» казалось бы нам менее интересным), у подножия утеса вы увидите памятную табличку, увековечившую героический подвиг шотландских горцев, которые вскарабкались на отвесный утес с берега реки, расчистив дорогу для целой армии – с пушками, мортирами, гаубицами и прочим снаряжением. За одну ночь армия совершила опасный и тяжелый подъем и на рассвете предстала перед ошеломленным французским генералом Монкальмом.

Когда же вы подниметесь на сами Поля Авраама, то увидите еще одну табличку, принадлежащую уже французам. Там (по-французски) объясняется, какой грязный, неспортивный трюк позволили себе коварные британцы в отношении благородных французских солдат, защищавших Цитадель. Вот две точки зрения.

Генерал Джеймс Вулф вместе с Монкальмом, конечно, были реальными историческими фигурами, как и офицер Саймон Фрэзер (которого вы уже встречали – или еще встретите – в романе «Эхо прошлого»). Включая исторические персоны в контекст своих романов, я придерживаюсь собственного правила – не заставлять их делать на страницах моих книг что-либо хуже того, что, как я точно знаю из исторических хроник, они делали при жизни.

В случае с генералом Вулфом мнение Хэла о его характере и способностях разделяли многие современные ему военные историографы. Имеется и документальное подтверждение отношения генерала к шотландским горцам, которых он использовал для этой операции, – в форме письма, процитированного в этой истории: «…невелика потеря, если они сорвутся». (Позвольте порекомендовать вам превосходный роман Алистера Мак-Леода под названием «Невелика потеря». Речь в нем идет не о Вулфе; это история шотландской семьи, перебравшейся в Новую Шотландию в начале восемнадцатого столетия, прослеженная на протяжении десятков лет. Но название книги взято из письма генерала Вулфа, и он там упоминается.)

Политика Вулфа в отношении habitant деревень в окрестностях Цитадели (террор населения, грабежи, поджоги) – документальный факт. Для вторгшейся в чужую страну армии в этом не было ничего необычного.

Последние слова умирающего генерала Вулфа – тоже исторический факт, однако, как и лорд Джон, я оставляю за собой право усомниться, что генерал произнес их на самом деле. Хотя в нескольких источниках действительно сообщается, что в лодке, направляясь на битву, он декламировал «Сельское кладбище» Грэя. Я считаю, что это достаточно странный поступок, но что сообщения, вероятно, нас не обманывают.

Что касается Саймона Фрэзера, то, по многим свидетельствам, это тот самый британский офицер, который обманывал французских часовых, отвечая им по-французски, когда лодки проплывали мимо них в темноте, – и он, вне всяких сомнений, прекрасно владел французским, поскольку до этого несколько лет воевал во Франции. Что до точных деталей того, что он говорил, – тут нет единства, да это и не слишком важно, поэтому я предложила собственную версию.

Теперь о французском языке… Саймон Фрэзер превосходно владел французским. Я нет. Я могу читать на этом языке, но не могу разговаривать или писать, абсолютно не владею грамматикой и ненавижу диакритические знаки. Так что я поступила, как всегда в таких случаях. Я попросила нескольких человек, для которых французский является родным языком, перевести французские диалоги, которые встречаются в новелле. То, что вы видите в тексте, написано с любезной помощью тех людей. Я не сомневаюсь – поскольку это бывает всякий раз, когда я включаю французский в текст, – что получу негодующие письма от рафинированных знатоков французского. Если французские фразы писал для меня парижанин, кто-нибудь из Монреаля сообщит мне, что там все неправильно; если писал носитель французского из Квебека, негодующие крики прозвучат из Франции. А если фразы позаимствованы из учебника или (quelle horreur)[16] академического источника… ну, тогда bonne chance.[17] Добавлю еще, что очень трудно заметить типографские ошибки в языке, которого толком не знаешь. Но мы стараемся. И я заранее приношу извинения.

Еще, возможно, вы заметили, что Джон Хантер называется в разных местах новеллы то «мистер Хантер», то «доктор Хантер». По давней традиции, к английским хирургам обращаются (и обращались) «мистер», а не «доктор» – вероятно, из-за их происхождения от цирюльников, пускавших кровь, помимо своей основной работы. Однако Джон Хантер, как и его брат Уильям, был врачом с университетским образованием, а также крупным ученым и анатомом, поэтому имел право на почетное обращение «доктор».

Пространство между

Предисловие

Граф Сен-Жермен

Под таким именем существовал исторический персонаж (вполне возможно, даже не один). Имеются также многочисленные свидетельства (чаще неподтвержденные) о неком графе Сен-Жермене, который появлялся в разных местах Европы в течение двух столетий. На их основе возникли догадки, что этот граф (или некий граф с таким именем) был оккультистом, мистиком или даже обладал способностью путешествовать во времени.

Давайте скажем так: изобразив в этой новелле графа Сен-Жермена, я не имела в виду никаких подтвержденных документально исторических персон с таким именем.

Париж, март 1778 года

Он так и не понял, почему Гренуй-Лягушка не убил его в тот раз. Поль Ракоши, граф Сен-Жермен, вынул пробку и в третий раз осторожно понюхал содержимое фиала, но тут же заткнул его пробкой, все еще неудовлетворенный. Возможно, да. Возможно, нет. Запах темно-серого порошка в фиале будил в памяти призрак чего-то знакомого – но ведь прошло тридцать лет.

Он присел и, нахмурив брови, обвел взглядом разнообразные кувшинчики, флаконы и бутылки. День заканчивался, и мартовское парижское солнце было как мед, теплый и липнувший к щекам, оно горело в округлых стеклянных колбах и, в зависимости от их содержимого, бросало красные, зеленые, бурые лужицы цвета на деревянную столешницу. Единственной диссонансной нотой в этой мирной цветовой симфонии была крупная крыса, лежавшая на спине, и рядом с ней карманные часы с поднятой крышкой.

Граф осторожно положил два пальца на грудь крысы и терпеливо ждал. На этот раз это не заняло много времени; он привык к холоду, когда мысленно проникал в тело. Ничего. Его мысленный взор не заметил ни теплого красного цвета пульсирующего сердца, ни намека на свет. Он взглянул на брегет: полчаса.

Покачав головой, он убрал пальцы.

– Мелизанда, о коварная, – пробормотал он не без нежности. – Неужели ты думала, что я испробую все, что ты прислала мне, на себе самом?

Но все же… сам он был мертвым гораздо дольше, чем полчаса, когда Гренуй дал ему кровь дракона. Вечерело, когда тридцать лет назад с восторженно бьющимся сердцем он вошел в Звездную палату Людовика, предвкушая предстоящую дискуссию – дуэль магов, где ставкой была благосклонность короля, рассчитывая стать победителем. Он вспомнил чистоту и прозрачность неба, красоту еле заметных в тот час звезд, яркую Венеру над горизонтом и радость, бурлившую в крови. Все обретает особенную интенсивность, когда ты знаешь, что твоя жизнь может оборваться в ближайшие минуты.

А через час он подумал, что его жизнь в самом деле оборвалась, чаша выпала из его онемевшей руки, холод с поразительной быстротой сковал члены, заморозив слова «я пропал» и оставив в центре его мозга ледяную корку недоверчивого удивления. Он не глядел на Лягушку, последняя, кого он видел меркнувшим взором, была женщина – La Dame Blanche, – ее лицо над чашей, которую она протянула ему, испуганное и белое как кость. Но что он сейчас вспоминал вновь и вновь все с тем же чувством изумления, так это яркое голубое сияние, интенсивное, как вечернее небо вокруг Венеры, которое струилось от ее головы и плеч, когда он умирал.

Он не помнил даже крупиц сожаления или страха, только удивление. Впрочем, оно не шло ни в какое сравнение с тем изумлением, какое он испытал, когда пришел в себя, нагой, на каменной плите в отвратительном подземном помещении возле трупа утопленника. К счастью, в том ужасном гроте не было никого из живых, и он выбрался – пошатываясь, полуслепой, натянув на себя мокрую и вонючую рубаху утопленника, – в рассветный мир, прекраснее которого он еще не видел. Вот так – десять-двенадцать часов от момента очевидной смерти до возвращения к жизни.

Он посмотрел на крысу, потом приподнял пальцем ее маленькую, аккуратную лапку. Почти двенадцать часов. Обмякшая, окоченение уже прошло. Здесь, на самом верху дома было тепло. Тогда он повернулся к полке, шедшей вдоль дальней стены лаборатории, где лежали в ряд крысы, то ли без чувств, то ли мертвые. Он медленно прошел мимо них, трогая каждую пальцем. Мягкая, мягкая, окоченевшая. Окоченевшая. Окоченевшая. Все мертвые, несомненно. Каждая получила меньшую дозу, чем последняя, но все умерли – хотя насчет последней он не был уверен. Тогда надо подождать еще немного, чтобы убедиться.

Ему надо это знать. Потому что во Дворе Чудес ходили слухи. И они говорили, что Гренуй-Лягушка вернулся.

Ла-Манш

Говорят, рыжие волосы – знак дьявола. Джоан задумчиво смотрела на огненные волосы ее спутника. На палубе гулял сильный ветер, он резал глаза так, что из них текли слезы; он вырывал из-под повязки пряди волос Майкла Мюррея, и они плясали вокруг его головы словно пламя. Хотя, будь он посланником дьявола, у него и лицо было бы безобразным как смертный грех, но ведь оно не такое.

К счастью для него, он был похож на свою мать, придирчиво подумала она. Его младшему брату Йену повезло меньше, даже и без его языческой татуировки. У Майкла было весьма приятное лицо, хоть и обветренное, хоть и со следами горя; да что удивляться, ведь он только что потерял отца, а за месяц до этого во Франции у него умерла жена.

Но она стояла на палубе в такую непогоду не для того, чтобы разглядывать Майкла Мюррея, если бы даже он заливался слезами от горя или внезапно обернулся нечистой силой. Только она подумала об этом, как тотчас дотронулась до крестика, на всякий случай. Крестик благословил самолично их священник, а ее мать вдобавок ходила с ним пешком к источнику святого Ниниана и там окунула его в воду, прося у святого защиты и покровительства. Джоан хотелось как можно дольше смотреть на свою мать.

Она сорвала с головы платок и помахала им, крепко зажав в кулаке, чтобы его не вырвал ветер. Мать тоже неистово махала ей; ее фигурка, стоявшая на пристани, все уменьшалась. Рядом с матерью стоял Джой; он обнял ее за талию, чтобы она не упала в воду.

Джоан тихонько фыркнула при виде ее нового отчима, но тут же одернула себя и опять дотронулась до крестика, бормоча в наказание молитву о прощении. В конце концов, она ведь сама способствовала этому браку, и это было правильно. Иначе она по-прежнему торчала бы дома в Балриггане, а не плыла во Францию, чтобы стать там невестой Христовой.

Толчок в бок заставил ее оторвать глаза от берега; Майкл протягивал ей носовой платок. Ладно, что ж. Если у нее текли слезы из глаз – ой, и из носа тоже течет, – чему тут удивляться при таком свирепом ветре? Она взяла лоскут ткани, кратко кивнула в знак благодарности, быстро обтерла щеки и еще сильнее замахала головным платком.

Никто из семьи Майкла не пришел его провожать, даже Дженет, его сестра-близнец. И неудивительно, ведь они были заняты хлопотами после смерти старого Йена Мюррея. Да и зачем провожать Майкла? Майкл Мюррей торговал вином в Париже и был на удивление самостоятельным джентльменом. Ей было приятно сознавать, что он знал, что делать и куда идти, и обещал в целости и сохранности доставить ее в монастырь Ангелов, потому что прежде она с боязнью думала о том, как пойдет одна через весь Париж по многолюдным улицам, где все говорили по-французски – хотя, конечно, знала французский неплохо. Учила его всю зиму, а мать Майкла ей помогала – хотя, впрочем, лучше она не скажет в монастыре преподобной матери-наставнице про то, какие французские романы стояли на полке у Дженни Мюррей, потому что…

– Voulez-vous descendre, mademoiselle?[18]

– Э? – Джоан повернула к Майклу лицо и увидела, что он жестом показывал ей на люк, который вел вниз. Она снова повернулась к берегу, моргая, – но пристань уже растаяла в дымке, и мать вместе с ней.

– Нет, – ответила она. – Не сейчас. Я просто… – Ей хотелось стоять и до последнего глядеть на удалявшийся берег. Возможно, она в последний раз видела Шотландию, и при мысли об этом все внутри нее сжималось в тугой комок. Она махнула рукой на люк: – А вы ступайте. Я тут и одна постою.

Он не ушел, а встал рядом с ней, взявшись за поручень. Она немного отвернулась от него, чтобы он не видел, как она плачет, но в целом не жалела, что он остался.

Никто из них не говорил; берег медленно погружался в воду, как будто море проглатывало его, и вскоре вокруг уже ничего не осталось, кроме открытого моря под мчавшимися тучами, серого и покрытого мелкой рябью волн. Внезапно у нее закружилась голова, закрыв глаза, она сглотнула.

«Милый Господи Иисусе, только бы меня не стошнило!»

Шорох рядом с ней заставил ее открыть глаза. Она обнаружила, что Майкл Мюррей глядел на нее немного озабоченно.

– Все в порядке, мисс Джоан? – Он улыбнулся. – Или мне надо называть вас сестра Джоан?

– Нет, – ответила она, взяв под контроль свои нервы и свой желудок. – Я ведь еще не монахиня, правда?

Он окинул ее с ног до головы откровенным взглядом, как это всегда делают шотландские горцы, и улыбнулся еще шире.

– Вы когда-нибудь видели монахинь?

– Нет, – ответила она как можно суше. – Но я также не видела Господа или Пресвятую Деву, но верю в них.

К ее немалой досаде, он расхохотался. Но, увидев выражение ее лица, сразу замолк и посерьезнел, хотя она видела, как подрагивали его губы.

– Простите, мисс Маккимми, – сказал он. – Я не сомневаюсь в существовании монахинь. Я видел собственными глазами много этих созданий. – Его губы скривились, и Джоан сердито сверкнула глазами.

– Созданий? Как это?

– Фигура речи, не более того, клянусь! Простите меня, сестра, я не нарочно! – Он поднял руки, изображая испуг. Чтобы не рассмеяться, он нарочито нахмурился, но она ограничилась лишь неодобрительным «хм-м».

Впрочем, любопытство пересилило, и через несколько мгновений, потраченных на созерцание пенистого следа за кормой, она спросила, не глядя на него:

– Когда вы видели монахинь, что они делали?

Он уже справился со смешливостью и ответил ей серьезно:

– Я, к примеру, видел сестер из конгрегации Нотр-Дам, они постоянно ходят по улицам и помогают бедным. Всегда по двое, и обе монахини идут с огромными корзинами, полными еды – может, и лекарств. Правда, они закрытые, те корзины, так что я не могу сказать наверняка, что в них. Может, они тайком проносят в доки бренди и кружева… – Смеясь, он увернулся в сторону от ее занесенной для удара руки.

– Ой, да-а, вы будете редкой монахиней, сестра Джоан! Terror daemonium, solatium miserorum… Ужас для демонов, утешение несчастным.

Она сжала изо всех сил губы, чтобы не рассмеяться. Ужас для демонов – какой наглец!

– Нет, я не сестра Джоан, – сказала она. – Кажется, в монастыре мне дадут новое имя.

– О-о, правда? – заинтересовался он. – И вы сможете сами выбрать себе имя?

– Я не знаю, – призналась она.

– Ну и какое имя вы бы выбрали, если бы вам было позволено? – спросил он, откидывая волосы со лба.

– Ну-у… – Она пока никому не говорила об этом, но, в конце концов, что тут такого? После приезда в Париж она больше не увидит Майкла Мюррея. – Сестра Грегори, – выпалила она.

К ее облегчению, он не засмеялся.

– О-о, какое хорошее имя, – сказал он. – В честь святого Григория Великого?

– Ну… угу. Вам это не кажется дерзким? – с легким испугом спросила она.

– Нет-нет! – удивившись, ответил он. – Ведь скольких монахинь зовут Мэри? Раз не дерзость брать себе имя Божьей Матери, как можно считать самонадеянным желание взять имя простого священника? – Он улыбнулся так весело, что она улыбнулась ему в ответ.

– А что, многих монахинь зовут Мэри? – из любопытства спросила она. – Так бывает часто, правда?

– О-о, угу, вы сказали, что не видели ни одной монахини. – Он перестал шутить над ней и ответил серьезно: – Около половины монахинь, которых я встречал, по-моему, звали сестра Мэри такая-то – ну, например, сестра Мэри Поликарп, сестра Мэри Иосиф… в этом роде.

– И вы встречали так много монахинь, занимаясь вашим бизнесом, да? – Майкл Мюррей был виноторговцем, младшим партнером «Фрэзер et Cie» – и, судя по покрою его одежды, жил достаточно неплохо.

Его губы дернулись, но он серьезно ответил:

– Что ж, пожалуй, да. Не каждый день, конечно, но сестры довольно часто заглядывают ко мне – или я к ним. «Фрэзер et Cie» поставляет вино в большинство монастырей Парижа, и некоторые из них присылают к нам пару монахинь, чтобы оставить заказ или забрать что-нибудь особенное – либо, конечно, мы сами доставляем заказ. Но вино для своих храмов заказывают даже те ордены, которые сами не пьют вина, – а большинство парижских орденов пьют его, ведь они французы, верно? А уж нищенствующие ордены каждый день заглядывают к нам и просят пожертвования.

– Правда? – Она была поражена – настолько, что отбросила свои опасения показаться невежественной. – Я и не знала… ну-у… значит, разные ордены делают совсем разные вещи, вы так сказали? А что еще?

Он взглянул на нее, но тут же отвернулся и прищурил глаза от ветра, задумавшись.

– Ну-у… есть монахини, которые все время молятся, – кажется, их называют созерцательными. Я вижу их в соборе в любое время дня и ночи. Впрочем, таких орденов несколько; одни носят серые одежды и молятся в храме святого Иосифа, а другие одеваются в черное, и их можно увидеть чаще всего в храме святой Марии на Море. – Он с любопытством взглянул на нее. – Вы хотите стать такой монахиней?

Она покачала головой, радуясь, что ветер обжигал ее лицо, маскируя румянец смущения.

– Нет, – ответила она с некоторым сожалением. – Вероятно, это самые святые монахини, но я провела бо́льшую часть жизни, созерцая пустоши, и мне это не очень нравится. Думаю, у меня не годится душа для того, чтобы хорошо это делать, даже в храме.

– Угу, – сказал он и убрал от лица трепещущие пряди волос, – я знаю, что такое пустоши. Чуть там поживешь – и ветер выдувает тебе мозги. – После секундных колебаний он продолжил: – Когда мой дядя Джейми – ну, ваш отец, – вы знаете, что он прятался в пещере после Каллодена?

– Целых семь лет, – ответила она с легким нетерпением. – Эй, все знают эту историю. И что?

Он пожал плечами:

– Только подумал. Я был тогда совсем еще мальцом, но иногда ходил с матерью туда, носил ему еду. Он радовался, увидев нас, но говорил мало. И мне делалось страшно, когда я видел его глаза.

По спине Джоан пробежали мурашки, вовсе не от резкого и холодного ветра. Она увидела – внезапно увидела, мысленно – худого, грязного мужчину с торчащими на лице скулами, как он лежал, съежившись, в сырой, холодной тени пещеры.

– Неужели? – насмешливо фыркнула она, скрывая дрожь в голосе. – Как можно было его бояться? Он хороший и добрый.

У Майкла дернулись уголки его широкого рта.

– Пожалуй, это зависит от того, видели вы его когда-нибудь в бою или нет. Но…

– А вы видели? – перебила она его. – Видели, как он дрался?

– Угу, видел. Но… – сказал он, не желая отвлекаться, – я не имел в виду, что он пугал меня. Просто мне казалось, что он боялся призраков. Ветер приносил ему голоса.

От этих слов у нее пересохло во рту, и она чуточку облизала губы, надеясь, что сделала это незаметно. Но она зря беспокоилась; он не глядел на нее.

– Мой отец говорил, что все это оттого, что Джейми провел так много времени один; голоса залезли ему в голову, и он слышал их и не мог прогнать оттуда. Когда он чувствовал себя в безопасности и являлся к нам домой, иногда проходили часы, прежде чем он начинал слышать нас, – мать не позволяла нам говорить с ним, пока он не съест чего-нибудь и не согреется. – Он улыбнулся с легкой грустью. – Она говорила, что до этого он не был человеком, – и, оглядываясь назад, я не думаю, что она говорила это просто так, как фигуру речи.

– Ну… – протянула она и замолчала, не зная, что и сказать. Она ужасно жалела, что не знала этого раньше. Отец и его сестра потом приедут во Францию, но она, возможно, его не увидит. А ведь она, пожалуй, могла бы поговорить с отцом, спросить, что за голоса были у него в голове, что говорили. Интересно, похожи ли они на те голоса, которые слышала она.

Уже смеркалось, а крысы все еще были мертвыми. Граф услышал колокола Нотр-Дама, отбивавшие sept,[19] взглянул на карманные часы и нахмурился – колокола пробили на две минуты раньше семи часов. Он не любил неряшливость. Он встал, потянулся и застонал, когда его позвоночник затрещал, словно нестройные залпы солдат. Сомнений не было, он старел, и от этой мысли у него пробежал холодок по телу.

Если. Если он сумеет найти способ и продвинуться вперед, тогда, возможно… но ведь никогда не знаешь… вот в чем дело… Совсем недавно он думал – надеялся, – что путешествие назад, в прошлое, остановит процесс старения. Поначалу это казалось логичным, вроде перевода часов. Но потом все опять оказалось нелогичным, потому что он всегда уходил назад дальше, чем его собственное время жизни. Только однажды он попытался вернуться назад лишь на несколько лет, в то время, когда ему было двадцать с небольшим. Это была ошибка, и он до сих пор содрогался, когда вспоминал об этом.

Он подошел к высокому стрельчатому окну, выходившему на Сену.

Этот вид на реку почти не изменился за последние две сотни лет; он видел его несколько раз в разные времена. Этот дом не всегда принадлежал ему, но он стоял на этой улице с 1620 года, и ему всегда удавалось ненадолго попадать в него, хотя бы для того, чтобы восстановить собственное ощущение реальности после прыжка во времени.

В этом виде на реку менялись только деревья, а порой появлялось какое-нибудь странное на вид судно. Но остальное было всегда таким же и, вне всяких сомнений, будет всегда: старые рыбаки, в угрюмом молчании ловившие себе ужин на берегу, каждый охранял свое место растопыренными локтями; молодые, босые, с поникшими от усталости плечами, раскладывали для просушки сети, голые мальчишки ныряли с набережной. Вид на реку давал ему утешительное ощущение вечности. Возможно, даже не имело значения, что когда-нибудь ему суждено умереть?

– Ну и черт с ним, – пробормотал он под нос и взглянул на небо. Там ярко сияла Венера. Ему пора идти.

Дотрагиваясь пальцами до каждой крысы и убеждаясь, что в них не осталось ни искры жизни, он прошел вдоль полки, а потом побросал их в сумку из мешковины. Если он придет во Двор Чудес, то, по крайней мере, не с пустыми руками.

Джоан все еще не хотела идти вниз, но сгущались сумерки, а ветер усиливался; безжалостный порыв поднял ее юбки кверху и схватил холодной рукой за попу; от неожиданности она взвизгнула самым постыдным образом. Тогда она торопливо поправила юбки и пошла к люку в сопровождении Майкла Мюррея.

Увидев, как он кашлял и тер руки, спустившись по трапу, она пожалела, что заставила его мерзнуть на палубе; он был слишком вежливым, чтобы пойти вниз и бросить ее на произвол судьбы, а она слишком эгоистичной, чтобы заметить, что он замерз, бедняга. Она поскорей завязала узелок на своем носовом платке, чтобы не забыть и произнести венец покаяния еще на десяток четок.

Майкл посадил ее на скамью и сказал по-французски несколько слов сидевшей рядом с ней женщине. Очевидно, он представил ее, она это поняла, – но когда женщина кивнула и что-то ответила, Джоан только сидела, раскрыв рот. Она не поняла ни слова. Ни слова!

Майкл разгадал ситуацию, потому что сказал что-то мужу женщины, это отвлекло ее внимание от Джоан, и она включилась в разговор, а Джоан прислонилась к деревянной стенке, вспотев от смущения.

Ладно, она вслушается, вникнет, заверяла она себя. Никуда не денется. Полная решимости, она стала прислушиваться к французской речи, вылавливая иногда странные слова. Понимать Майкла было проще; он говорил медленнее и не проглатывал окончание каждого слова.

Она пыталась отгадать, как выглядело на письме слово, которое звучало как «пвуфгвемиарньер», но наверняка не могло быть таким. И тут ее глаз уловил чуть заметное движение на скамье, что напротив, и журчащие гласные застряли в ее глотке.

Там сидел парень, возможно, ее ровесник, лет двадцати пяти. Симпатичный, разве что лицо немного худое, прилично одет – и собирался умирать.

На нем лежал серый покров, такой, словно его окутал туман, и сквозь него виднелось только лицо. Она уже видела такую вещь – серый туман на лице, – видела два раза и сразу поняла, что это тень смерти. Один раз это был старик, и это видели все, потому что Ангус Мак-Уин был болен; но второй раз, всего через несколько недель после первого, она видела это на ребенке Вэйри Фрэзера, розоволицем мальчугане с милыми, пухлыми ножками.

Ей не хотелось верить этому. Ни тому, что она видела, ни тому, что это означало. Но через четыре дня кроху раздавил на дороге вол, обезумевший от укуса шмеля. Ее стошнило, когда ей сообщили об этом, и потом она долго не могла ничего есть от горя и ужаса. Ведь если бы она сказала родителям, может, несчастье можно было бы предотвратить? И что, милый Боженька, что, если это случится снова?

Теперь это случилось, и у нее все сжалось внутри. Она вскочила на ноги и двинулась в сторону трапа, оборвав неторопливую беседу французов.

«Только не это, только не это! – мучительно думала она. – Зачем мне показывают такие вещи? Что я могу сделать?»

Хватаясь за поручень, она с лихорадочной быстротой взлетела по трапу и вышла на палубу, хватая воздух и стремясь оказаться подальше от умирающего человека. Сколько еще это будет продолжаться, милый Боженька? Когда же она наконец доберется до монастыря и почувствует себя в безопасности?

Луна вставала над островом Ситэ, сияя сквозь дымку облаков. Ракоши посмотрел на нее, прикидывая, который час. Не было смысла идти в дом мадам Фабьен, пока девочки еще не вынули папильотки из волос и не натянули красные чулочки. Впрочем, пока он мог пойти в другие места: в мрачные питейные заведения, где профессионалы Двора подкреплялись перед грядущей ночью. В одном из них он и услышал впервые то самое известие – и решил посмотреть, широко ли расползлись слухи, и взвесить, насколько безопасно спросить открыто про мэтра Раймонда.

Он предпочитал прятаться в прошлом, а не уезжать в Венгрию или Швецию. Не так много людей при дворе знали его в лицо либо его историю, хотя истории остаются. Париж держался за свои histories. А жизнь при этом дворе обычно была короткой. Он нашел знакомые железные ворота – более ржавые, чем раньше, на его ладонях остались рыжие пятна – и распахнул их со скрипом, который услышат все, кто теперь жил в конце этой улицы.

Он должен увидеть Гренуя-Лягушку. Нет-нет, не встретиться с ним – он сделал краткий знак против зла, – но взглянуть на него. Помимо всего прочего, ему было необходимо узнать, постарел ли тот человек – если это человек?

– Он определенно человек, – нетерпеливо пробормотал он. – Кто же еще, в конце-то концов?

Он может быть кем-то вроде тебя, ответил он сам себе, и дрожь пробежала по его спине. «Страх? – удивился он. – Предвкушение интригующей философской тайны? Или, может… надежда?»

– Пропадает зря такая замечательная попка, – сказал по-французски месье Брешен, глядя из дальнего конца каюты вслед поднимавшейся по ступенькам Джоан. – И, mon Dieu,[20] какие ножки! Представьте, как они обхватят вашу спину, э? Вы бы попросили ее не снимать полосатые чулочки? Я бы попросил.

Прежде Майклу даже в голову такое не приходило, но теперь ему было нелегко избавиться от этой картины. Он поднес к лицу носовой платок и покашлял в него, чтобы скрыть покрасневшее лицо.

Мадам Брешен двинула супруга в бок локтем. Он что-то пробурчал, но не придал этому значения; вероятно, это была у них нормальная форма супружеского общения.

– Бесстыдник, – сказала она без заметного возмущения. – Так говорить о Христовой невесте. Радуйся, что Боженька не поразил тебя ударом молнии.

– Ну, пока еще она не его невеста, – возразил ее супруг. – И вообще, кто создал такую попку? Наверняка Богу будет лестно услышать такое искреннее признание его мастерства. Да еще от человека, который знает толк в подобных вещах. – Он нежно ухмыльнулся мадам, и та смущенно фыркнула.

Тихий смех молодого человека, сидевшего напротив, показал, что месье Брешен не одинок в своей оценке, и мадам направила на него укоризненный взгляд. Майкл тщательно вытер нос, стараясь не встречаться взглядом с месье. Внутри него все дрожало, причем не от шутки попутчика и не из-за шока от неожиданной похоти. Он чувствовал себя ужасно.

Полосатые чулки Джоан исчезли в люке. Месье вздохнул.

– Христос не согреет ей постель, – сказал он, качая головой.

– Зато Христос не будет пердеть в ее постели, – заявила мадам, вынимая вязание.

– Pardonnez-moi[21]… – сказал Майкл сдавленным голосом и, прижав платок к губам, торопливо бросился к лестнице, словно застигнутый морской болезнью.

Впрочем, его терзала не mal de mer.[22] Он увидел Джоан, ее фигурка смутно виднелась в вечернем свете возле релинга, быстро повернулся и ушел на другой край судна, а там вцепился в поручень, словно от этого зависела его жизнь, и позволил мощным волнам горя захлестнуть его, накрыть с головой. Только так он сумел пережить эти последние недели. Держался, сколько мог, ходил с веселым лицом, пока какая-нибудь неожиданная мелочь, обломок эмоционального мусора не ударял его прямо в сердце, словно стрела охотника, и тогда он поспешно уползал в какое-то укрытие и извивался от бесконечной боли, пока ему не удавалось взять себя в руки.

На этот раз такой стрелой стало неожиданное замечание мадам Брешен, и его лицо исказилось болезненной гримасой: он смеялся, несмотря на лившиеся по его щекам слезы, вспоминая Лили. Она съела на обед угрей под чесночным соусом – от них она всегда потом пукала, беззвучно, но смачно. Когда его окутали ужасные миазмы, похожие на ядовитый болотный газ, он стремительно сел на кровати и обнаружил, что она глядит на него и на ее лице написаны ужас и негодование.

– Как ты посмел! – заявила она с видом оскорбленного величия. – Правда, Мишель.

– Ты ведь знаешь, что это не я!

Она открыла рот, и к ее ужасу и осуждению добавилось еще и негодование.

– О! – воскликнула она, прижимая к груди своего мопса Плонпона. – Ты не только пукаешь словно гниющий кит, ты еще пытаешься свалить вину на моего бедного песика! Cochon![23] – После чего она принялась деликатно трясти свободной рукой простыню, направляя отвратительный запах в его сторону, а песик лицемерно посмотрел на Майкла, повернулся и с большим энтузиазмом лизнул в лицо свою хозяйку.

– О, Иисусе, – прошептал он и, поникнув, прижался лицом к поручню. – О Господи, девочка моя, как я люблю тебя!

Он уронил голову на руки, его тело беззвучно сотрясалось от рыданий; иногда мимо проходили матросы, но никто не замечал его в темноте. Наконец его немного отпустило, и он тяжело вздохнул.

Ладно. Теперь он продержится некоторое время. И он с опозданием поблагодарил Господа, что ехал с Джоан – или сестрой Грегори, если ей нравится, – и должен был немного присматривать за ней. Он не знал, как он смог бы пройти по улицам Парижа до своего дома один. Как он войдет в дом, поздоровается с прислугой, – Джаред тоже будет там? – увидит огорчение на их лицах, выслушает их слова сочувствия в связи с кончиной отца, закажет еду, сядет… все это время желая просто рухнуть на пол их пустой спальни и рыдать словно пропащая душа. Рано или поздно ему придется пройти через это – но только не теперь. И прямо сейчас он с облегчением воспользуется предложенной отсрочкой.

Он решительно высморкался, убрал смятый носовой платок и спустился за корзиной, присланной матерью. Ему самому не лез кусок в горло, но он покормит Джоан и, возможно, еще хоть на минуту отвлечется от своих грустных мыслей.

– Вот как надо делать, – посоветовал ему Йен, его младший брат, когда они стояли вдвоем, опираясь на перекладины загона для овец и подставив лица холодному зимнему ветру, пока их отец безуспешно боролся со смертью. – Старайся, ищи возможность прожить еще одну минуту. Потом еще. И еще одну. – У Йена тоже умерла жена, и он знал, что говорил.

Он утер лицо – при младшем брате он мог рыдать не стесняясь, чего не мог делать при старшем или девочках и, уж конечно, при матери.

– И тогда со временем станет лучше? Ты об этом мне говоришь?

Брат повернулся к нему; с искаженного татуировкой могавков лица смотрели спокойные глаза.

– Нет, – тихо ответил он. – Но через некоторое время ты обнаружишь, что оказался уже в другом месте. И что ты стал не таким, каким был раньше. Тогда ты оглядишься по сторонам и поймешь, что с тобой. Может, найдешь себе дело. Вот это помогает.

– Ладно, ничего, – тихо пробормотал Майкл и расправил плечи. – Посмотрим.

К удивлению Ракоши, за грубоватой барной стойкой он увидел знакомое лицо испанского карлика. Если Максимилиан Великий и удивился при его появлении, то виду не показал. Другие посетители – пара фокусников, оба однорукие (но у одного отсутствовала правая рука, у другого левая), беззубая карга, которая, шамкая, что-то бормотала над кружкой арака, и нечто, похожее на десятилетнюю девочку, но точно не девочка, – повернулись и уставились на него, но, не увидев ничего примечательного в его поношенной одежде и сумке из мешковины, вернулись к своему занятию – стремлению напиться настолько, чтобы делать потом ночью то, что нужно делать.

Он кивнул Максу, выдвинул расколотый бочонок и сел.

– Что желаете, señor?

Ракоши прищурил глаза. Макс никогда не наливал ничего, кроме арака. Но времена изменились; рядом с бочонком грубого бренди стояла хризолитовая бутылка с чем-то еще, возможно, пивом, и бутылка из темного стекла с какой-то надписью мелом.

– Макс, пожалуйста, арак, – ответил он, решив, что лучше выбрать знакомое зло, и с удивлением увидел, как карлик прищурил глаза.

– Как я вижу, вы знали моего почтенного отца, señor, – сказал карлик, ставя кружку на стойку. – Вас давно не было в Париже?

– Pardonnez, – сказал Ракоши, взял кружку и опрокинул ее содержимое в глотку. Если ты можешь купить больше одной кружки, не позволяй ей скучать в твоей руке. – Ваш почтенный… покойный отец? Макс?

– Максимилиано эль Максимо, – твердо поправил его карлик.

– Конечно. – Ракоши заказал жестом еще одну порцию. – И с кем я имею честь беседовать?

Испанец – впрочем, его акцент был не таким заметным, как у Макса, – с гордостью представился:

– Максим лё Гран, к вашим услугам, a su servicio!

Ракоши сдержанно махнул ему рукой и опрокинул в глотку вторую кружку, жестом заказал третью и пригласил Максима присоединиться к нему.

– Давно я тут не был, – сказал он. И не солгал. – Мне интересно, жив ли еще один мой старый знакомый – мэтр Раймонд по прозвищу Лягушка!

По воздуху пронеслась легкая дрожь, еле ощутимая вспышка внимания, и тут же пропала, едва он это заметил.

– Что за лягушка? – спросил Максим, неторопливо наливая себе арак. – Сам я не знаю никаких лягушек, но, если услышу о какой-нибудь, что мне сказать? Кто спрашивал про нее?

Надо ли ему назвать свое имя? Нет, пока не надо.

– Это не важно, – ответил он. – Но весточку можно оставить у мадам Фабьен. Вам известно то место? На рю Антуан?

Карлик поднял брови и скривил уголок рта.

– Да, известно.

Несомненно, он знал, подумал Ракоши. «Эль Максимо» не сочетался с ростом Макса, как, впрочем, и «Ле Гран». Бог не лишен чувства справедливости, как и чувства юмора.

– Bon.[24] – Он вытер губы рукавом и положил на стойку монету, на которую можно было бы купить целый бочонок. – Merci.[25]

Он встал – горячий вкус бренди бурлил на стенке его гортани – и рыгнул. Пожалуй, он побывает еще в двух местах, прежде чем пойдет к Фабьен. Больше двух он уже не потянет, свалится; все-таки он постарел.

– Приятного вечера. – Он поклонился компании и осторожно распахнул потрескавшуюся деревянную дверь; она висела на одной кожаной петле, готовой оборваться в любую минуту.

– Ква-ква, – сказал кто-то очень тихо, прямо перед тем как за ним закрылась дверь.

Лицо Мадлен озарилось радостью при виде него, и он был растроган. Она была не очень умной, бедняжка, но зато хорошенькой и приветливой, и достаточно давно продавала свое тело, чтобы быть благодарной за доброту к ней.

– Месье Ракоши! – Она обвила руками его шею и страстно прильнула к нему.

– Мадлен, моя дорогая. – Он взял ее за подбородок и нежно поцеловал в губы, крепко прижав к себе. Потом так долго целовал ее веки, лоб, уши – а она пищала от удовольствия, – что сумел почувствовать, как проникает в нее, мысленно оценивая вес ее матки, оценивая ее созревание.

Она казалась теплой, цвет в сердцевине был темно-красно-розовый, такой цвет называют «кровь дракона». Неделю назад она была плотной, твердой, словно сжатый кулак; теперь она становилась мягче, слегка полой, готовилась. Сколько еще дней нужно? Четыре?

Он отпустил ее и, когда она мило надула губки, засмеялся и поднес ее руку к губам, ощущая такой же восторг, какой испытал, когда впервые нашел ее, когда в ответ на его прикосновение между ее пальцами появилось слабое голубоватое сияние. Она этого не видела. Он даже поднес к ее лицу их сцепленные пальцы, а она просто удивленно хлопала глазками, – но оно там было, это сияние.

– Ступай и принеси еще вина, ma belle, – сказал он, ласково сжав ей руку. – Мне надо поговорить с мадам.

Мадам Фабьен не была карлицей, но она была маленькой, коричневой и пятнистой, словно жабий гриб мухомор, и такой же зоркой и настороженной; ее круглые, желтые глаза редко моргали и никогда не закрывались.

– Месье граф, – любезно сказала она, кивком приглашая его сесть в обитое штофом кресло в ее salon. В воздухе пахло свечным воском и юной плотью – гораздо лучшего качества, чем та, что предлагалась при дворе. Даже так, мадам пришла из того двора и поддерживала свои связи, не делая из этого тайны. Она не скривила лицо, глядя на его одежды, но ее ноздри раздувались, словно она уловила запах закоулков и дешевых пивных, откуда он пришел.

– Добрый вечер, мадам, – сказал он, улыбаясь ей, и поднял свою сумку. – Я принес маленький презент Леопольду. Он не спит?

– Не спит и раздражен, – ответила она, с интересом поглядывая на сумку. – Он только что сбросил кожу – так что не советую делать резких движений.

Это был замечательно красивый – и замечательно большой – питон-альбинос, что бывает очень редко. Мнения насчет его происхождения разделились; половина клиентов мадам Фабьен считала, что змею ей подарил знатный клиент, которого она излечила от импотенции, – некоторые говорили, что даже покойный король. Другие утверждали, что питон и сам когда-то был знатным клиентом, который отказался заплатить за оказанные услуги. У Ракоши имелось собственное мнение на этот счет, но ему нравится Леопольд, обычно ручной как кошка и готовый иногда приползти на зов – если у тебя в руке было что-нибудь такое, что он мог принять за корм.

– Леопольд! Месье граф принес тебе угощение! – Фабьен потянулась к огромной плетеной клетке, открыла дверцу и тут же поспешно отдернула руку, словно показывая, что она имела в виду под словом «раздражен».

Почти тут же на свет высунулась огромная желтая голова. У змей прозрачные веки, но Ракоши готов был поклясться, что питон раздраженно заморгал, свернув кольцом свое чудовищно огромное тело, но тут же выскочил из клетки и пополз по полу с поразительной для такого великана быстротой; его язык выскакивал и убирался, словно швейная игла.

Он двигался прямо к Ракоши и, когда подполз, разинул пасть. Ракоши успел схватить сумку, прежде чем Леопольд попытался проглотить целиком ее – или самого графа. Он отскочил в сторону, торопливо схватил крысу и бросил подальше от себя. Леопольд метнул свое тело на крысу со стуком, от которого задрожала ложечка в чашке мадам, и обхватил ее тугим узлом.

– Я вижу, что он раздраженный и голодный, – заметил Ракоши, пытаясь держаться непринужденно. На самом деле у него встали дыбом волосы на руках и шее. Обычно Леопольд ел неторопливо, и такой неистовый аппетит питона, находившегося совсем близко, потряс его.

Фабьен беззвучно смеялась; ее крошечные, покатые плечи вздрагивали под зеленой шелковой китайской туникой.

– На миг я подумала, что он вас проглотит, – сообщила она наконец, утирая слезы. – Тогда мне не надо было бы кормить его целый месяц.

Ракоши оскалил зубы, изобразив на лице выражение, которое можно было при желании принять за улыбку.

– Мы не должны допускать, чтобы Леопольд голодал, – сказал он. – Я хочу договориться насчет Мадлен – и тогда вы какое-то время сможете набивать этого червяка крысами до его желтой задницы.

Фабьен положила платочек и с интересом посмотрела на него.

– У Леопольда два пениса, но я что-то не заметила у него задницы. Двадцать экю в день. Плюс еще два, если ей понадобится одежда.

Он небрежно махнул рукой:

– Я имел в виду нечто более долгое. – Он объяснил свои намерения и с удовлетворением увидел, как лицо Фабьен окаменело от изумления. Но лишь на несколько мгновений; когда он договорил, она уже изложила ему свои начальные требования.

Наконец они пришли к соглашению, выпив полбутылки приличного вина. Леопольд проглотил крысу, и она превратилась в маленькое вздутие на мускульной трубе змеиного тела, но не оказала заметного действия на его поведение; кольца, сверкая золотом, беспокойно скользили по разрисованной ткани, покрывавшей пол, и узоры на его коже под чешуей показались Ракоши похожими на попавшие в ловушку облака.

– Красавец, правда? – Фабьен заметила его восхищение и купалась в нем. – Я вам никогда не рассказывала, откуда он у меня?

– Рассказывали, и не раз. Историй тоже было несколько. – Мадам очень удивилась, а он сжал губы. В этот раз он посещал ее заведение считаные недели, не больше. Он знал ее за пятнадцать лет до этого – хотя тогда лишь пару месяцев. Тогда он не сообщал свое имя, а мадам видела у себя столько мужчин, что вряд ли могла его вспомнить. С другой стороны, едва ли она не поленится припомнить, кому какую историю когда-то рассказывала. Казалось, так и было, потому что она удивительно грациозно пожала плечом и рассмеялась.

– Да, но эта правдивая.

– О, тогда ладно. – Он улыбнулся и, сунув руку в сумку, швырнул Леопольду новую крысу. На этот раз змея двигалась медленнее и не стала душить безжизненную добычу – просто разинула пасть и проглотила ее без лишних хлопот.

– Леопольд – мой старинный друг, – сказала она, нежно глядя на змею. – Я привезла его с собой много лет назад из Вест-Индии. Знаете, он дух-посредник, Mystère.[26]

– Не знаю, нет. – Ракоши выпил еще вина; он просидел с мадам так долго, что чувствовал, как опять трезвеет. – И что же это значит? – Ему было интересно – не столько из-за питона, сколько потому, что Фабьен упомянула про Вест-Индию. Он уже забыл, что она, по ее словам, приехала оттуда много лет назад, задолго до того, как он познакомился с ней впервые.

Афиле, любовный порошок, ждал его в лаборатории, когда он вернулся назад; неизвестно, сколько лет он пролежал – слуги не могли вспомнить. Короткая записка Мелизанды – «Попробуй это. Возможно, это именно его использовал Гренуй-Лягушка» – была без даты, но наверху листка виднелись каракули: «Роуз Холл. Ямайка». Если у Фабьен сохранились какие-то связи с Вест-Индией, возможно…

– Некоторые люди называют их «лоа», – ее сморщенные губы выпятились вперед, словно она поцеловала это слово, – но те африканские. А Mystère – это дух, который выступает посредником между Бонди и нами. Бонди – это, разумеется, le bon Dieu, – объяснила она. – Африканские рабы говорят по-французски очень плохо. Дайте ему еще одну крысу, он все еще голодный и напугает девочек, если я позволю ему охотиться в доме.

Еще две крысы – и змея стала похожа на толстую нить жемчуга и теперь была не прочь полежать тихо, чтобы работал только пищеварительный тракт. Язык все еще мелькал, пробуя на вкус воздух, но уже лениво.

Ракоши снова взялся за сумку, взвешивая риски – но, в конце концов, если из Двора Чудес придут новости, его имя будет в любом случае скоро известно.

– Вот я подумал, мадам, поскольку вы знаете в Париже всех, – он поклонился ей, и она милостиво ответила тем же, – знакомы ли вы с неким человеком, известным как мэтр Раймонд? Некоторые называют его Гренуй-Лягушка, – добавил он.

Она моргнула, потом улыбнулась с легким удивлением.

– Вы ищете Лягушку?

– Да. Вы находите это смешным? – Он полез в мешок, нащупывая крысу.

– Немного. Вероятно, я не сказала бы вам это, но раз вы так любезны, – она благодушно посмотрела на кошелек с щедрым платежом, который он положил возле ее чайника, – мэтр Гренуй ищет вас.

Он так и замер, сжимая в кулаке мохнатую тушку.

– Что? Вы его видели?

Она покачала головой и, недовольно фыркнув на свой остывший чай, позвонила в колокольчик, вызывая служанку.

– Нет, но я слышала об этом от двух человек.

– Меня спрашивали по имени? – Сердце Ракоши учащенно билось.

– Месье граф Сен-Жермен. Это вы? – Она спросила об этом с легким интересом, не больше. В ее бизнесе ложные имена – дело обычное.

Он кивнул – у него внезапно пересохло во рту, мешая говорить, – и вытащил из сумки крысу. Внезапно она дернулась в его руке, и пронзительная боль в большом пальце заставила его отшвырнуть от себя грызуна.

– Проклятье! Sacrebleu![27] Она укусила меня!

Крыса, оглушенная падением, шатаясь, будто пьяная, побежала по полу в сторону Леопольда, язык змеи стал высовываться чаще. Фабьен с криком отвращения бросила в крысу щетку для волос с серебряной ручкой. Крысу испугал стук, она подпрыгнула, упала на лапы и промчалась прямо по голове изумленного питона. Потом прошмыгнула через дверь в вестибюль, где – судя по паническому визгу, – очевидно, встретилась со служанкой, и наконец выскочила на улицу.

– Господи Иисусе и святая Дева Мария, – пробормотала мадам Фабьен, набожно перекрестясь. – Чудесное воскресение. Причем за две недели до Пасхи.

Плавание благополучно завершалось; на рассвете следующего дня показался берег Франции. Джоан увидела его – узкую темно-зеленую черточку на горизонте – и, несмотря на усталость, испытала легкий восторг.

Она совсем не спала, хотя накануне вечером неохотно спустилась вниз с наступлением темноты, завернулась в плащ и накидку, стараясь не смотреть на молодого мужчину с тенью смерти на лице. Она лежала всю ночь, прислушиваясь к храпу и стонам попутчиков, жарко молилась и в отчаянии думала, неужели молитва – это все, что она могла сделать?

Она часто гадала, неужели во всем, что с ней творилось, виновато ее имя? В детстве она гордилась им; имя было героическое, имя святого, но также имя воина. Ее мать часто говорила ей это. Едва ли мать ожидала, что это имя может принести несчастье.

Конечно, такое случается не со всеми, кто носит имя Джоан, правда? Жалко, что она больше не знала ни одной Джоан, так что спросить не могла. Хотя, если такое действительно случается со всеми, остальные тоже будут помалкивать, как и она сама.

Ты ведь не станешь ходить по улице и сообщать людям, что ты слышала голоса, которых там не было. И уж тем более что ты видела вещи, которых тоже там не было. Ясно, что не станешь.

Разумеется, она слышала про ясновидящих; кто же не слышал про них на Шотландском нагорье? И почти все ее знакомые утверждали, что видели странные знамения или предчувствовали, что Ангус Мак-Уин умер, когда прошлой зимой не вернулся домой. И никого не останавливал тот факт, что Ангус Мак-Уин был старым пьянчужкой, грязным и сумасшедшим и что неизвестно, когда он умер, в тот день или нет, не говоря уж о том, что тогда стояли морозы, даже озеро замерзло, и он не мог провалиться под лед.

Но сама она никогда не встречала ясновидящих – вот в чем загвоздка. Да и как узнаешь? Разве кто-нибудь станет говорить людям: «Вот какое дело… я ясновидящий», – а они кивнут и скажут: «О, ага, конечно; а что случится со мной в следующий вторник?» – Важнее, впрочем, то, какого дьявола…

– Ой! – В наказание за нечаянное сквернословие она больно прикусила язык и ударила ладонью по губам.

– Что такое? – спросил позади нее встревоженный голос. – Вам больно, мисс Маккимми? Э-э… то есть сестра Грегори?

– М-м! Нет. Нет, я прошто… прикушила яжык. – Она повернулась к Майклу Мюррею и осторожно дотронулась пострадавшим языком до нёба.

– Что ж, такое случается, когда говоришь сам с собой. – Он вынул пробку из бутылки, которую держал в руке, и протянул ей бутылку. – Вот, прополощите рот вот этим; хорошо помогает.

Она набрала полный рот жидкости и погоняла ее между щеками; укушенное место на языке болело, но не очень сильно. Потом проглотила, как можно медленнее, чтобы подольше лечить язык.

– Иисусе, Мария и святые ангелы, – испугалась она. – Это что, вино? – Вкус во рту так мало походил на жидкость, которую она знала и считала вином, – как яблоко с яблони обладает весьма отдаленным сходством с конскими яблоками.

– Эге, и оно очень хорошее, – скромно ответил он. – Из Германии. Хм-м… хотите еще чуточку?

Она не возражала и с удовольствием выпила еще, почти не слушая его рассказ об этом вине, как оно называется, как его делают в Германии, где он взял его… и все такое. Наконец она пришла в себя настолько, что вспомнила про хорошие манеры, и с неохотой отдала бутылку, теперь наполовину пустую.

– Благодарю вас, сэр, – чопорно сказала она. – Любезно с вашей стороны. Но вам не стоит тратить время и опекать меня; я сама со всем справлюсь.

– Эге, ну… вообще-то я это делаю не для вас, – возразил он и сам сделал приличный глоток. – А для себя.

Она подставила лицо ветру и заморгала. Он покраснел, но не от вина и не от ветра, подумала она.

– Как это?… – удивилась она.

– Ну, я вот о чем хочу вас попросить, – выпалил он и отвел взгляд в сторону. У него ярко горели скулы. – Вы помолитесь за меня? Сестра? И за мою… мою жену? За упокой ее…

– О! – воскликнула она, убитая тем, что она была так поглощена своими собственными страхами и не замечала его горя.

«Господи, считаешь себя ясновидящей, а сама не видишь, что у тебя под носом; дура ты, больше никто, эгоистичная дура». Она накрыла ладонью его руку, лежавшую на поручне, и крепко сжала, пытаясь направить в его плоть чувство Божьей милости.

– Конечно, непременно! – сказала она. – Клянусь, я буду помнить о вас каждую мессу! – На миг она задумалась, уместно ли клясться в таких случаях, но, в конце концов… – И за душу вашей бедной жены, конечно, тоже! Как… э-э… как ее звали? Чтобы я знала, что говорить, когда буду молиться на нее, – торопливо пояснила она, видя, как прищурились от боли его глаза.

– Лилиана, – ответил он так тихо, что она еле расслышала из-за ветра. – Я звал ее Лили.

– Лилиана, – старательно повторила она, стараясь выговаривать слоги так, как он. Какое нежное, милое имя, течет будто вода по камешкам в ручье. Но ты больше никогда не увидишь ручьи, с болью подумала она, но прогнала эту мысль и повернула лицо к росшему впереди берегу Франции. – Я запомню.

Он благодарно кивнул, и они стояли так какое-то время, но потом она спохватилась, что ее рука все еще лежит на его руке, и резко отдернула ее. Он с недоумением посмотрел на нее, и она выпалила – потому что как раз думала об этом:

– Какая она была? Ваша жена?

На его лице отразилась невероятная смесь эмоций. Джоан даже не могла определить, чего было больше – горя, смеха или крайнего удивления, – и внезапно поняла, как мало его истинного «я» она видела до этого.

– Она была… – Он пожал плечами и сглотнул. – Она была моя жена, – с нежностью сказал он. – Она была моя жизнь.

Ей бы надо было знать, что сказать ему в утешение, но она не знала.

Она теперь в раю, с Богом? Это была правда, Джоан надеялась на это, но все-таки понимала, что для этого молодого мужчины важно было лишь одно – что его жена сейчас не с ним.

– Что с ней случилось? – прямо спросила она вместо этого, только потому что ей показалось, будто надо что-то сказать.

Он тяжело вздохнул и вроде чуточку качнулся; он допил вино, она взяла из его руки пустую бутылку и швырнула ее за борт.

– Инфлюэнца. Все говорят, что все случилось быстро. Мне это быстрым не показалось – но все же так и было, думаю, так и было. За два дня, и Господь свидетель, что я помню каждую секунду тех страшных дней, – но все-таки мне кажется, что я потерял ее между одним биением сердца и следующим. И я – я все время ищу ее там, в том пространстве между. – Он сглотнул. – Она… она была… – Слова «с ребенком» слетели с его губ так тихо, что она еле их услышала.

– Ой, – нежно сказала Джоан, тронутая его словами. – Ой, chuisle. – «Кровь сердца» – вот что это означало, и Джоан искренне считала, что именно кровью сердца и была для Майкла его жена. Господи, она надеялась, что он не подумал, будто она имела в виду… нет, не подумал, наоборот, с благодарностью посмотрел на нее, и тугая пружина в ее позвоночнике немного расслабилась. Он все же знал, что она хотела сказать, и, казалось, был рад, что она все поняла.

Заморгав, она отвела взгляд – и увидела молодого мужчину с тенью на лице; он стоял чуть дальше, у фальшборта, опираясь на планшир. При виде него у нее перехватило дыхание в глотке.

При утреннем свете тень казалась еще темнее. Солнце уже нагревало палубу; хрупкие белые облака плыли в голубом и прозрачном французском небе, но туман все же кружился и густел, закрывая лицо молодого человека, окутывая его плечи своим серым покровом.

«Господи, подскажи, что мне делать?» По ее телу пробежал ток, она хотела подойти к молодому человеку и заговорить с ним. Но что она могла сказать? «Вы в опасности, будьте осторожны»? Он примет ее за ненормальную. Но если та опасность такая, где она не может помочь, вот как было с маленьким Ронни и волом, то какая разница, скажет она ему или нет?

Она смутно сознавала, что Майкл с любопытством глядел на нее. Он сказал ей что-то, но она не слушала его, а вместо этого пыталась понять, что творилось в ее голове. Где же эти проклятые голоса, когда тебе срочно нужен хоть один?

Но голоса упрямо молчали, и она повернулась к Майклу; у нее даже задергались мышцы на руке, так крепко она держалась за корабельные снасти.

– Простите, – сказала она. – Я слушала невнимательно. Просто задумалась об одной вещи.

– Сестра, если я могу вам чем-то помочь, вам стоит только сказать об этом, – проговорил он со слабой улыбкой. – О! Кстати, об этом, я вот что хотел сказать – я сказал вашей матушке, что, если она захочет писать вам на адрес «Фрэзер et Cie», я прослежу, чтобы вы получали письма. – Он пожал плечами: – Я ведь не знаю, какие там правила в монастыре, правда? Насчет писем из мирской среды.

Джоан тоже не знала этого и тревожилась. Услышав слова Майкла, она испытала такое облегчение, что ее лицо засветилось широкой улыбкой.

– Ой, как любезно с вашей стороны! – воскликнула она. – И если бы я могла, может, отвечать?…

Он тоже улыбнулся, обрадовавшись, что может ей чем-то помочь, и следы горя немного стерлись.

– В любое время, – заверил он. – Я прослежу. Вероятно, я мог бы…

Пронзительный крик рассек воздух. Джоан удивленно подняла глаза, решив, что это была одна из морских птиц, которые прилетели с берега и кружили над судном. Но она ошибалась. Молодой человек стоял на планшире, держась за снасти, и прежде чем она успела ахнуть, он разжал руки и исчез.

Париж

Майкл тревожился за Джоан; она сидела в карете поникшая, не глядя в окно, пока ее лица не коснулось слабое дуновение холодного ветра. Запах был такой неожиданный, что он вырвал ее из раковины, слепленной из испуга и несчастья, в которую она спряталась, оказавшись на берегу.

– Матерь Божия! – воскликнула она, зажимая нос ладонью. – Что это такое?

Майкл порылся в кармане, достал грязную тряпку, в которую превратился его носовой платок, и с сомнением посмотрел на него.

– Это городское кладбище. Извините, я не подумал…

– Moran taing.[28] – Она выхватила у него влажный платок и прижала его к лицу; ей было все равно. – Неужели французы не хоронят умерших на кладбищах?! – воскликнула она. Судя по запаху, тысячи трупов были выброшены из сырой земли и разлагались, а кружащие в небе стаи черных воронов никак не улучшали впечатление.

– Они хоронят. – Майкл обессилел – утро было ужасным, но старался держать себя в руках. – Тут повсюду болота; даже если гроб опускают в глубокую яму – хотя так бывает нечасто, – он через несколько месяцев все равно поднимается кверху. И если кладбище затапливается – а это бывает всегда при дождях, – остатки гроба разваливаются, и… – Он сглотнул, радуясь, что не завтракал. – В городе давно ведутся разговоры, что надо перенести хотя бы кости, сложить их в оссуарий, как они это называют. За городом есть старые каменоломни – вон там, – он кивнул головой, – и, возможно… но с этим так ничего и не сделали, – торопливо добавил он, зажав нос и дыша ртом. Но это ничего не меняло – дышишь ты носом или ртом, все равно воздух был такой густой, что хоть ножом режь.

Джоан выглядела больной, так же как и он, а может, и хуже; ее лицо было цвета скисшего крема. Когда матросы наконец достали из моря самоубийцу с опутавшими его ноги водорослями и вылили из него воду, Джоан стошнило, и на ее плаще так и остались следы. Длинные темные волосы были влажными и выбились из-под шляпки. Разумеется, она совсем не спала – как и он.

Он не мог везти ее в монастырь в таком виде. Возможно, монахини и не стали бы возражать, но она сама не захочет. Он протянул руку и постучал в крышу кареты.

– Monsieur?

– Au château, vite![29]

Сначала он отвезет ее домой. Крюк небольшой, в монастыре ее не ждут в какой-то определенный день или час. Она вымоется, поест и придет в себя. И если это к тому же избавит его от необходимости войти в дом одному, что ж, как говорится, доброе дело не останется без награды.

Когда они доехали до рю Тремуленс, Джоан позабыла – немного – свои многочисленные причины для огорчений. Ее захлестнул восторг – ведь она ехала по Парижу. Она еще никогда не видела так много людей в одном месте и в одно время – да и то прежде это были люди, выходившие из приходской церкви после мессы! За углом началась мостовая, сложенная из ровных, хорошо пригнанных булыжников; она была шире, чем вся река Несс, и на тех камнях стояли с обеих сторон тележки, телеги и лотки, ломившиеся от фруктов и овощей, и цветов, и рыбы, и мяса… Джоан вернула Майклу грязный носовой платок, учащенно дышала как собачка, крутила головой в разные стороны, вдыхая разом все чудесные, соблазнительные запахи.

– Вы уже выглядите чуточку лучше, – улыбнулся Майкл. – Сам он все еще был бледный, но тоже повеселел. – Вы голодная?

– Я умираю с голода! – Она бросала голодные взгляды на рынок. – Может, мы остановимся и купим яблоко? У меня есть немного денег… – Она полезла за монетами в свой чулок, но Майкл остановил ее:

– Нет, дома полно еды. Меня ждут на этой неделе, так что там все будет.

Она с тоской посмотрела на рынок, потом послушно повернула голову туда, куда он показывал, и высунулась из окна кареты, разглядывая дом, к которому они подъезжали.

– Я таких больших домов в жизни не видела! – воскликнула она.

– Нет-нет, – засмеялся он. – В Лаллиброхе он больше.

– Ну… этот зато выше, – ответила она. Так и было – добрых четыре этажа и огромная крыша из сланца, с зелеными медными швами, в которую вставлено больше дюжины стеклянных окон, и…

Она все еще пыталась сосчитать окна, когда Майкл помог ей выйти из кареты и предложил руку, чтобы вести ее к двери. Она глазела на большие тисовые деревья в бронзовых кадках и думала, сколько же сил надо потратить, чтобы содержать их в чистоте, когда почувствовала, что его рука внезапно застыла и стала словно деревянная.

Она удивленно взглянула на Майкла, потом посмотрела туда же, куда и он, – на дверь его дома. Дверь распахнулась, и по мраморным ступенькам, улыбаясь и что-то крича, спускались три человека.

– Кто это? – шепнула Джоан, наклонившись ближе к Майклу. Невысокий парень в полосатом фартуке был, должно быть, дворецким; она читала про дворецких. Но другой мужчина, джентльмен, гибкий словно ива, был одет в аби и сюртук с лимонными и розовыми полосами, а его шляпу украшало… ну, она предположила, что это перо, но готова была заплатить деньги, чтобы взглянуть на птицу, у которой такие перья. Как ни странно, она почти не обратила внимания на женщину в черном. Но теперь она заметила, что Майкл смотрел только на ту женщину.

– Ле… – начал он и сглотнул. – Ле – Леония. Леония ее имя. Сестра моей жены.

Тогда Джоан пристально посмотрела на нее, потому что, судя по виду Майкла Мюррея, он только что увидел призрак жены. Но Леония была вполне земной, стройной и хорошенькой, хотя на ее лице были заметны те же следы горя, что и у Майкла, оно казалось очень бледным под маленькой изящной треуголкой с крошечным голубым перышком.

– Мишель! – воскликнула она. – О, Мишель! – И со слезами, наполнившими ее миндальные глаза, она бросилась в его объятья.

Чувствуя себя ужасно лишней и ненужной, Джоан немного отошла и смотрела на джентльмена в сюртуке с лимонными полосами. Дворецкий тактично удалился в дом.

– Шарль Пепен, мадемуазель, – представился джентльмен, взмахнув шляпой. Взял ее руку, низко склонился над ней, и теперь она увидела на его ярком рукаве черную траурную ленту. – А votre service.[30]

– О, – сказала она, слегка зардевшись. – Хм. Джоан Маккимми. Je suis… э-э… хм…

– Скажи ему, чтобы он так не делал, – сказал внезапно тихий, спокойный голос в ее голове, и она отдернула руку, словно джентльмен укусил ее.

– Рада познакомиться. Ой, извините, – ахнула она и отвернулась. Тут ее стошнило в одну из бронзовых кадок с тисом.

Джоан опасалась, что будет неловко, если она явится в осиротевший и пустой дом Майкла, но подбадривала себя, говоря, что предложит ему утешение и поддержку, как дальняя родственница и Божья дочь. Поэтому она была раздосадована, обнаружив себя целиком и полностью вытесненной из сферы утешения и поддержки и низведенной до ничтожного положения гостьи. Да, ее вежливо обслуживали и периодически спрашивали, хочет ли она еще вина, ломтик окорока, корнишоны… но в остальном игнорировали, тогда как прислуга Майкла, свояченица и… – она не знала положение в доме Шарля Пепена, казалось, у него какие-то личные отношения с Леонией – вроде кто-то сказал, что он ее кузен? – крутились вокруг Майкла как ароматическая вода в ванне, внимательные и проворные, касались его, целовали – ну, правда, она и раньше слышала, что во Франции мужчины целуют друг друга, но невольно вытаращила глаза, когда Пепен смачно расцеловал Майкла в обе щеки и вообще суетился вокруг него.

Впрочем, она испытывала облегчение оттого, что ей не надо поддерживать беседу на французском, можно лишь говорить время от времени просто merci и s’il vous plait.[31] Это давало ей шанс справиться с нервами – и с желудком, и она была готова сказать, что вино творило чудеса, – и пристально рассмотреть месье Шарля Пепена.

«Скажи ему, чтобы он так не делал». – «А что ты имеешь в виду?» – спросила она голос. Ответа не получила, и это ее не удивило. Ее голоса не вникали в детали.

Она не могла сказать, это были женские или мужские голоса; казалось, ни те, ни другие, и еще она гадала – может, они принадлежали ангелам – ведь у ангелов нет пола, и, несомненно, это избавляет их от многих проблем. Голоса Жанны д’Арк имели обыкновение представляться, в отличие от ее голосов. С другой стороны, если голоса действительно ангельские, какой им прок говорить ей свои имена, она все равно их не поймет; так что, пожалуй, поэтому они и не трудились это делать.

Ну, так вот. Неужели нынешний голос имел в виду, что Шарль Пепен невежа? Она пристально посмотрела на него. Нет, не похож. Энергичное, приятное лицо, да и Майклу он вроде нравится – в конце концов, Майкл должен хорошо разбираться в людях, подумала она, ведь он торговец и постоянно общается с людьми.

Но что же не должен делать месье Шарль Пепен? Неужели у него на уме коварство или даже преступление? Или он собирался свести счеты с жизнью, как тот бедный дурачок, их попутчик? На ее руке до сих пор остался след от морских водорослей.

Она незаметно вытерла руку о подол платья, надеясь, что в монастыре голоса оставят ее в покое. Об этом она молилась каждый вечер перед сном. Но если этого не случится, то, по крайней мере, она сможет рассказать об этом, не боясь, что ее упекут в дурдом или побьют камнями на улице. У нее будет исповедник, насколько она знала. Может, он поможет ей понять волю Господа, наделившего ее таким даром без объяснений, что ей с ним делать.

Тем временем за месье Пепеном надо понаблюдать; может, она скажет что-нибудь Майклу перед отъездом. Но что?

Все же она с радостью видела, что Майкл был уже не такой бледный; все суетились вокруг него, кормили лакомыми кусочками, наполняли его бокал, рассказывали последние сплетни. Еще она с радостью обнаружила, что, расслабившись, в основном понимала их разговоры. Они сообщили, что Джаред – должно быть, Джаред Фрэзер, старший кузен Майкла, который основал их компанию и кому принадлежал этот дом – все еще в Германии, но его ждут в любой момент. Он прислал письмо и Майклу; где же оно? Ничего, найдется… А у мадам Нель де ля Турей была истерика, настоящая истерика, при дворе в прошлую среду, когда она столкнулась лицом к лицу с мадемуазель де Перпиньян и на той было платье такого же цвета зеленого горошка, какой носила только де ля Турей – бог весть почему, ведь она всегда выглядела от этого как сыр с плесенью, и она ударила свою служанку за то, что та сказала об этом, да так сильно, что бедная девушка отлетела и ударилась головой о зеркальную стену и разбила ее – очень дурной знак, но все разошлись во мнениях, для кого это дурной знак: для де ля Турей, служанки или де Перпиньян.

«Птицы, – сонно думала Джоан, потягивая вино. – Они похожи на веселых крошечных птичек на дереве, чирикающих все разом».

– Дурной знак для белошвейки, сшившей платье для де Перпиньян, – сказал Майкл, и слабая улыбка тронула его губы. – Когда де ля Турей выяснит, кто это. – Его глаза направились на Джоан, сидевшую с вилкой – настоящей вилкой, да еще из серебра! – в руке; ее рот был приоткрыт от стараний следить за беседой.

– Сестра Джоан – то есть сестра Грегори, – простите, что я оставил вас одну. Если вы достаточно поели, вы не хотите принять ванну, прежде чем я отвезу вас в монастырь?

Он уже приподнялся, протянул руку за звонком, и не успела она опомниться, как одна из служанок потащила ее наверх, ловко раздела и, сморщив нос от запаха снятой одежды, завернула Джоан в халат из потрясающего зеленого шелка, легкого как воздух, втолкнула в маленькую комнату, отделанную камнем, с медной ванной и потом исчезла, проговорив что-то, из чего Джоан уловила лишь слово «eau» – «вода».

Она сидела на деревянном стуле, прижимая халат к голому телу, а ее голова кружилась от выпитого вина. Она закрыла глаза и вздохнула полной грудью, пытаясь настроиться на молитву. Господь, он всюду, заверила она себя, но смутилась при мысли о том, что он сейчас тут с ней, в парижской ванной. Она еще крепче закрыла глаза и решительно начала читать молитвы по четкам, начав с «Тайны радостные».

Она закончила «Посещение Девой Марией святой Елисаветы» и только тогда немного пришла в себя. Первый день в Париже оказался совсем не таким, как она ожидала. Но все же ей надо что-то написать домой маме, непременно. Если в монастыре ей позволят писать письма.

Служанка вернулась с двумя огромными ведрами горячей воды и с чудовищным плеском опрокинула их в ванну. Следом за ней пришла еще одна, тоже с ведрами. Они подхватили Джоан, раздели и поставили в ванну, не успела она сказать первое слово «Воскресения Господа» для третьей декады.

Они говорили ей что-то по-французски, чего она не понимала, и показывали не очень понятные предметы. Она узнала маленький горшочек с мылом и показала на него, и одна из служанок тут же вылила воду ей на голову и принялась мыть ее волосы!

Она прощалась со своими волосами уже несколько месяцев, когда расчесывала их, смирившись с предстоящей потерей; то ли она сразу пожертвует ими, став новициаткой, или позже, уже послушницей, но все равно ясно, что с ними она расстанется. Шок от умелых и ловких пальцев, растиравших кожу на голове, чувственный восторг от теплой воды, лившейся по волосам, мягкая, влажная их тяжесть на груди – может, это Господь спрашивал, хорошо ли она все продумала? Знала ли она, с чем расстается?

Что ж, она знала. И она продумала. С другой стороны… она не могла остановить служанок, правда; это сочли бы за дурные манеры. Тепло воды и выпитое вино заставили кровь быстрее течь по венам; ей казалось, что ее разминают, словно ириску, растягивают, вытягивают, блестящую и падающую упругими петлями. Она закрыла глаза и пыталась припомнить, сколько «Аве Мария» ей надо прочесть в третьей декаде.

Лишь когда служанки подняли ее, розовую и распаренную, из ванны и завернули в удивительно огромное и пушистое полотенце, она резко вынырнула из своего чувственного транса. Холодный воздух напомнил ей, что вся эта роскошь – козни дьявола; наслаждаясь всем этим чревоугодием и грешным купанием, она совсем забыла про молодого мужчину, бедного, отчаявшегося грешника, который бросился в море.

Служанки ушли. Она тут же опустилась на колени на каменный пол и сбросила уютные полотенца, подставив в наказание свою голую кожу холодному воздуху.

– Mea culpa, mea culpa, mea maxima culpa,[32] – шептала она, стуча кулаком в грудь в пароксизме боли и сожаления. Перед глазами был утонувший молодой парень, его тонкие каштановые волосы, прилипшие к щеке, полузакрытые незрячие глаза – о какой ужасной вещи он подумал, перед тем как прыгнуть в море, раз так закричал?

Она подумала о Майкле, о выражении его лица, когда он говорил о своей бедной жене – возможно, тот самоубийца потерял дорогого ему человека и не мог жить без него?

Ей надо было поговорить с ним. В этом была бесспорная, ужасная правда. Не имело значения, что она не знала, что сказать. Она должна была довериться Богу, и он послал бы ей слова, как сделал это, когда она говорила с Майклом.

– Прости меня, Отче! – страстно проговорила она вслух. – Пожалуйста, прости меня, дай мне силы!

Она предала того бедного парня. И себя. И Господа, который дал ей этот ужасный дар предвидения зря. И голоса…

– Почему вы не сказали мне? – воскликнула она. – Вам нечего и сказать в свое оправдание? – Вот, она принимала их за голоса ангелов, а они были лишь клочками тумана, проникавшими в ее голову, бессмысленными, бесполезными… бесполезными, как и она сама, ох, Господи Иисусе…

Она не знала, долго ли стояла так на коленях, голая, полупьяная, в слезах. Она слышала приглушенный, неодобрительный писк французских служанок, которые сунули головы в комнату и так же быстро отпрянули, но не удостоила их внимания. Она не знала, правильно ли молиться за бедного самоубийцу – ведь это смертный грех, конечно же, он попал прямо в ад. Но она не могла оставить его, не могла. Почему-то она чувствовала, что отвечала за него и так беззаботно позволила ему пасть… конечно же, Господь не сочтет его полностью виноватым, раз это она должна была присмотреть за ним.

Так она и молилась, со всей энергией тела, рассудка и духа просила о милосердии. О милосердии к этому парню, к маленькому Ронни и старому пьянице Ангусу, милосердии к бедному Майклу и душе Лили, его дорогой жены, и нерожденному ребенку. И о милосердии к себе самой, недостойному сосуду Божьего промысла.

– Я исправлюсь! – обещала она, шмыгая носом и вытирая его пушистым полотенцем. – Правда, исправлюсь. Я стану храбрее. Правда.

Майкл взял подсвечник у лакея, пожелал спокойной ночи и закрыл дверь. Он надеялся, что почти-сестра-Грегори удобно устроилась; ведь он распорядился, чтобы ее поместили в главной гостевой комнате. Он был уверен, что она хорошенько выспится. Он лукаво улыбнулся: непривыкшая к вину и явно нервничавшая в незнакомой компании, она выпила почти весь графин хереса, прежде чем он заметил, и сидела на углу с рассеянным взглядом и загадочной улыбкой, напомнившей ему картину, недавно увиденную им в Версале, которую дворецкий назвал тогда «Джоконда».

Конечно же, он не мог везти ее в монастырь в таком виде и отдал ее в руки горничных. Они обе глядели на нее с опаской, словно подвыпившая монахиня – особенно опасное существо.

Он и сам выпил немало в течение дня, особенно за обедом. Они с Шарлем беседовали и пили ромовый пунш. Не говорили ни о чем конкретно, просто он не хотел остаться один. Шарль позвал его в игровые комнаты – Шарль был отъявленным игроком, – но кротко принял его отказ и просто составил ему компанию.

Только он подумал о доброте Шарля, как пламя свечи на миг затрепетало и расплылось. Майкл заморгал и тряхнул головой, как оказалось, зря; его желудок взбунтовался, протестуя против такого неожиданного движения. Майкл еле успел донести его содержимое до ночного горшка. Избавившись от выпитого и съеденного, он без сил лег на пол и прижался щекой к холодным доскам.

Нет, конечно, он мог встать и дойти до кровати. Но он не мог смириться с мыслью о холодных, белых простынях, о таких круглых и гладких подушках, словно на них никогда не лежала голова Лили, а кровать никогда не знала тепла ее тела.

Слезы текли по его переносице и капали на пол. Послышался цокот коготков, из-под кровати вылез Плонплон, лизнул его в лицо и заскулил. Майкл сел, прислонившись плечом к кровати, с мопсом на одной руке, и потянулся к графину с портвейном, который оставил дворецкий – по его просьбе – рядом на столике.

Запах был ужасный. Ракоши закрыл нижнюю половину лица шерстяным шарфом, но вонь все равно просачивалась, липла к гортани, ему даже не помогало то, что он дышал ртом. Стараясь вдыхать как можно меньше воздуха, он осторожно пробирался по краю городского кладбища, светя себе под ноги узким лучом темного фонаря. Каменоломня находилась далеко от погоста, но при восточном ветре вонь долетала и туда.

Известняк не добывали здесь уже много лет; ходили слухи, что тут водилась нечистая сила. Так и было. Ракоши знал это точно. Чуждый религии – он был философом и естествоиспытателем, верил в силу разума, – он все-таки невольно перекрестился, ступая на ступени лестницы, которая вела вниз, в шахту, в зловещие недра каменоломни.

Но слухи о призраках, демонах и ходячих мертвецах, по крайней мере, отпугивали всех желающих исследовать странный свет, мерцавший в подземных штольнях каменоломни, если его вообще кто-либо замечал. Хотя на всякий случай… Ракоши раскрыл сумку из мешковины, все еще вонявшую крысами, и вытащил пучок уранинитовых факелов и шелковую клеенку, содержавшую несколько локтей ткани, пропитанной селитрой, солями поташа, голубого купороса, ярь-медянкой, маслом сурьмы и еще несколькими интересными веществами из его лаборатории.

Голубой купорос он нашел по запаху и плотно намотал ткань на головку одного факела, затем – тихонько насвистывая – сделал еще три факела, каждый пропитанный разными солями. Он любил эту часть ритуала, такую простую и удивительно прекрасную.

С минуту он постоял, прислушиваясь, но уже давно стемнело, и единственным шумом были сами звуки ночи – кваканье лягушек в далеких болотах возле кладбища и шелест весенней листвы. Несколько хибарок стояли в полумиле от него, и только в одной из дыры для дыма в крыше тускло мерцал огонь. Даже жаль, что никто, кроме него, не увидит этого. Он достал из упаковочного тряпья маленький глиняный тигель и коснулся углем факела, обмотанного тканью. Замигало крошечное зеленое пламя, словно змеиный язык, и тут же вспыхнул яркий шар призрачного цвета.

Он усмехнулся при виде такого зрелища, но нельзя было терять времени; факелы горят не вечно, надо сделать работу. Он привязал сумку к поясу и, держа в одной руке тихо потрескивавший зеленоватый огонь, стал спускаться в темноту.

Внизу он постоял у лестницы и глубоко вздохнул. Воздух был чистый, пыль осела. Тут давно никого не было. Тусклые белые стены отсвечивали под зеленым пламенем мягким, жутковатым светом; перед ним открылся зев штольни, черный, как душа убийцы. Даже хорошо зная это место, даже с факелом в руке, он все равно с трудом заставил себя войти.

«Может, смерть выглядит именно так?» – подумал он. Черная пустота, в которую ты входишь с крошечной крупицей веры в руке? Он сжал губы. Что ж, он делал это и раньше, хоть и не так долго. Но ему не нравилось, что в эти дни мысль о смерти постоянно сидела в уголках его сознания.

Штольня была широкая, тут могли идти рядом два человека, а кровля достаточно высокая. Грубо вырубленный известняк лежал в тени, и факел едва его касался. Боковые штольни были более узкими. Он стал считать штольни с левой стороны и невольно ускорил шаги, когда проходил четвертую. Там это и лежало, в боковом туннеле, поворот налево, потом еще налево – или это «widdershins», как это называют англичане, движение против часовой стрелки, против солнца? Он вспомнил, что так это называла Мелизанда, когда привела его сюда.

Шестая. Факел уже начал мигать, он вытащил из сумки другой и зажег от первого, а тот бросил на землю у входа в боковой туннель, оставив его гореть и дымиться, от дыма у него запершило в горле. Он знал дорогу, но даже при этом было полезно оставлять заметки тут, в царстве вечной ночи. В шахте были глубокие залы. В одном, дальнем, на стенах были странные рисунки несуществующих животных, изображенных с поразительной живостью, как будто они могли спрыгнуть со стены и убежать в любой момент. Иногда – редко – он проходил весь путь до потрохов земли, просто чтобы посмотреть на них.

Новый факел горел теплым светом природного огня, а белые стены теперь стали розоватыми, как и грубоватый рисунок на сюжет Благовещения в конце этого коридора. Ракоши не знал, чья рука создала рисунки, встречавшиеся в разных местах каменоломни – большинство были на религиозную тему, немногие подчеркнуто нет, – но все были полезными. В стене возле Благовещения было железное кольцо, и он вставил туда факел.

Повернись спиной к Благовещению, потом три шага… Он топнул ногой, вслушиваясь в слабое эхо, и нашел его. В сумке он принес совок и через считаные минуты откопал лист олова, закрывавший его тайник.

Тайник был квадратный, три фута шириной и три глубиной – всякий раз, глядя на этот совершенный куб, Ракоши испытывал удовлетворение, потому что любой алхимик был заодно и нумерологом. Тайник был обшит досками и заполнен наполовину, лежавшие там вещи были завернуты в мешковину или полотно, все они были такие, которые не понесешь открыто по улицам. Ему пришлось немного повозиться, развертывая и завертывая упаковку, пока он искал то, что ему нужно. Мадам Фабьен выставила жесткие, но справедливые условия: по двести экю в месяц сроком на четыре месяца за гарантированное эксклюзивное пользование услугами Мадлен.

Четырех месяцев наверняка хватит, размышлял он, нащупывая сквозь ткань круглые предметы. Вообще, он думал, что и одной ночи будет достаточно, но его мужская гордость отступала перед благоразумием ученого. И если даже… всегда существует шанс раннего выкидыша; он хотел быть уверенным, что ребенок будет, прежде чем выполнять новые эксперименты с пространством между временами. Если он будет знать, что часть его самого – кто-то с его странными способностями – останется, просто на всякий случай, в этом времени…

Он мог чувствовать это тут, где-то в давящей тьме за его спиной. Он понимал, что сейчас не мог это слышать; оно безмолвствовало, кроме дней солнцестояния и равноденствия, когда ты действительно входил в него… но он ощущал звук его своими костями, и поэтому его руки дрожали, когда он возился с тряпьем.

Блеск серебра, золота. Он выбрал две золотые табакерки, филигранное ожерелье и – после некоторых колебаний – маленький серебряный поднос. «Почему пустота не воздействует на металл?» – удивился он в тысячный раз. Действительно, если с тобой золото или серебро, тебе легче путешествовать во времени – или, по крайней мере, ему так казалось. Мелизанда говорила ему, что это так. Но драгоценные камни всегда разрушались в пути сквозь время, хотя и давали максимальный контроль и защиту.

Отчасти это было понятно; все знали, что самоцветы обладают специфической вибрацией, которая соотносится с небесными сферами, а сами сферы, конечно, влияют на землю. Как наверху, так и внизу. Но все же он не понимал, как вибрации влияли на пространство, портал… на это. Мысли об этом вызвали в нем желание, потребность потрогать их, убедить самого себя, и он отложил в сторону свертки, стал рыть в левом углу тайника, где, если нажать на определенную шляпку гвоздя, одна доска отделялась и плавно поворачивалась на шпинделях. Он сунул руку в темную щель, нащупал маленький замшевый мешочек, и, как только прикоснулся к нему, чувство неуверенности немедленно рассеялось.

Он развязал мешочек и высыпал на ладонь его разноцветное содержимое, сверкавшее в темной тени: яркую белизну бриллиантов, лавандовые и фиолетовые аметисты, золотое сияние топазов и цитринов. Достаточно?

Достаточно, чтобы перенестись назад, – это точно. Достаточно, чтобы с некоторой точностью управлять собой, выбрать, насколько далеко он окажется. Но достаточно ли, чтобы перенестись вперед?

Он взвесил на ладони сверкающую пригоршню и осторожно высыпал их назад. Нет, еще не пора. Но у него пока было время на поиски; он никуда не собирался как минимум четыре месяца. Пока он не убедится, что у Мадлен все хорошо и что она носит в своем чреве его ребенка.

– Джоан, – Майкл взял ее за локоть, удерживая, чтобы она не выпрыгнула из кареты. – Вы уверены? Ну, если вы не вполне чувствуете себя готовой, оставайтесь в моем доме, пока не…

– Я готова. – Она не глядела на него, а ее лицо было бледным, словно брусок свиного жира. – Пожалуйста, позвольте мне уйти.

Он с неохотой отпустил ее руку, но настоял, что пойдет с ней и позвонит в колокольчик у ворот, а там все объяснит привратнице. Но все это время он чувствовал, как она дрожала словно бланманже. Что это, страх или вполне понятные нервы? Он и сам чувствовал себя немного странно, ведь произошли такие перемены, начало новой жизни, так отличающейся от всего, что было прежде.

Привратница ушла за монахиней, отвечающей за новициаток, новеньких, и оставила их в маленьком дворике возле ворот. Оттуда он видел освещенный солнцем двор с аркадой вдоль дальней стороны, а справа обширный сад и огород. Слева высилось здание больницы, которую содержал орден, а за ним другие монастырские постройки. Место красивое, подумал он, надеясь, что ее страхи рассеятся при виде такого благолепия.

Она всхлипнула. Он встревожился, увидев, что по ее щекам текло что-то, похожее на слезы.

– Джоан, – тихо сказал он и протянул ей свой свежий носовой платок. – Не бойтесь. Если я вам понадоблюсь, пошлите за мной в любое время, и я приеду. И насчет писем я говорил серьезно.

Он хотел добавить что-то еще, но тут вернулась привратница с сестрой Евстасией, которая встретила Джоан с материнской добротой. Кажется, это утешило девушку, потому что она всхлипнула, выпрямилась и, сунув руку в карман, вынула маленький, сложенный квадратик, очевидно, заботливо сохраненный во время поездки.

– J’ai une lettre,[33] – сказала она на неуверенном французском. – Pour Madame le… pour… мать-настоятельница? – еле слышно сказала она. – Мать Хильдегарда?

– Oui?[34] – Сестра Евстасия взяла записку с такой же бережностью, с какой она была отдана.

– Это от… нее, – сказала Джоан Майклу. У нее иссяк запас французских слов. Она по-прежнему не смотрела на него. – От папиной… э-э… жены. Ну, вы знаете. Клэр.

– Господи Иисусе! – выпалил Майкл, заставив привратницу и сестру Евстасию с укором посмотреть на него.

– Она сказала, что была подругой матери Хильдегарды. И если она еще жива… – Она бросила взгляд на сестру Евстасию, вероятно, понимавшую ее слова.

– О, мать Хильдегарда, конечно, жива, – заверила она Джоан по-английски. – И ей, несомненно, будет интересно поговорить с вами. – Она сунула записку в свой вместительный карман и протянула руку. – Итак, моя дорогая девочка, если вы готовы…

– Je suis prêt,[35] – ответила Джоан дрожащим голосом, но с достоинством. Так Джоан Маккимми из Балриггана вошла в ворота монастыря Ангелов, сжимая в кулаке чистый носовой платок Майкла Мюррея и ощущая запах душистого мыла его умершей жены.

Майкл отпустил карету и беспокойно бродил по городу. Ему не хотелось возвращаться домой. Он надеялся, что монахини будут добры к Джоан, надеялся, что она приняла верное решение.

Конечно, утешал он себя, какое-то время она еще не будет монахиней. Он не знал, сколько проходило времени от поступления в монастырь до пострига в монахини, когда произносился обет бедности, целомудрия и послушания, но уж не меньше нескольких лет. У нее еще будет время убедиться, что она хочет этого. И она была, по крайней мере, в безопасном месте. Взгляд, полный ужаса и огорчения, который она бросила через ворота монастыря, все еще преследовал его. Он шел к реке, где вечерний свет отражался в воде словно в бронзовом зеркале. Рыбаки устали, дневные крики затихли. При таком освещении отражение лодок, скользивших домой, казалось более реальным, чем сами лодки.

Он удивился тому письму и гадал, имело ли оно какое-то отношение к огорченному состоянию Джоан. Он и не знал, что жена его дяди была как-то связана с монастырем Ангелов – хотя теперь он порылся в памяти и вспомнил, как Джаред упоминал, что дядя Джейми недолго, еще до Восстания, работал в Париже в винной торговле. Он предположил, что Клэр тогда, возможно, и познакомилась с матерью Хильдегардой… но все это было еще до его рождения.

При мысли о Клэр он ощутил странное тепло; вообще-то он не мог думать о ней как о своей тетке, хотя она была ею. Он провел с ней в Лаллиброхе не так много времени – но не мог забыть тот момент, когда она встретила его в дверях, одна. Кратко поздоровалась и, повинуясь импульсу, обняла. И он мгновенно почувствовал облегчение, словно она сняла тяжесть с его сердца. Или, может, вскрыла нарыв в его душе, как могла вскрыть на его заднице.

При мысли об этом он невольно улыбнулся. Он не знал, кто она – в Лаллиброхе кто-то считал ее ведьмой, а кто-то ангелом, но в большинстве мнения осторожно склонялись к определениям «фейри» – «фея», поскольку Старый народец был опасным, и все старались не говорить о нем слишком много, – но она ему нравилась. Отцу и Молодому Йену тоже, а это много значило. И дяде Джейми, конечно, – хотя все говорили, что дядя Джейми околдован. Майкл усмехнулся. Эге, если любить собственную жену было следствием колдовства.

Если бы кто-нибудь за пределами их семьи знал, что она им говорила… Он прогнал эту мысль. Этого он не мог забыть, но думать не хотел. Про кровь, текущую по сточным канавам Парижа. Он невольно посмотрел вниз, но канавы были полны обычным ассортиментом отбросов, дохлыми крысами и кусками пищи, слишком испорченными, чтобы на них позарились даже уличные попрошайки.

Он шел, медленно пробираясь по многолюдным улицам, мимо Нотр-Дама и Тюильри. Если он много ходил, то иногда ему удавалось заснуть без дюжины бокалов вина.

Он вздохнул и, работая локтями, пробрался сквозь группу бродячих музыкантов, толпившихся у таверны, потом повернул к рю Тремулен. В иные дни его голова была похожа на тропу среди ежевики: колючки впивались в него, куда бы он ни повернул, и невозможно было выбраться из зарослей.

Париж – небольшой город, но сложный, в нем есть места, где всегда можно погулять. Майкл пересек площадь Согласия, думая о том, что говорила им Клэр, и мысленно видя высокую тень от ужасной машины.

Джоан обедала рядом с матерью Хильдегардой, такой древней и святой, что девушка боялась даже дышать слишком сильно, а то вдруг преподобная мать-настоятельница рассыплется на крошки словно черствый круассан и душа ее полетит на небо прямо у нее на глазах. Впрочем, мать Хильдегарда невероятно обрадовалась письму, которое привезла Джоан, у нее даже слегка порозовело лицо.

– От моей… э-э… – Святые Марфа, Мария и Лазарь, как по-французски «мачеха»? – Э-э… жена моего… – Не знала она и как перевести «отчим»! – Жена моего отца, – нерешительно закончила она.

– Ты дочка моей милой подруги Клэр! – воскликнула монахиня. – И как она поживает?

– Бонни, э-э… то есть bon, когда я видела ее в последний раз, – ответила Джоан и потом попыталась что-то объяснить, но вокруг нее все говорили очень быстро по-французски, и она замолчала и взяла бокал вина, который предложила ей мать Хильдегарда. Так она станет пьяницей задолго до того, как примет постриг, подумала она и, пытаясь спрятать свое покрасневшее лицо, нагнулась и погладила крошечную собачку настоятельницы, пушистое, добродушное существо цвета жженого сахара по кличке Бутон.

Благодаря то ли вину, то ли доброте настоятельницы она немного успокоилась. Мать Хильдегарда приветствовала ее в общине и в конце трапезы поцеловала в лоб, а потом отправила с сестрой Евстасией осматривать монастырь.

И вот она лежала на узкой кровати в дортуаре, слушая дыхание дюжины других новициаток. Ей казалось, что она в коровнике – такой же теплый, влажный воздух, только без запаха навоза. Ее глаза наполнились слезами, когда внезапно и живо ей представился их каменный коровник в Балриггане. Но она прогнала слезы и плотно сжала губы. Несколько девушек тихонько рыдали, тоскуя по дому и семье, но она не хотела быть такой, как они. Она была старше многих из них – некоторым было не больше четырнадцати, – и она обещала Господу, что будет держаться.

День прошел неплохо. Сестра Евстасия была очень добра. Она провела ее и парочку других новеньких по территории монастыря, показала большой сад с лекарственными травами, фруктами и овощами для кухни, храм, где шесть раз в день служили молебны плюс мессу по утрам, хлевы и кухни, где они будут поочередно работать, и большую больницу Ангелов – главное место трудов в монастыре. Они видели больницу только снаружи, внутрь они пойдут завтра, когда сестра Мари-Амадеус объяснит им их обязанности.

Это было нелегко, конечно, – все-таки она понимала только половину того, что ей говорили люди, и была уверена по выражению их лиц, что они понимали еще меньше из того, что она пыталась им сказать, – но замечательно. Ей нравились духовная дисциплина, часы молитвы с ощущением покоя и единения, которое нисходило на сестер, когда они вместе пели и молились. Нравились строгая красота храма, потрясающая элегантностью, тяжелые линии гранита и грация резьбы по дереву, легкий запах ладана в воздухе, словно дыхание ангелов.

Новициатки молились вместе со всеми, только не пели. Их будут учить музыке – как чудесно! В юности мать Хильдегарда была, по слухам, знаменитой музыкантшей и считала музыку одной из самых важных форм молитвы.

Мысль о новых вещах, которые она увидела, и о тех, что еще предстояло увидеть, отвлекли ее – чуточку – от воспоминаний о голосе матери, о ветре с пустоши, о… Она торопливо прогнала такие мысли и взяла в руки новые четки, тяжелые, с гладкими деревянными бусинами, приятные на ощупь и успокаивающие.

Самое главное, тут был покой. Она совсем не слышала голоса, не видела ничего странного или тревожащего. Она была не настолько дурочкой, чтобы поверить, что она избавилась от своего опасного дара, но, по крайней мере, тут ей могли помочь, если… когда… все это вернется.

И по крайней мере, она уже знала достаточно латынь, чтобы правильно произносить святые молитвы. Ее тут научили.

– Ave, Maria, – прошептала она, – gratia plena, Dominus tecum,[36] – и закрыла глаза. Тоска по дому затихла, когда четки медленно и бесшумно заскользили под ее пальцами.

На следующий день

Майкл Мюррей стоял в проходе винного склада, страдая от жестокого похмелья. Он проснулся с ужасной мигренью, потому что выпил накануне много всего на пустой желудок, и хотя головная боль уже отступила и лишь слабо пульсировала в затылке, ему все равно казалось, будто его растоптали и бросили умирать. Его кузен Джаред, владелец «Фрэзер et Cie», поглядел на него холодным взглядом бывалого человека, покачал головой, вздохнул, но ничего не сказал, лишь забрал список из его бесчувственных пальцев и стал считать сам.

Лучше бы уж Джаред упрекнул его. Все жалели его, ходили вокруг него на цыпочках. И словно мокрая повязка на рану, их забота лишь растравляла боль от потери Лили. Появление Леонии тоже не помогало – да, она была очень похожа на Лили внешне, но по характеру совсем другая. Она говорила, что они должны поддерживать и утешать друг друга, что она будет часто приезжать в его дом. А ему на самом деле хотелось, чтобы она просто исчезла, хотя он и стыдился такой мысли.

– Как там маленькая монахиня? – Голос Джареда, как всегда, сухой и деловитый, вырвал его из терзающих и туманных мыслей. – Ты проводил ее в монастырь? Все нормально?

– Угу. Ну… угу. Более-менее. – Майкл выдавил из себя слабую улыбку. Этим утром ему не слишком хотелось думать и о сестре Грегори.

– Что ты дал ей с собой? – Джаред протянул список Умберто, итальянцу, отвечавшему за этот склад, и пристально посмотрел на Майкла. – Надеюсь, не новую риоху, которая у тебя не пошла?

– А-а… нет. – Майкл старался сфокусировать внимание. У него кружилась голова от фруктовых испарений из бочек, в которых зрело вино. – Я пил мозель. В основном. И чуточку ромового пунша.

– О, понятно. – Старческие губы Джареда скривились. – Разве я не говорил тебе, чтоб ты не мешал вино с ромом?

– Ну, говорил раз двести, не больше. – Джаред шел по узкому проходу, и Майкл волей-неволей поспевал за ним. По обе стороны от них громоздились до потолка бочки.

– Ром – демон. А виски – виртуозное утешение, – изрек Джаред, останавливаясь возле стеллажа с небольшими черными бочонками. – Если виски хорошо сделано, оно никогда тебя не подведет. Кстати… – он постучал по донышку одного бочонка, и он издал резонирующий и глубокий звук «туннк», говоривший, что бочонок полон, – что это? Он прибыл из доков сегодня утром.

– О, ай… – Майкл подавил отрыжку и болезненно улыбнулся. – Это, кузен, uisge baugh, в память о моем отце. Йен Аластер Роберт Маклеод Мюррей и дядя Джейми сделали его зимой. Они решили, что тебе понравится маленький бочонок для твоего персонального употребления.

Джаред поднял брови и бросил искоса быстрый взгляд на Майкла. Потом повернулся и посмотрел на бочонок, нагнулся и понюхал паз между крышкой и клепками.

– Я пробовал, – заверил его Майкл. – Не думаю, что ты отравишься. Но, пожалуй, его не мешает выдержать пару годков.

Джаред издал странный звук горлом, а его рука нежно погладила выпуклый бок бочонка. Так он постоял пару мгновений, словно молился, потом внезапно повернулся и обнял Майкла. Он хрипло дышал, охваченный горем. Он был на годы старше, чем отец Майкла и дядя Джейми, и знал обоих всю их жизнь.

– Мне жалко твоего отца, парень, – буркнул он и отпустил Майкла, похлопав его по плечу. Посмотрел на бочонок и горько вздохнул. – Скажу тебе, что виски получится отменное. – Он замолк, медленно дыша, потом кивнул, словно принял какое-то решение.

– Я тут вот что придумал, a charaid, дружище. После того как ты уехал в Шотландию, я все думал и прикидывал, и теперь, когда у нас родственница в монастыре, так сказать… Пойдем со мной в контору, и я расскажу тебе.

На улице было холодно, но в мастерской ювелира уютно, словно в чреве матери: фарфоровая печь пульсировала от жара, на стенах висели вязаные шерстяные драпировки. Ракоши поскорее развязал шерстяной шарф. Нельзя потеть в помещении: пот охлаждал, но когда ты снова выходил на улицу, то сразу понимал, что в лучшем случае у тебя будет грипп, а в худшем плеврит или пневмония.

Сам Розенвальд был в комфортной рубашке и сюртуке, но даже без парика – его голый череп согревал лиловый тюрбан. Короткие пальцы ювелира гладили изгибы подноса из восьми лепестков, перевернули его – и замерли. Ракоши почувствовал спиной холодок опасности и принял непринужденный, уверенный в себе вид.

– Могу я вас спросить, месье, откуда у вас эта вещь? – Розенвальд поднял на него глаза, но на лице старого ювелира не было и следа обвинения – только осторожный восторг.

– Наследство, – ответил Ракоши с серьезным и невинным видом. – Мне оставила его старая тетка – и еще несколько других вещиц. А что, поднос стоит больше, чем серебро, из которого он сделан?

Ювелир раскрыл рот, потом закрыл и посмотрел на Ракоши. «Интересно, честный ли он? – с интересом подумал Ракоши. – Он уже сказал мне, что это нечто особенное. Объяснит ли он мне почему, в надежде получить и другие предметы? Или солжет, чтобы купить поднос подешевле?» У Розенвальда была хорошая репутация, но ведь он еврей.

– Поль де Ламери, – с пиететом пояснил Розенвальд, проведя указательным пальцем по авторскому клейму. – Это изделие Поля де Ламери.

По позвоночнику Ракоши пробежал ужас. Merde![37] Он принес на продажу не ту вещь!

– Правда? – спросил он, изображая любопытство. – Это что-то означает?

«Это означает, что я идиот», – подумал он и был уже готов выхватить у ювелира поднос и убежать. Но старик унес его под лампу, чтобы рассмотреть внимательнее.

– Де Ламери был одним из лучших ювелиров, работавших в Лондоне – возможно, и в мире, – пробормотал Розенвальд, словно говорил сам с собой.

– В самом деле? – вежливо отозвался Ракоши. Он все-таки вспотел. Nom d’une pipe! Черт побери! Впрочем, постой – Розенвальд сказал «был». Значит, де Ламери умер, слава те господи! Возможно, герцог Сандрингем, у которого я украл поднос, тоже умер? И он с облегчением перевел дух.

Он никогда не продавал что-либо приметное в течение ста лет после его приобретения – таков был его принцип. Он выиграл другой поднос в карты у богатого купца в Нидерландах в 1630 году, а этот украл в 1745 году – слишком недавно, чтобы не волноваться. И все же…

Его размышления прервал звон серебряного колокольчика над дверью: вошел молодой мужчина и снял шляпу, обнажив темно-рыжие волосы. Одет он был à la mode и обратился к ювелиру на превосходном французском с парижским акцентом, но на француза он не был похож. Длинноносый, с чуть раскосыми глазами. Лицо казалось знакомым, но все же Ракоши был уверен, что никогда прежде не видел этого человека.

– Пожалуйста, сэр, продолжайте, – сказал с вежливым поклоном молодой человек. – Я не хотел вас прерывать.

– Нет-нет, – ответил Ракоши, шагнув вперед, и показал мужчине на стойку ювелира! – Мы с месье Розенвальдом просто обсуждали стоимость этой вещицы. Мне еще надо подумать. – Он протянул руку и схватил поднос, почувствовав себя немного лучше. Он колебался: если он решит, что продавать поднос слишком рискованно, то сможет спокойно уйти, пока Розенвальд будет заниматься с рыжеволосым мужчиной.

Казалось, еврей удивился, но после секундного замешательства кивнул и повернулся к молодому человеку, который представился как Майкл Мюррей, виноторговец, партнер в «Фрэзер et Cie».

– Я полагаю, что вы знакомы с моим кузеном Джаредом Фрэзером?

Круглое лицо Розенвальда немедленно просияло.

– О, разумеется, сэр! Человек с самым изысканным вкусом и острым глазом. Я сделал по его заказу кувшин для вина с мотивом из подсолнухов, еще и года не прошло!

– Я знаю, – улыбнулся молодой человек; от улыбки его глаза прищурились, а на щеках появились морщинки, и в мозгу Ракоши снова зазвенел колокольчик узнавания. Но услышанное имя ничего ему не говорило – только лицо, да и то смутно. – У моего дяди есть еще один заказ, если вы не возражаете.

– Я никогда не отказываюсь от честной работы, месье. – Судя по удовольствию на румяном лице ювелира, честная работа, да еще хорошо оплаченная, его вполне устраивала.

– Что ж, тогда – позвольте? – Молодой человек вынул из кармана сложенный лист бумаги, но при этом посмотрел на Ракоши, вопросительно подняв брови. Ракоши кивнул ему, чтобы тот продолжал, а сам стал разглядывать музыкальный ящик, стоявший в комнате – массивный предмет величиной с коровью голову, украшенный почти обнаженной нимфой, одетой в легчайшую золотую тунику и танцующую на грибах и цветах в компании с большой лягушкой.

– Потир,[38] – объяснял Мюррей, положив бумагу на стойку. Краем глаза Ракоши увидел на нем список имен. – Это дар в храм монастыря Ангелов в память о моем покойном отце. Моя молодая кузина только что ушла в этот монастырь, – сообщил он. – Поэтому месье Фрэзер счел это место самым подходящим.

– Превосходный выбор. – Розенвальд взял список. – И вы хотите, чтобы на потире были написаны все эти имена?

– Да, если вы сможете.

– Месье! – Розенвальд обиженно всплеснул руками, ведь была задета его профессиональная честь. – Это дети вашего отца?

– Да, в самом низу. – Мюррей склонился над стойкой и, водя пальцем по строчкам, медленно и внятно прочел иностранные имена. – Наверху имена моих родителей: Йен Аластер Роберт Маклеод Мюррей и Джанет Флора Арабелла Фрэзер Мюррей. А теперь я – то есть мы – хотим вставить еще эти два имени: Джеймс Александер Малкольм Маккензи Фрэзер и Клэр Элизабет Бошан Фрэзер. Это мои дядя и тетя. Дядя был очень дружен с моим отцом, – пояснил он. – Почти как брат.

Он продолжал говорить что-то еще, но Ракоши не слушал. Он схватился за край стойки, в глазах у него все замелькало, даже показалось, что нимфа усмехнулась ему.

Клэр Фрэзер. Так звали ту женщину, а ее муж, Джеймс, был родом из Шотландии. Так вот кого напомнил ему этот молодой мужчина, хотя тот был не таким видным, как… Но La Dame Blanche![39] Это была она, точно она.

И в следующее мгновение ювелир подтвердил это, резко отпрянув от листа с именами, словно одно из них могло выпрыгнуть из строки и укусить его.

– Это имя… принадлежит вашей тетке? А она и ваш дядя жили когда-нибудь в Париже?

– Да, – ответил Мюррей, слегка удивившись. – Может, лет тридцать назад – но совсем недолго. Вы знали ее?

– Э-э, не скажу, что я был лично знаком, – ответил Розенвальд с хитрой улыбкой. – Но она была… известна в городе. Люди называли ее La Dame Blanche.

Мюррей заморгал, явно удивленный.

– Правда? – Он выглядел скорее огорченным.

– Да, но это было очень давно, – поспешно проговорил Розенвальд, явно подумав, что сказал лишнее. Он махнул рукой на заднюю комнату: – Минуточку, месье. Вообще-то, у меня уже есть потир, не желаете ли взглянуть? И еще дискос.[40] Если вы возьмете обе вещи, мы можем договориться о скидке. Они делались для клиента, который неожиданно скончался, я тогда еще не успел закончить потир, так что там почти нет декора – много места для имен. Может, мы напишем хм… ваших дядю и тетю на дискосе?

Мюррей кивнул, заинтересовавшись, и, следуя жесту Розенвальда, обогнул стойку и прошел за стариком в заднюю комнату. Ракоши сунул поднос из восьми лепестков под мышку и тихо вышел. В его голове роились бесчисленные вопросы.

Джаред поглядел на Майкла, покачал головой и склонился над своей тарелкой.

– Я не пьян! – выпалил Майкл и опустил пылающее лицо. Но даже так он чувствовал, как глаза кузена сверлили его макушку.

– Сейчас нет. – Голос Джареда звучал спокойно, почти ласково, в нем не слышалось обвинений. – Но ты напился накануне. Ты не прикоснулся к обеду, да и лицо у тебя будто испорченный воск.

– Я… – Слова застряли в его глотке. Угри под чесночным соусом. Запах от этого кушанья. Он вскочил со стула, не зная, то ли его стошнит, то ли из его глаз хлынут слезы.

– У меня нет аппетита, кузен, – с трудом проговорил он и отвернулся. – Прости.

Он хотел уйти, но колебался слишком долго, ему не хотелось подниматься в спальню, где больше нет Лили, но и не хотелось выбегать на улицу, чтобы не показаться вздорным. Джаред встал и с решительным видом подошел к нему.

– Я и сам не слишком голоден, a charaid, дружище, – сказал Джаред, взяв его под руку. – Пойдем, посиди со мной немного, выпьешь. Это успокоит твою душу.

Ему не очень хотелось, но больше он ничего не мог придумать и через несколько минут уже сидел перед душистым огнем, в котором потрескивали поленья из старых яблонь, с бокалом отцовского виски, и тепло от обеих приятностей растворяло стеснение в его груди и глотке. Он понимал, что это не лечило его горе, но зато позволяло ему дышать.

– Хорошая штука, – сказал Джаред, осторожно, но одобрительно нюхая виски. – Даже в таком виде, без выдержки. А уж через пару лет вообще будет чудо.

– Угу. Дядя Джейми знает в этом толк. Он сказал, что много раз делал виски в Америке.

Джаред засмеялся.

– Твой дядя Джейми всегда знает свое дело, – сказал он. – Вот только это знание не спасает его от неприятностей. – Он поерзал, устраиваясь поудобнее в своем старом кожаном кресле. – Если бы не восстание, он скорее всего остался бы тут, со мной. Да-а… – Старик вздохнул с сожалением и поднял свой бокал, рассматривая его содержимое. Жидкость все еще была почти такая же светлая, как вода – ее выдерживали лишь несколько месяцев, – но у нее был чуть вязкий вид хорошего, крепкого спирта, словно она могла ненароком выползти из бокала.

– Если бы он остался, тогда меня, думаю, тут бы не было, – сухо заметил Майкл.

Джаред удивленно посмотрел на него.

– Ох! Я вовсе не имел в виду, что ты плохая замена для Джейми, парень. – Он лукаво улыбнулся, и у него увлажнились глаза. – Вовсе нет. Ты самое лучшее, что у меня было. Ты и милая малышка Лили и… – Он кашлянул. – Я… ну, я не могу сказать что-либо, что может помочь, ясное дело. Но… так будет не всегда.

– Не всегда? – уныло пробормотал Майкл. – Что ж, посмотрим. – Между ними повисло молчание, нарушавшееся только шипением и потрескиванием огня. Упоминание Лили было для него болезненным, словно когти совы впивались в его грудную клетку, и он сделал большой глоток виски, чтобы заглушить боль. Может, Джаред был прав, посоветовав ему именно виски. Оно помогало, но недостаточно. И его действие длилось недолго. Он устал просыпаться с горем и головной болью.

Прогнав мысли о Лили, он заставил себя переключиться на дядю Джейми. Он тоже потерял жену, и это, судя по всему, что Майкл видел потом, разорвало пополам его душу. Потом она вернулась к нему, и он преобразился. Но в промежутке… он выдержал. Он нашел способ выжить.

Мысль о тете Клэр принесла ему легкое утешение: сейчас он старался не думать о том, что она сказала семье, кем была и где пропадала те двадцать лет, когда исчезла. Братья и сестры говорили потом между собой об этом. Молодой Джейми и Китти не поверили ни одному слову, Мэгги и Дженет сомневались – но Молодой Йен верил всему, и это много значило для Майкла. А она глядела на него – прямо на него, – когда рассказывала, что случится в Париже. И сейчас, вспоминая, он испытывал такой же легкий трепет ужаса. «Террор. Вот как это будет называться и вот что будет. Людей будут арестовывать без вины и обезглавливать на площади Согласия. Улицы обагрятся кровью, и никто – никто – не будет в безопасности».

Он взглянул на кузена. Джаред был старый человек, но все еще достаточно крепкий. Майкл понимал, что он ни за что не сможет убедить Джареда покинуть Париж и продать свой бизнес. Но пока еще остается какое-то время – если тетя Клэр была права. Не нужно сейчас об этом думать. Но она, кажется, так уверенно, словно ясновидящая, говорила обо всем, словно смотрела на все случившееся уже из более позднего, безопасного времени.

И все же она вернулась из того безопасного времени, чтобы снова быть с дядей Джейми.

Тут его посетила безумная фантазия, что Лили не умерла, а лишь улетела в далекое время. Он не мог ее видеть, прикасаться к ней, но знал, что она жива и что-то делает… может, именно такая вера, уверенность и помогли дяде Джейми держаться. Он с трудом сглотнул.

– Джаред, – сказал он, прочистив глотку. – Что ты думаешь о тете Клэр? Когда она жила тут?

Джаред удивился, но опустил бокал на колено и в раздумье выпятил губы.

– Она была красавицей, скажу я тебе, – ответил он. – Очень красивая. А язык как бритва, если она выступала против чего-то. И она умела убеждать. – Он кивнул дважды, словно что-то вспоминая, и внезапно усмехнулся. – Здорово умела убеждать!

– Правда? Ювелир – ну, Розенвальд, ты знаешь – упомянул о ней, когда я пришел заказать потир, и он увидел ее имя на листе бумаги. Он назвал ее La Dame Blanche. – Последняя фраза звучала не как вопрос, но он все же слегка добавил вопросительную интонацию, и Джаред кивнул, а легкая улыбка превратилась в широкую ухмылку.

– О, угу, я помню! Так назвал ее Джейми. Она временами оказывалась без него в опасных местах – ты сам знаешь, какие бывают негодяи и что могло случиться, – и он пустил слух, что она La Dame Blanche. Ты знаешь ведь про Белую Леди, да?

Майкл торопливо перекрестился, Джаред последовал его примеру и кивнул:

– Угу, вот так. Чтобы какой-нибудь мерзавец, задумавший нехорошее, дважды подумал. Белая Леди может лишить зрения или сделать пустой мошонку, да и еще много чего, если захочет. И я буду последним, кто скажет, что Клэр Фрэзер не могла бы это сделать, если бы захотела. – Джаред, задумавшись, поднес к губам бокал, сделал слишком большой глоток и закашлялся, прыснув каплями мемориального виски на пол.

Майкл засмеялся, к собственному ужасу.

Джаред вытер губы, все еще откашливаясь, потом выпрямился и поднял бокал, где еще осталось немного.

– За твоего отца. Slainte mhath! Будем здоровы!

– Slainte! Будем! – эхом отозвался Майкл и допил остаток. Потом решительно поставил пустой бокал и встал. Сегодня он больше не будет пить.

– Oidhche mhath, mo brathair-athar no mathar. Доброй ночи, кузен!

– Доброй ночи, парень, – сказал Джаред. Дрова в камине уже догорали, но все еще отбрасывали теплый, красноватый свет на лицо старика. – До свидания.

На следующий вечер

Майкл несколько раз ронял ключ, прежде чем наконец сумел повернуть его в старинном замке. Он не был пьян, после ужина с бокалом вина он больше не выпил ни капли. Вместо этого он прогулялся по всему городу в обществе лишь своих собственных мыслей. Все его тело дрожало от усталости, но зато он был уверен, что сможет заснуть. По его приказу Жан-Батист не закрыл дверь на засов, но один из лакеев растянулся на кушетке в вестибюле и храпел. Майкл слабо улыбнулся.

– Закрой дверь на засов и ступай к себе, Альфонс, – прошептал он, наклонившись, и потряс парня за плечо. Лакей пошевелился и всхрапнул, но Майкл не стал ждать, когда тот проснется. На лестничной площадке горела крошечная масляная лампа, круглый стеклянный шар в ярких красках Мурано. Лампа стояла там уже много лет, с первого дня, когда он приехал из Шотландии к Джареду, ее вид успокоил его, и он устремил свое усталое тело к широкой, темной лестнице.

По ночам, как это водится во всех старых домах, их дом потрескивал и разговаривал сам с собой. Хотя сегодня он молчал: тяжелая крыша с медными швами остыла, массивные стропила уснули.

Майкл снял с себя одежду и голый забрался в постель. Кружилась голова. Несмотря на усталость, его тело пульсировало, ноги дергались как у насаженной на вертел лягушки. Наконец он расслабился и нырнул в кипящий котел ожидавших его сновидений.

Конечно, она была там. Смеялась, играла со своей смешной собачкой. Гладила его по лицу, шее, ладонью, полной желания, прижималась всем телом ближе и ближе. Потом они оказались в постели, холодный ветер шевелил легкие занавески, слишком холодный, он замерз, но потом ее тепло приблизилось, прижалось к нему. Он страшно хотел ее, но одновременно боялся. Она была ужасно знакомой и ужасно чужой – и такая смесь вызывала в нем восторг.

Он потянулся к ней, но понял, что не мог поднять руку, не мог пошевелиться. И все-таки она была рядом, медленно извиваясь от желания, жадная и соблазнительная. Как водится в снах, он был одновременно перед ней, за ней, дотрагивался до нее и смотрел издали. Отсвет свечи на обнаженной груди, тени на пышных ягодицах, на откинутой белой простыне, одна нога, округлая и крепкая, выдвинулась вперед, мягко раздвинув его ноги. Мягко и требовательно.

Она свернулась за его спиной, целовала затылок, шею, и он потянулся, желая потрогать ее, но руки были тяжелые, неловкие, они беспомощно скользили по ней. Зато ее руки были решительные, более чем решительные – она взяла его за член и ласкала его. Ее рука работала быстро и жестко. Он брыкался, выгибал спину и внезапно освободился из трясины сна. Она ослабила хватку, пыталась отодвинуться, но он накрыл своей рукой ее руку и с радостной свирепостью быстро двигал их вверх и вниз, исходя конвульсиями, выбрасывая горячие, густые струи на свой живот, на сцепленные пальцы.

Она фыркнула от отвращения, он открыл глаза и увидел жуткую, как у горгульи, пасть, полную крошечных, острых зубов, и пару огромных выпученных глаз. Он взвизгнул.

Мопс соскочил на пол и стал с истеричным лаем носиться по комнате. За ним лежало чье-то тело. Майкл соскочил с кровати, запутался во влажных, липких простынях, споткнулся и в панике упал.

– Господи, господи, господи!

Стоя на коленях, он задыхался, тер ладонями лицо, тряс головой. И никак не мог понять, что все это значило. Не мог.

– Лили, – причитал он. – Лили!

Но заливавшаяся слезами женщина в его постели была не Лили. Он понял это и застонал от мучительного страдания новой потери.

– О, господи!

– Майкл, Майкл, пожалуйста, пожалуйста, прости меня!

– Ты… что… ради бога…

Леония бурно рыдала, протягивая к нему руки.

– Я не могла сдержаться. Я так одинока. Я так хотела тебя!

Плонплон перестал лаять и теперь подбежал к Майклу и нюхал его голую спину, обдавая ее взрывами горячего, влажного дыхания.

– Va-t’en! Уходи!

Песик попятился и снова залаял, выпучив глаза от обиды.

Не в силах найти слова, подходящие к ситуации, он схватил Плонплона и закутал его в простыню, чтобы не слышать его лая. Потом, пошатываясь, встал на ноги, все еще держа извивавшуюся собаку.

– Я… – начал он. – Ты… я имел в виду… о Господи Иисусе! – Он наклонился и осторожно поставил собачку на кровать. Плонплон мгновенно выпутался из простыни, бросился к Леонии и трепетно лизнул ее. Майкл уже думал о том, что надо отдать ей песика после смерти Лили, но почему-то это казалось ему предательством по отношению к прежней его хозяйке. При мысли об этом он был готов разрыдаться.

– Я не могу, – сказал он просто. – Никак не могу. Ты ступай спать, дева. Мы поговорим об этом позже, ладно?

Он вышел, осторожно ступая, словно очень пьяный, и осторожно закрыл за собой дверь. Прошел по коридору к главной лестнице и лишь там сообразил, что он голый. Он остановился там, ничего не соображая, и глядел, как меркли цвета муранской лампы с наступлением рассвета. Наконец его увидел Роберт и, прибежав, закутал в плащ и уложил в постель в одной из гостевых комнат.

Любимым игорным клубом Ракоши был «Золотой Петушок». Стена в главном салоне была покрыта гобеленом с изображением петуха. Вытканный золотой нитью, с распростертыми крыльями и распушенным горлом, он с триумфом кукарекал над разложенными перед ним выигрышными картами. Место было веселое, там встречались богатые торговцы и аристократы средней руки, а воздух был пряным от запахов свечного воска, пудры, парфюма и денег.

Ракоши собирался зайти в контору «Фрэзер et Cie», поговорить под каким-нибудь предлогом с Майклом Мюрреем и как-нибудь вывести разговор на тетку молодого человека. Впрочем, поразмыслив, решил, что это может насторожить Мюррея – и, не исключено, как-нибудь дойдет до женщины, если она где-то здесь, в Париже. А этого ему хотелось меньше всего.

Пожалуй, лучше было начать расспросы с более безопасного расстояния. Он узнал, что Мюррей время от времени появлялся в «Петушке», хотя сам он никогда не видел его там. Но если так говорят…

Прошло несколько вечеров с игрой, вином и беседами, прежде чем он познакомился с Шарлем Пепеном. Пепен был щеголем, безрассудным игроком и любителем поболтать. И выпить. Еще он был близким другом молодого виноторговца.

– О, та монахиня! – сказал он, когда Ракоши – после второй бутылки – упомянул, что слышал, будто у Мюррея есть молодая родственница, которая недавно ушла в монастырь. Пепен засмеялся, его красивое лицо зарделось.

– Я еще никогда не видел девицы, которая бы так не годилась в монахини – попка такая, что сам парижский архиепископ забудет про свои обеты, а ему уже восемьдесят шесть. Почти не говорит по-французски, бедняжка, – девица, не архиепископ. Впрочем, я бы и не стал вести с ней долгие беседы, если бы она была со мной, ну, вы понимаете… Она из Шотландии, ужасный акцент…

– Говорите, из Шотландии? – Ракоши задумчиво подержал в руке карту, потом положил ее. – Она кузина Мюррея – так, может, она дочь его дяди Джеймса?

Пепен за миг задумался.

– Я не очень… о да, точно! – Он весело рассмеялся и положил на стол свои проигравшие карты. – Господи. Да, она точно говорила имя отца – Джейми, так говорят шотландцы, значит, Джеймс.

Ракоши почувствовал, как по его спине пробежал холодок предвкушения. Да! Ощущение триумфа мгновенно сменилось потрясающим открытием. Девушка была дочерью La Dame Blanche.

– Понятно, – небрежно проговорил он. – Так, вы говорите, в какой монастырь ушла девушка?

К его удивлению, Пепен неожиданно пронзил его подозрительным взглядом:

– Зачем вам это надо знать?

Ракоши небрежно пожал плечами, а сам торопливо придумывал ответ.

– Пари, – сказал он с усмешкой. – Если она такая соблазнительная, как вы говорите… Я ставлю пятьсот луи, что затащу ее в постель, прежде чем она примет первый обет.

Пепен насмешливо фыркнул.

– О, да никогда! Она аппетитная, но не сознает этого. И она добродетельная, клянусь. И если вы думаете, что сумеете соблазнить ее в стенах монастыря…

Ракоши откинулся в кресле и показал на еще одну бутылку.

– В таком случае… что вы теряете?

На следующий день

Она почувствовала запах больницы задолго до того, как маленькая группа новициаток подошла к двери. Они шли по двое, скромно опустив глаза, но она не удержалась и бросила быстрый взгляд на трехэтажное здание, изначально дворец, который – по слухам – был отдан матери Хильдегарде ее отцом, как часть наследства, когда она посвятила себя церкви. Он стал монастырским домом и постепенно все больше и больше принимал больных, а монахини переселились в новый дом, построенный в парке.

Снаружи это был приятный старинный дом. Но запах болезни, мочи, кала и рвоты висел в нем как липкая завеса, и Джоан надеялась, что ее не стошнит, что она удержится. Маленькая послушница рядом с ней, сестра Милосердие Божие (которую все называли просто Мерси), была белее, чем ее вуаль, ее глаза были направлены на землю, но явно ничего не видели: она наступила на слизня и вскрикнула от ужаса, раздавив его сандалией.

Джоан поспешно отвела взгляд. Она никогда не научится смиренно опускать глаза, это точно. И не научится смирению в мыслях.

Ее обеспокоил и встревожил не вид пациентов. Она и прежде видела больных, и они тут не ждали от нее ничего, кроме мытья и кормления; с этим она справилась бы без труда. Она боялась увидеть тех, кому суждено скоро умереть – потому что в больнице наверняка будет много таких. И что тогда ей скажут голоса?

Однако голоса молчали. И через некоторое время она уже почти не нервничала. Она могла выполнять эту работу и фактически, к ее удивлению, даже наслаждалась своим умением облегчить чью-то боль, с радостью уделяла больным внимание – и если они смеялись над ее французским, то и пусть, зато они ненадолго забывали про боль и страх.

Были и такие, кто лежал под серым покровом смерти. Правда, их было совсем немного, и они пугали ее гораздо меньше, чем дома сынишка Вэйри Фрэзера или тот молодой самоубийца на судне. Может, дело было в смирении или во влиянии ангелов, в честь которых была названа больница, Джоан не знала, но обнаружила, что ей не страшно дотрагиваться до тех, кто, как она видела, скоро умрет, не страшно говорить с ними. Она замечала, что другие сестры и даже санитарки были ласковыми к таким людям, и ей пришло в голову, что тут не нужно провидческого дара, чтобы знать, что долго болевший человек, исхудавший так, что остались кожа да кости, не жилец на этом свете.

«Дотронься до него, – сказал тихий голос в ее голове. – Утешь его».

«Ладно», – вздохнула она. Как можно утешить такого больного, она не знала, но помыла его как можно ласковее и уговорила съесть несколько ложек каши. Потом она уложила его в постель, поправила ночную рубашку и тонкое одеяло.

– Спасибо, сестра, – сказал он и, взяв ее руку, поцеловал ее. – Спасибо за твои сладкие прикосновения.

В тот вечер она вернулась в дортуар задумавшись, но со странным ощущением, что она находится на пороге какого-то важного открытия.

В ту ночь

Ракоши лежал с закрытыми глазами, положив голову на грудь Мадлен, вдыхал запах ее тела и чувствовал между своих ладоней всю ее медленно пульсирующую световую сущность. Она была нежно-золотая, со светящимися голубыми венами, глубоко в груди под его ухом билось ее лазуритовое сердце, живой камень. И глубоко внутри была ее красная матка, раскрытая, нежная. Пристанище и помощь. Обещание.

Мелизанда когда-то показала ему основы сексуальной магии, и он прочел об этом с большим интересом в некоторых древних алхимических текстах. Впрочем, он никогда не применял ее на проститутках – и фактически не пытался и в этот раз. И все-таки это случилось. Он видел волшебство, медленно разворачивавшееся перед ним, под его руками.

Как странно, сонно думал он, глядя, как тонкие следы зеленой энергии распространялись по ее матке, медленно, но неуклонно. Раньше он думал, что это происходит мгновенно, что мужское семя прорастает в женщине, и все. Но все было не так. Теперь он увидел, что было два типа семени. У нее было одно, он ясно это чувствовал, бриллиантовое пятнышко света, сверкавшее словно пронзительное, крошечное солнце. Его собственное – маленькое, зеленое, простейшее – притягивалось к этому крошечному солнцу, готовое к жертвоприношению.

– Доволен, chéri? – прошептала она, гладя его волосы. – Тебе было хорошо со мной?

– Я невероятно счастлив, дорогая. – Он предпочел бы, чтобы она не раскрывала рот, но неожиданный прилив нежности к ней заставил его сесть и улыбнуться. Она тоже приподнялась и потянулась за чистой тряпочкой и спринцовкой, но он положил руку ей на плечо, заставляя лечь.

– Не мойся на этот раз, ma belle, – сказал он. – Сделай мне одолжение.

– Но ведь… – Она растерялась: обычно он настаивал на чистоте. – Ты хочешь, чтобы я забеременела? – Потому что перед этим он не велел ей пользоваться губкой, пропитанной вином.

– Да, конечно, – удивленно ответил он. – Разве мадам Фабьен не сказала тебе?

У нее раскрылся рот.

– Нет, не сказала. А что – зачем, ради бога? – Разволновавшись, она высвободилась из его рук и свесила ноги с кровати, собираясь накинуть платок. – Что ты собираешься с ним сделать?

– С ним сделать? – удивленно переспросил он. – Что ты имеешь в виду?

Она накинула платок на плечи и попятилась к стене, прижав руки к животу и глядя на него с нескрываемым страхом.

– Ты маг – это всем известно. Ты берешь новорожденных детей и используешь их кровь для колдовства!

– Что? – довольно глупо переспросил он. Протянул руку за кюлотами, но передумал. Вместо этого встал, подошел к ней и положил руки ей на плечи.

– Нет, – сказал он, наклоняясь и глядя ей в глаза. – Нет, я не делаю таких вещей. Никогда. – Он использовал всю силу искренности, какую мог продемонстрировать, и почувствовал, как она немного заколебалась, уже менее уверенная в своих страхах.

Он улыбнулся ей.

– Кто тебе сказал, что я маг, бога ради? Я философ, chérie, изучаю загадки природы, вот и все. И я клянусь тебе моей надеждой попасть на небо… – Вообще-то оно не существует, но зачем спорить и придираться? – …что я никогда, ни разу не использовал в моих исследованиях ничего, кроме водички мальчиков.

– Что, мочу маленьких мальчиков? – спросила она с усмешкой. Он слегка расслабил руки, но все еще не убирал их с ее плеч.

– Конечно. Это самая чистая вода, какую можно отыскать. Собирать ее немного трудно, заметь… – она улыбнулась, это хорошо, – …но процесс не причиняет ни малейшего вреда младенцу, который все равно извергает из себя воду, использует ее кто-то там или нет.

– О! – Она стала немного успокаиваться, но ее руки все еще были прижаты к животу, словно она уже чувствовала, что там растет ребенок. Еще нет, подумал он, прижимая ее к груди и осторожно проникая мыслью в ее тело. Но скоро! Нужно ли ему остаться с ней до тех пор? Чувствовать, что происходит внутри нее – стать интимным свидетелем творения самой жизни? Но он не знал, как поведет себя его семя, и не мог сказать, как долго это протянется, может, день или два.

Да, магия, в самом деле!

«Почему мужчины никогда не думают об этом?» – удивился он. Большинство мужчин – в том числе и он сам – рассматривают зачатие детей как необходимость, в случае нужды в наследнике или в других случаях как помеху, но тут… Впрочем, большинство людей никогда не знают того, что теперь знал он, и не видят того, что он видел.

Мадлен постепенно успокоилась и наконец убрала свои ладони с живота. Он поцеловал ее с реальным ощущением нежности.

– Он будет красивым, – шепнул он ей. – И когда я пойму, что у тебя действительно будет ребенок, я выкуплю твой контракт у Фабьен и заберу тебя отсюда. Я куплю тебе дом.

– Дом? – Ее глаза сделались круглыми. Они были зелеными, глубокими, чистыми как изумруд, и Ракоши снова улыбнулся ей, отступив назад.

– Конечно. Теперь ступай и спи, моя дорогая. Я приду завтра.

Она обхватила его руками, и он, смеясь, с трудом выпутался из ее объятий. Обычно он покидал ложе проститутки безо всяких ощущений, не считая физического облегчения. Но то, что он сделал, соединило его с Мадлен так, как ни с какой другой женщиной, кроме Мелизанды.

Мелизанда. Внезапная догадка промелькнула в нем, словно искра из лейденской банки. Мелизанда.

Он пристально посмотрел на счастливую Мадлен, голую, с белым телом. Теперь она сбросила с плеч платок и забралась в постель. Эта попа, глаза, мягкие светлые волосы, золотисто-белые, будто свежие сливки.

– Chérie, – поинтересовался он как можно небрежнее, натягивая кюлоты, – сколько тебе лет?

– Восемнадцать, – ответила она без колебаний. – А что, месье?

– А-а. Замечательный возраст, чтобы стать матерью. – Он натянул через голову рубашку и с облегчением послал ей воздушный поцелуй. Он знал Мелизанду Робишо в 1744 году. Значит, у него не было инцеста с собственной дочерью.

Лишь когда он проходил через гостиную мадам Фабьен, направляясь к выходу, ему пришло в голову, что Мадлен вполне могла оказаться его внучкой. Эта мысль его остановила, но ему было некогда размышлять над ней, поскольку в дверях появилась Фабьен и поманила его к себе.

– Весточка, месье, – сказала она, и что-то в ее голосе было такое, отчего по его спине пробежал холодок.

– Да?

– Мэтр Гренуй просит оказать ему честь и составить компанию завтра в полночь. На площади перед Нотр-Дам де Пари.

На рынке им не нужно было скромно опускать глаза. Сестра Жорж – величественная монахиня, руководившая такими экспедициями, – ясно предупредила всех, чтобы они не позволяли себя обвесить, зорко следили за ценой и остерегались карманников.

– Карманников, сестра? – удивилась Мерси, взмахнув светлыми ресницами. – Но мы ведь монахини – более или менее, – торопливо добавила она. – У нас нечего красть!

Большое красное лицо сестры Жорж покраснело еще сильнее, но она сохраняла терпение.

– В обычных условиях так и есть, – согласилась она. – Но у нас – или, вернее, у меня – есть с собой деньги, на которые мы покупаем продукты, и когда мы все купим, вы это понесете. Карманные воры крадут, чтобы поесть, n’est-ce pas?[41] Им все равно, деньги это или продукты, и большинство из негодяев настолько ожесточились, что охотно украдут у самого Господа Бога, не говоря уж о парочке глупеньких послушниц.

Что до Джоан, то ей хотелось увидеть все, включая карманников. К своему восторгу, она узнала тот самый рынок, через который они проезжали с Майклом в первый день, когда она приехала в Париж. Правда, его вид напомнил ей о страхах и сомнениях того дня – но пока что она задвинула их подальше и окунулась следом за сестрой Жорж в потрясающий круговорот цветов, запахов и криков.

Джоан шла за сестрой Жорж и сестрой Матильдой по рыбным рядам. Запомнив особенно занятное выражение, она собиралась спросить у сестры Филомены его смысл. Сестра Филомена была чуть старше ее, но болезненно робкая и с такой нежной кожей, что вспыхивала словно яблоко при малейшем поводе. Сестра Жорж торговалась за большие закупки камбалы, морского гребешка, маленьких, серых, прозрачных креветок и огромного морского лосося. Бледный весенний свет переливался на рыбной чешуе розовыми, синеватыми, серебристыми искорками, а для других оттенков Джоан даже не знала названий – рыбы были так прекрасны даже в смерти, что у Джоан перехватило дыхание от восторга перед чудом творения.

– Ой, сегодня у нас буйабес! – тихонько воскликнула Мерси. – Délicieuse![42]

– Что такое буйабес? – шепнула ей Джоан.

– Рыбная похлебка – тебе понравится, вот увидишь! – Джоан и не сомневалась в этом. Она росла на Шотландском нагорье в бедности, постигшей страну после Восстания, и ее потрясли новые, восхитительно вкусные да и просто обильные монастырские блюда. Даже по пятницам, когда все постились в течение дня, ужин был простым, но вкусным – острый сыр на ржаном ореховом хлебе с ломтиками яблок.

К счастью, лосось был таким огромным, что сестра Жорж договорилась с торговцем о доставке его в монастырь вместе с другой купленной рыбой, таким образом, у них оставалось в корзинах место для свежих овощей и фруктов, и монахини перешли из царства Нептуна во владения Деметры. Джоан надеялась, что она не совершила кощунство, вспомнив о греческих богах, но не могла забыть книгу мифов с замечательными, раскрашенными от руки иллюстрациями, которую отец читал ей и Марсали в детстве.

В конце концов, сказала она себе, нужно знать греков, раз ты изучаешь медицину. Она немного боялась работы в больнице, но Бог повелел людям заниматься такими вещами и, раз такова Его воля, то…

Она не успела додумать эту мысль, потому что увидела изящную, темную треуголку с закругленным голубым пером, медленно плывшую через людскую толпу. Кто это? Да, Леония! Сестра покойной жены Майкла Мюррея. Движимая любопытством, Джоан взглянула на сестру Жорж, которая внимательно разглядывала огромный развал грибов. «Господи, неужели люди едят такие вещи?» – мимоходом подумала она и скользнула за тележку с салатной зеленью.

Она решила подойти к Леонии, попросить ее сказать Майклу, что ей надо с ним поговорить. Может, он придумает, как посетить монастырь… Но не успела Джоан подойти к ней, как Леония оглянулась через плечо, словно опасалась, что ее увидят, и нырнула за занавеску, висевшую на небольшом фургоне.

Джоан и раньше видела цыган, хоть и редко. Возле фургона слонялся темнокожий парень, разговаривал с группой других цыган. Их глаза равнодушно скользнули по ее монашеской одежде, и она вздохнула с облегчением. Быть монахиней – все равно что носить шапку-невидимку, подумала она.

Она поискала глазами своих спутниц и увидела, что сестра Матильда с кем-то из послушниц разглядывала большой и бугристый ком, похожий на экскременты серьезно больного борова. Ладно, значит, она может задержаться еще на минуту.

На самом деле ждать пришлось меньше. Леония выскользнула из фургона, держа в руке маленькую корзинку. Впервые за все это время Джоан поразило, что Леония одна, без служанки, отправилась что-то покупать, да еще на городской рынок, и теперь проталкивалась сквозь толпу и сама несла покупку. Во время плавания Майкл рассказывал о своем хозяйстве – как мадам Гортензия, повариха, ходит на рынок на рассвете, чтобы купить самый свежий товар. Что же такая аристократка, как Леония, покупает сама продукты, да еще одна?

Джоан пробиралась мимо рядов торговцев, следуя за покачивавшимся голубым пером. Внезапно Леония остановилась возле цветов и взяла букетик белых нарциссов, и это позволило Джоан подойти к ней.

Неожиданно ей пришло в голову, что она не знает полного имени Леонии, но сейчас ей было не до вежливости.

– Э-э… мадам? – нерешительно проговорила она. – Мадемуазель, я хотела сказать. – Леония резко обернулась с бледным лицом и вытаращенными глазами. Увидев перед собой монахиню, она смущенно заморгала.

– Э-э… это я, – робко сказала Джоан, борясь с желанием приподнять вуаль. – Джоан Маккимми. – Ей самой было странно это говорить, словно «Джоан Маккимми» была не она, а кто-то еще. Прошло несколько мгновений, прежде чем Леония поняла, кто перед ней, и тогда ее плечи немного расслабились.

– О! – Она приложила руку к груди и растянула губы в слабой улыбке. – Кузина Майкла. Конечно. Я не… э-э… Очень приятно! – Маленькая складочка сморщила кожу между ее бровями. – Вы… одна?

– Нет, – торопливо проговорила Джоан. – И мне нельзя останавливаться. Вот только я вас увидела и хотела попросить… – Ситуация стала еще глупее, чем полминуты назад, но ничего не поделаешь. – Передайте, пожалуйста, месье Мюррею, что я должна с ним поговорить, хорошо? Я знаю что-то… что-то важное… и должна ему сказать.

– Soeur Gregory? – Зычный голос сестры Жорж перекрыл пронзительный шум рынка, заставив Джоан вздрогнуть. Она видела голову сестры Матильды с большими белыми парусами, крутившуюся по сторонам в напрасном поиске.

– Мне надо идти, – сказала она удивленной Леонии. – Пожалуйста. Пожалуйста, скажите ему! – Ее сердце учащенно билось, и не только от неожиданной встречи. Она бросила взгляд на корзинку Леонии и увидела там бутылку из коричневого стекла, полуприкрытую толстым пучком растения, в котором Джоан узнала черную чемерицу. Милые чашечки цветов жутковатого зеленовато-белого цвета – и смертельный яд.

Она побежала через рынок и, запыхавшись и извиняясь, остановилась возле сестры Матильды, обдумывая увиденное… Она мало общалась с женой отца – но слышала, как та, записывая в книгу рецепты, говорила с отцом и упоминала черную чемерицу как средство, которое используют женщины, чтобы вызвать выкидыш. Если Леония беременная… Святая Матерь Божия, может, у нее ребенок Майкла? Эта мысль ударила ее под дых.

Нет. Нет, она не могла в это поверить. Ведь он любил жену, это было ясно видно, но, если даже и нет, она готова была поклясться, что он был не из тех… Но что, в конце концов, она знала про мужчин?

Что ж, она спросит его, когда увидит, решила она, поджав губы. А до этого… Ее рука дотронулась до четок на груди, и она мысленно проговорила быструю молитву за Леонию. На всякий случай.

Когда она упорно торговалась на своем ломаном французском за шесть баклажанов (гадая про себя, что это такое, лекарство или еда?), кто-то встал возле ее локтя. Красивый мужчина средних лет, ростом выше ее, в прекрасно сшитом голубино-сером сюртуке. Он улыбнулся ей и, дотронувшись до одного из этих странных овощей, сказал на медленном, простом французском:

– Не берите большие. Они жесткие. Возьмите те, что мельче, вот такие. – Длинный палец постучал по небольшому баклажану, вдвое меньше тех, которые навязывал ей торговец, и тот разразился злобной тирадой, заставившей Джоан испуганно попятиться.

Дело было не в выражениях торговца – она не поняла и десятой их части, – а потому что голос на чистом английском только что отчетливо проговорил: «Скажи ему, чтобы он не делал этого».

Ее бросило в жар, потом в холод.

– Я… э-э… je suis… м-м… merci beaucoup, monsieur! – выпалила она и, повернувшись, побежала, лавируя между грудами луковиц нарциссов и душистыми стеблями гиацинтов, поскальзываясь на раздавленных листьях.

– Soeur Grerory! – Сестра Матильда появилась перед ней так внезапно, что она чуть не врезалась в массивную монахиню. – Что вы делаете? Где сестра Милосердие?

– Я… о… – залепетала Джоан, собираясь с духом. – Вон там, – с облегчением сообщила она, заметив маленькую головку Мерси на фоне толпы перед телегой с мясными пирогами. – Я позову ее! – выпалила она и торопливо убежала, прежде чем сестра Матильда успела что-то сказать.

«Скажи ему, чтобы он не делал этого» – так говорил голос про Шарля Пепена. «Что происходит?» – гадала она. Или месье Пепен участвует в чем-то ужасном вместе с тем человеком в голубино-сером сюртуке?

Мысль о том человеке словно разбудила голос, и он зазвучал снова.

«Скажи ему, чтобы он не делал этого, – повторял голос у нее в голове, казалось, с особенной настойчивостью. – Скажи ему, что он не должен это делать!»

– Благодатная Мария, Господь с тобой, благословенна ты в женах… – Джоан сжимала четки и бормотала слова молитвы, чувствуя, как кровь отливает от ее лица. Он стоял там, мужчина в голубино-сером сюртуке, и с любопытством взирал на нее через лоток с голландскими тюльпанами и ветками желтой форсайтии.

Не чувствуя под собой ног, она пошла к нему. «Я должна, – думала она. – И не важно, если он примет меня за сумасшедшую…»

– Не делайте этого, – выпалила она, остановившись перед удивленным джентльменом. – Вы не должны этого делать!

После этого она повернулась и побежала, держа в руке четки, вуаль взмывала за ней, будто крылья.

Ракоши невольно думал о соборе Парижской Богоматери, как о живом существе. Как об огромной версии одной из собственных горгулий собора, скрюченных чудовищ, взиравших с высоты на город. Защищали они его? Угрожали?

Черная громада собора возвышалась над площадью, заслоняя свет звезд, красоту ночи. Символично. Да, он всегда считал, что церковь заслоняет Бога. Тем не менее, несмотря на теплый плащ, при виде чудовищного каменного исполина его бросило в дрожь, когда он проходил в его тени.

Может, сами камни собора вызывали ощущение угрозы? Он остановился, мгновение постоял, потом подошел к стене и прижал ладонь к холодному песчанику. Сначала он ничего не почувствовал, кроме холодной, грубой поверхности камня. Импульсивно закрыв глаза, он попытался проникнуть чувствами в камень. Опять ничего. Но он ждал, настойчиво повторяя вопрос: ты там?

Он был бы в ужасе, если бы получил ответ, но сейчас был разочарован. Впрочем, когда он наконец открыл глаза и убрал руки с камня, он увидел следы голубого света, еле заметные, кратко мелькнувшие между его пальцами. Это испугало его, и он поспешил прочь, спрятав руки в плащ.

Конечно же нет, заверил он себя. Он делал это и раньше, вызывал свечение, когда держал самоцветы, отобранные им для путешествия во времени, и произносил над ними слова – его собственную версию освящения. Он не знал, нужны ли слова, но Мелизанда их говорила, и он боялся, что без них ничего не получится. Он почувствовал тут что-то. Нечто тяжелое, инертное. Ничего похожего на мысль, не говоря уж о речи, слава богу. Он невольно перекрестился, потом тряхнул головой, напуганный и раздраженный.

Но это было что-то. Что-то чудовищно огромное и очень древнее. Может, у Бога голос камня? Такая мысль еще больше нервировала его. Камни там, в известняковой каменоломне, гул, который они издавали, – неужели там все-таки был Бог или он был там, в пространстве между временами?

В тени кто-то пошевелился, и все его мысли мгновенно исчезли. Мэтр Гренуй! Лягушка! Сердце Ракоши сжалось в кулак.

– Месье граф, – проговорил удивленный суровый голос. – Как я вижу, годы были милосердны к вам.

Раймонд с улыбкой вышел на звездный свет. Его вид привел графа в замешательство: Ракоши так давно ждал этой встречи, что реальность, как ни странно, разочаровала его. Невысокий, широкоплечий, с длинными распущенными волосами, откинутыми назад от массивного лба. Широкий, почти безгубый рот. Раймонд Лягушка.

– Почему вы здесь? – воскликнул Ракоши.

Брови мэтра Раймонда были черными – а тридцать лет назад они, кажется, были седыми? Одна бровь удивленно поползла кверху.

– Мне сообщили, что вы ищете меня, месье. – Он развел руками с добродушным видом. – Я и пришел!

– Благодарю вас, – сухо ответил Ракоши, постепенно приходя в себя. – Я имел в виду – почему вы в Париже?

– Любой человек должен где-то находиться, не так ли? Люди не могут быть все в одном месте. – Эти слова могли показаться добродушной насмешкой, но прозвучали серьезно, словно утверждение научного принципа, и Ракоши счел это тревожным знаком.

– Вы пришли, чтобы отыскать меня? – прямо спросил он. Он подошел чуть ближе, чтобы лучше рассмотреть этого человека. Он был почти уверен, что тот казался моложе, чем в прошлый раз. Длинные волосы стали несомненно темнее, шаг более упругим. Искра восторга вспыхнула в его груди.

– Вас? – Месье Гренуй, казалось, удивился. – Нет, я ищу потерянную дочь.

Ракоши был поражен и сбит с толку.

– Вашу?

– Более или менее. – Раймонд явно не собирался ничего объяснять. Он отошел чуть в сторону и прищурил глаза, пытаясь разглядеть в темноте лицо Ракоши. – Значит, вы умеете слышать камни, верно?

– Я – что?

Раймонд кивнул на фасад собора:

– Они действительно говорят. Еще и двигаются, но очень медленно.

Ледяной холодок пробежал по позвоночнику Ракоши при мысли об усмехающейся гаргулье, сидящей высоко над ним, – она тоже могла в любой момент расправить свои крылья и ринуться на него, оскалив зубы с хищным весельем. Он невольно поднял голову и посмотрел на нее через плечо.

– Нет, не так быстро. – В голосе Раймонда слышалась легкая насмешка. – Вы никогда не заметите. Им требуются тысячелетия, чтобы сдвинуться на малейшую долю дюйма – если, конечно, их не передвигают или не плавят. Но ведь вы не захотите смотреть на это. Слишком опасно.

Такой разговор поразил Ракоши несерьезностью, он почувствовал досаду, но не злился. Его беспокоило, что за этим мог скрываться некий смысл, нечто, которое он одновременно хотел знать – и еще больше хотел уклониться от такого знания. Ощущение было новым и неприятным.

Отбросив осторожность, он прямо спросил:

– Почему вы меня не убили?

Раймонд усмехнулся ему. Ракоши увидел, как блеснули его зубы, и испытал новый шок: он был уверен – почти уверен, – что у Раймонда не было зубов, когда он видел его в последний раз.

– Если бы я хотел твоей смерти, сынок, ты бы уже не говорил со мной, – ответил он. – Я хотел, чтобы ты не стоял у меня на пути, вот и все. И ты сделал мне одолжение, поняв мой намек.

– А почему вам надо было убрать меня со своего пути? – Ракоши мог бы счесть тон Раймонда за оскорбление – с соответствующими последствиями, но ему было важнее выяснить интересовавший его вопрос.

Раймонд поднял одно плечо.

– Ты представлял опасность для одной дамы.

От крайнего изумления Ракоши выпрямился в полный рост.

– Для дамы? Вы имеете в виду ту женщину – La Dame Blanche?

– Да, ее так называли. – Раймонда, казалось, позабавило такое название. С языка Ракоши уже было готово сорваться сообщение, что La Dame Blanche еще жива, но он не жил бы так долго, если бы выкладывал, не думая, все, что знал, и он не хотел, чтобы Раймонд подумал, что он сам до сих пор мог представлять для нее опасность.

– Какая высшая цель алхимика? – очень серьезно спросил месье Гренуй.

– Трансформация материи, – не задумываясь, ответил Ракоши.

Лицо Гренуя расщепилось в широкой лягушачьей улыбке.

– Правильно! – похвалил он. И исчез.

Он действительно исчез. Без вспышки и дыма, без трюков иллюзиониста, без запаха серы – месье Гренуй просто исчез. Осталась пустая площадь под звездным небом, лишь какой-то кот выскочил с мяуканьем из тени и, пробегая, задел ногу Ракоши.

Уставая от долгой ходьбы, Майкл спал в эти дни как убитый – неподвижно, без снов – и просыпался вместе с солнцем. Его слуга Роберт, услышав, что он пошевелился, сразу входил к нему, а одна из femmes de chamber[43] приносила на цыпочках чашку кофе и пирожок.

Он медленно ел, после этого терпел, пока его причесывали, брили и ласково переодевали в свежее белье. Роберт что-то негромко бормотал – получалось нечто вроде беседы, не требовавшей ответа, и с улыбкой подносил зеркало. К удивлению Майкла, отражение в зеркале выглядело вполне нормально. Волосы аккуратно взбиты – он ходил с собственными волосами, без пудры, – одежда скромного покроя, но высшего качества. Роберт не спрашивал, что ему нужно, а просто одевал его для обычного делового дня. Майкл не возражал. В конце концов, какая разница? Никакой. Как будто мог существовать строгий костюм для общения с сестрой покойной жены, которая залезла среди ночи, незваная, в его постель.

Последние два дня он пытался придумать, как ему больше никогда не видеть Леонию и не говорить с ней, но так и не нашел решения этой задачи. Он все равно будет неизбежно сталкиваться с ней.

Но что же ей сказать сейчас? Так он ломал голову, направляясь к дому, где Леония жила с престарелой теткой Эжени Галантен. Он жалел, что не мог обсудить ситуацию с сестрой Джоан, но это было бы неприемлемо, даже если бы она была рядом.

Он надеялся, что ходьба даст ему время выработать если не твердое определение своих принципов, то хотя бы найти point d’appui, точку опоры. Но вместо этого поймал себя на том, что, как одержимый, считал камни в мостовой, когда проходил через рынок, потом удары часов на башне, когда они пробили три раза, потом – за неимением другого – собственные шаги. Шестьсот тридцать семь, шестьсот тридцать восемь…

Свернув к дому Леонии, он сразу забыл про счет. Остановился на мгновение – и побежал. В доме мадам Галантен что-то случилось.

Пробившись сквозь толпу зевак, он схватил за рукав дворецкого мадам Галантен.

– Что? – рявкнул он. – Что случилось? – Дворецкий, высокий, бледный парень по имени Юбер, был взволнован, но немного успокоился, увидев Майкла.

– Я не знаю, сэр, – ответил он, хотя Майкл видел по его глазам, что он все знал. – Мадемуазель Леония… она больна. Доктор…

Майкл почувствовал запах крови. Не тратя времени, он оттолкнул Юбера и взбежал по ступенькам, зовя тетку Леонии.

Мадам Эжени выскочила из спальни: несмотря на переполох, на ней, как всегда, были опрятный чепец и накидка.

– Месье Мишель! – сказала она, загородив собой дверь. – Все нормально, но вы не должны входить.

– Нет, я должен. – У него стучала в висках кровь, а руки были ледяные.

– Вы не должны, – решительно заявила она. – Она больна. Это неуместно.

– Неуместно? Девушка пыталась покончить с собой, а вы говорите о какой-то неуместности?

В дверях появилась служанка с корзиной, полной окровавленных пеленок, но шок на широком лице мадам Эжени был еще более поразительным.

– Покончить с собой? – У старой дамы на миг отвисла челюсть, но потом захлопнулась как у черепахи. – Почему вы так решили? – Она с подозрением смотрела на него. – И что вы тут делаете? Кто вам сказал, что она больна?

Майкл увидел мужчину в темном халате, наверняка это был доктор. Решив, что дальнейший разговор с мадам Эжени ни к чему не приведет, он мягко, но решительно взял ее под локти, поднял – она взвизгнула от удивления – и поставил в сторону.

Потом он вошел в спальню и закрыл за собой дверь.

– Кто вы? – Доктор удивленно поднял лицо. Он обтирал чашу для сбора крови, а его несессер лежал раскрытый на кушетке будуара. Спальня Леонии, должно быть, находилась рядом, дверь была открыта, и Майкл увидел изножье кровати, но и только.

– Не имеет значения. Как она?

Доктор посмотрел на него, прищурив глаза, но тут же кивнул:

– Она будет жить. А вот ребенок… – Он обреченно махнул рукой. – Я сделал все, что мог. Она приняла большую дозу…

– Ребенок? – Пол закачался у него под ногами, и Майклу вспомнился тот недавний сон, то странное ощущение чего-то то ли неправильного, то ли знакомого. То маленькое, твердое вздутие, прижимавшееся к его заду. Так вот что это было. У Лили был небольшой срок беременности, когда она умерла, но он хорошо помнил женское тело в начале беременности.

– Ваш? Прошу прощения, я не должен был спрашивать. – Доктор убрал свои инструменты и встряхнул свой черный бархатный тюрбан.

– Я хочу – мне нужно поговорить с ней. Сейчас.

Доктор раскрыл было рот, чтобы возразить, но потом оглянулся через плечо.

– Ну… только осторожнее… – Но Майкл уже стоял в спальне возле кровати.

Она была бледная. Они всегда были бледными, Лили и Леония, с мягким мраморным сиянием кожи. Но теперь это была бледность лягушачьего брюха, дохлой рыбы на берегу.

Ее глаза провалились и были окружены чернотой. Они смотрели на него, пустые, безжизненные, как и руки без колец, лежавшие на одеяле.

– Кто? – спокойно спросил он. – Шарль?

– Да. – Ее голос был таким же тусклым, как и глаза, и Майкл догадался, что доктор дал ей опиум.

– Это была его идея – попробовать спихнуть ребенка на меня? Или твоя?

Она отвела взгляд и сглотнула.

– Его. – Снова посмотрела на него. – Я не хотела, Майкл. Нет, не то чтобы ты мне не нравился, но…

– Merci, – пробормотал он, но она продолжала, не обращая на него внимания.

– Ты был мужем Лили. Я не завидовала ей, – искренне призналась она, – но я завидовала тому, что вы были как одна душа. У нас с тобой такого бы не получилось, и мне было не по душе предавать ее. Но… – ее губы, и так бледные, сжались и стали невидимыми, – у меня не было выбора.

Он не мог не признать справедливость ее слов. Шарль не мог жениться на ней, он был женат. В придворных кругах незаконнорожденный ребенок не стал бы фатальным скандалом, но Галантены были из новой буржуазии, где респектабельность ценилась почти так же высоко, как деньги. В случае беременности у нее было два варианта: срочно найти покладистого мужа или… Он старался не смотреть, как ее правая рука лежала на слегка выпуклом животе.

Беременная… Как бы он поступил, если бы она пришла к нему, сказала правду и попросила взять ее в жены ради ребенка? Но она так не сделала. Не просила и сейчас.

Лучше всего – или проще всего, – чтобы она потеряла ребенка. И это, возможно, случилось.

– Понимаешь, я не могла ждать, – сказала Леония, словно продолжая разговор. – Я попробовала бы найти кого-нибудь еще, но мне показалось, что она знает. Она рассказала бы тебе все сразу, как только встретилась с тобой. Так что я была вынуждена так поступить, прежде чем ты узнаешь.

– Она? Кто она? И что она могла мне рассказать?

– Монашка, – ответила Леония и тяжело вздохнула, словно теряя интерес. – Она увидела меня на рынке и бросилась ко мне. Сказала, что ей нужно поговорить с тобой, что она хочет сказать тебе что-то важное. Я увидела, как она посмотрела в мою корзинку, и ее лицо… вероятно, она поняла…

Ее веки трепетали, то ли от лекарств, то ли от усталости. Она слабо улыбнулась, но не ему; казалось, она смотрела на что-то далекое.

– Так забавно, – пробормотала она. – Шарль сказал, что это все решит – что граф заплатит ему за нее кучу денег, и это все решит. Но как можно решить вопрос с ребенком?

Майкл вздрогнул, словно ее слова укололи его:

– Что? Заплатит за кого?

– За монашку.

Он схватил ее за плечи.

– Сестру Джоан? Как это заплатит за нее? Что ты имеешь в виду? Что говорил тебе Чарльз?

Она заскулила, протестуя. Майклу хотелось встряхнуть ее так сильно, чтобы сломать ей шею, но он пересилил себя и убрал руку. Она рухнула на подушку, словно пузырь, теряющий воздух. Ее глаза были закрыты, но он наклонился и проговорил прямо ей в ухо:

– Граф, Леония. Как его имя? Скажи мне его имя.

Слабая морщинка обозначилась на ее лбу и исчезла.

– Сен-Жермен, – пробормотала она еле слышно. – Граф Сен-Жермен.

Майкл мгновенно поехал к Розенвальду и, пообещав заплатить за скорость, уговорил его немедленно закончить гравировку на потире. Он нетерпеливо ждал и, как только ювелир завернул потир и дискос в коричневую бумагу, отдал деньги и почти бегом направился в монастырь Ангелов.

Он с трудом сдерживал себя, вручая свои дары, и после этого смиренно осведомился, может ли он попросить об огромной милости увидеться с сестрой Грегори, чтобы передать весточку от ее семьи в Шотландии. Сестра Евстасия посмотрела на него с удивлением и даже неодобрением – визиты родственников к новеньким обычно не благословляются, – но в данном случае… ввиду щедрого пожертвования обители от месье Мюррея и месье Фрэзера… разве что на несколько минут в комнате для посетителей и в присутствии самой сестры…

Он обернулся и растерянно заморгал, приоткрыв рот. Казалось, он был в шоке. Неужели она так изменилась в монашеском платье и с вуалью?

– Это я, – сказала Джоан и попыталась растянуть губы в ободряющей улыбке. – Вернее… все еще я.

Его глаза впились в ее лицо, он вздохнул и улыбнулся, словно она потерялась и он снова ее нашел.

– Эге, вот как, – тихо проговорил он. – Я боялся, что это уже сестра Грегори. То есть я хотел сказать… э-э… – Неловким жестом он показал на ее серое платье и белую вуаль новициатки.

– Это всего лишь одежда, – сказала она и прижала руку к груди, словно защищаясь.

– Нет, – возразил он, оглядев ее с головы до ног. – Не думаю, что это так. Скорее тут как с солдатским мундиром, правда? Ты делаешь свою работу, когда носишь его, и любой, кто на тебя смотрит, знает, кто ты и чем занимаешься.

«Знает, кто я. Пожалуй, я должна радоваться, если это не так», – подумала она с легкой паникой.

– Ну… угу, пожалуй. – Она дотронулась до четок, висевших на поясе. Кашлянула. – В какой-то мере хотя бы.

«Я должна сказать ему». Это был не один из голосов, просто голос ее собственной совести, но достаточно требовательный. Она чувствовала, как сильно билось ее сердце, так сильно, что ей казалось, будто от сердцебиения колышется ткань ее платья.

Он ободряюще улыбнулся ей.

– Леония сказала, что вы хотели меня видеть.

– Майкл… можно я сообщу вам одну вещь? – выпалила она.

Казалось, он удивился.

– Да, конечно, можете, – ответил он. – Почему бы и нет?

– Почему бы и нет, – еле слышно повторила она и оглянулась через плечо. Сестра Евстасия беседовала в дальнем конце комнаты с очень юной, испуганной француженкой и ее родителями.

– Ну, понимаете, дело вот в чем, – сказала она решительным тоном. – Я слышу голоса.

Она украдкой взглянула на него, но не обнаружила ужаса на его лице. Пока его не было.

– В моей голове то есть.

– Да? – осторожно спросил он. – Хм… и что же они говорят?

Она поняла, что затаила дыхание, и чуточку выдохнула воздух.

– Ну… разные вещи. Но иногда они сообщают мне, когда что-то должно случиться. А чаще они велят мне сказать что-либо какому-то человеку.

– Что-либо, – повторил он, пристально глядя ей в лицо. – Какого рода это что-либо?

– Я не ожидала, что буду говорить с испанской инквизицией, – заявила она слегка раздраженно. – Это важно?

Он скривил губы.

– Ну, не знаю, – ответил он. – Это могло бы подсказать, кто говорит с вами, верно? Или вы уже знаете?

– Нет, не очень, – призналась она и внезапно почувствовала, что успокаивается. – Я – я волновалась – чуточку, что это могли быть демоны. Но это не так… ну, они не говорят мне злых вещей. Просто… чаще всего, когда с человеком что-то должно случиться. Иногда нехорошее – а иногда хорошее. Вот маленькая Энни Макларен, у нее на третьем месяце был большой живот, а на шестом казалось, что она вот-вот лопнет, и она боялась умереть, когда придет ее срок, как умерла ее мать, потому что не могла разродиться из-за слишком крупного ребенка. Я имею в виду, реально боялась, не как все женщины. И я встретила ее однажды у источника святого Ниниана, и один из голосов приказал мне: «Передай ей, что на то Божья воля и она благополучно родит сына».

– И вы сказали ей это?

– Да. Я не сказала, откуда я это знаю, но, вероятно, я говорила так, будто взаправду знала, потому что ее грустное лицо вдруг прояснилось, она схватила меня за руки и сказала: «О, из твоих уст в уши Господа!»

– И она благополучно родила сына?

– Угу. А еще дочку. – Джоан улыбнулась, вспомнив радость на лице Энни.

Майкл покосился на сестру Евстасию, которая прощалась с родителями новенькой. Девушка побледнела, по ее щекам лились слезы, она вцепилась в рукав сестры Евстасии, словно в этом было ее спасение.

– Понятно, – медленно сказал он и снова посмотрел на Джоан. – Так вот почему – значит, это голоса велели вам уйти в монастырь?

Она заморгала, удивленная тем, что он вроде принял все сказанное, но еще больше его вопросом.

– Ну… нет. Они никогда не говорили. Я думаю, что они должны были бы сказать, правда?

Он улыбнулся.

– Может, да. – Он кашлянул и посмотрел на нее с какой-то робостью. – Не мое это дело, но что заставило вас уйти в монастырь?

Она колебалась, но потом решила – почему бы и нет? Ведь она уже сказала ему самое неприятное.

– Из-за голосов. Я подумала – может, я не буду слышать их здесь. Или… если все-таки буду, может, кто-нибудь – может, священник – объяснит, что это такое и что мне делать с этим.

Сестра Евстасия успокаивала новенькую девушку: она встала на одно колено и приблизила свое большое и доброе лицо к ее лицу. Майкл посмотрел на них, снова на Джоан и поднял брови.

– Как я догадываюсь, вы еще никому об этом не говорили, – сказал он. – Я правильно понял, что вы поделились со мной первым?

У нее дернулись губы.

– Пожалуй. – В его темных глазах было какое-то тепло, словно они брали его от жара огненных волос. Она опустила глаза, ее руки теребили край вуали. – Но дело не только в этом.

Он издал горлом звук, говоривший – «ладно, давай дальше». Почему французы так не делают? Ведь это гораздо проще. Но она отбросила эту мысль, ведь она решила рассказать ему все, значит, надо это сделать.

– Я сказала вам, потому что тот человек… – сообщила она. – Граф…

Он прищурился и пристально посмотрел на нее:

– Граф Сен-Жермен?

– Ну, я же не знаю его имени, ведь правда? – огрызнулась она. – Но когда я увидела его, один из голосов заговорил и приказал мне: «Скажи ему, чтобы он не делал этого. Скажи ему, что он не должен этого делать».

– Правда?

– Угу, и голос упорно настаивал. Вообще-то они всегда настаивают. Это не просто мнение, мол, хочешь – делай, хочешь – нет. Но этот очень настаивал. – Она развела руками, не в силах объяснить ощущение ужаса и настойчивости.

– И потом… ваш друг. Месье Пепен. В тот первый раз, когда я увидела его, один из голосов велел: «Скажи ему, чтобы он не делал этого».

Густые, рыжие брови Майкла сдвинулись на переносице.

– Вы думаете, они не должны делать одну и ту же вещь? – удивился он.

– Ну, я не знаю, правда, – ответила она. – Голоса не сказали. Но я видела, что тот мужчина на судне скоро умрет, и ничего не сказала, потому что не придумала, что сказать. А потом он и правда умер, но, может, не умер бы, если бы я сказала… так что я – ну, я подумала, что лучше рассказать кому-нибудь.

Он подумал немного, потом неуверенно кивнул:

– Угу. Ладно. Я… ну, честно говоря, я тоже не знаю, что делать с этим. Но я поговорю с ними обоими, я уже решил. Так что, может, что-нибудь пойму. Вы хотите, чтобы я сказал им: «Не делайте этого»?

Она поморщилась и взглянула на сестру Евстасию. Времени оставалось мало.

– Я уже сказала графу. Просто… может быть… Если вы думаете, что это может помочь… И вот еще… – Ее рука нырнула под передник, и она быстро отдала Майклу листок бумаги. – Нам позволено писать нашим семьям два раза в год, – пояснила она, понизив голос. – Но мне хочется, чтобы мама знала, что у меня все хорошо. Сделайте так, чтобы она его получила, пожалуйста! И… и, может, добавьте ей от себя, что я здорова – и счастлива. Передайте ей, что я счастлива, – повторила она уже более решительно.

Сестра Евстасия теперь стояла возле двери, было видно, что она вот-вот подойдет к ним и скажет, что Майклу пора уходить.

– Я передам, – пообещал он. Ему нельзя было прикасаться к ней, он это знал, поэтому вместо этого он низко поклонился сестре Евстасии, которая с доброжелательным видом шла к ним.

– Я стану приходить на мессу в храм по воскресеньям, ладно? – быстро сказал он. – Если у меня будет письмо от вашей мамы или если вам надо будет поговорить со мной, подадим друг другу знак глазами – и я что-нибудь придумаю.

Через двадцать четыре часа сестра Грегори, послушница в монастыре Ангелов, глядела на бок рослой коровы. Упомянутую корову звали Мирабо, и она была с норовом; вот и сейчас нервно хлестала хвостом.

– На этой неделе она ударила копытом трех из нас, – сообщила сестра Анна-Жозеф, с опаской глядя на корову. – А еще два раза разлила молоко. Сестра Жанна-Мари очень огорчилась.

– Ну, так нельзя это оставлять, правда? – пробормотала Джоан по-английски. – N’inquiétez-vous pas,[44] – добавила она по-французски, надеясь, что хотя бы грамматика правильная. – Дайте, я займусь этим.

– Лучше вы, чем я, – сказала сестра Анна-Жозеф, перекрестившись, и исчезла, боясь, что сестра Джоан может передумать.

Неделя работы в коровнике должна была стать для нее наказанием за легкомысленное поведение на рынке, но Джоан лишь обрадовалась. Ничто так не укрепляло ей нервы, как общение с коровами.

Конечно, монастырские коровы были не такими, как рыжие, мохнатые, добрые буренки с Шотландского нагорья, но если разобраться, то корова есть корова, и даже эта французская негодяйка не откажется от угощения. Мирабо не проблема для Джоан Маккимми, которая много лет гоняла коров на пастбище и кормила их в хлеву сладким сеном и остатками от ужина.

Она задумчиво обошла Мирабо, глядя на постоянно жующие челюсти и длинную зеленовато-черную слюну, свисавшую с обвислых розовых губ. Кивнула, вышла из коровника и прошлась по аллее, срывая все, что могла найти. Мирабо, получив в подарок букет свежей травы, крошечные маргаритки и – деликатес из всех деликатесов – свежий щавель, выпучила глаза, открыла массивные челюсти и с наслаждением вдохнула сладкий запах. Беспокойный хвост перестал хлестать по бокам, и, не считая работающих челюстей, массивное создание превратилось в неподвижный камень.

Джоан удовлетворенно вздохнула, села и, прижавшись лбом к огромному боку коровы, взялась за дело. Ее мозг, освободившись, стал обдумывать тревоги этого дня.

Поговорил ли Майкл со своим другом Пепеном? Если да, передал ли он ему то, что сказала она, или просто спросил, знает ли он графа Сен-Жермена? Ведь если «скажи ему, чтобы он не делал этого» относилось к одной и той же вещи, тогда ясно, что эти два человека были знакомы друг с другом.

Она оторвалась от своих размышлений, когда Мирабо снова взмахнула хвостом. Джоан поскорее выдоила остатки молока из вымени и, схватив ведро, торопливо встала. И тут увидела, почему занервничала корова.

В дверях хлева стоял мужчина в голубино-сером сюртуке и глядел на нее. Тогда, на рынке, она не заметила, что у него было красивое, смуглое лицо, хотя взгляд был скорее суровый, а форма подбородка говорила о том, что этот человек не терпит возражений. Впрочем, он приятно улыбнулся ей и отвесил поклон:

– Мадемуазель, я прошу вас пойти со мной.

Майкл работал на винном складе, раздевшись до рубашки, и все равно потел в душном, насыщенном винными парами помещении, когда появился встревоженный Джаред.

– Что такое, кузен? – Майкл вытер лицо полотенцем, на котором остались черные полосы; его помощники разгружали стеллажи возле южной стены, и за самыми старыми бочками за годы накопились грязь и паутина.

– Ты ведь не затащил маленькую монашку в свою постель, Майкл? – спросил Джаред, подняв седые брови.

– Что-что?

– Я только что получил весточку от матери-настоятельницы монастыря Ангелов. Она сообщила, что сестра Грегори, вероятно, была похищена из коровника, и спрашивает, не имеешь ли ты к этому какое-то отношение.

Майкл смотрел на кузена, не веря своим ушам.

– Похищена? – с глупым видом повторил он. – Кому надо похищать монахиню? И зачем?

– Ты меня спрашиваешь? – Джаред принес сюртук Майкла и теперь отдал ему. – Пожалуй, тебе надо отправиться в монастырь и там все выяснить.

– Простите меня, преподобная мать, – осторожно проговорил Майкл. Мать Хильдегарда, сморщенная словно зимнее яблоко, выглядела совсем древней; казалось, что она могла покатиться по полу от одного неосторожного дуновения. – Как вы думаете… возможно ли, чтобы сестра Дж… сестра Грегори могла бы… уйти по своей воле?

Старая монахиня направила на него взгляд, мгновенно изменивший его мнение о состоянии ее здоровья.

– Так бывает, – сухо ответила она. – Однако, – она подняла кверху сухой как палочка палец. – Во-первых, в коровнике были видны следы нешуточной борьбы. Полное ведро молока было не просто опрокинуто, но явно брошено в кого-то, кормушка перевернута, дверь оставлена открытой, и две коровы убежали в огород на грядки. – Второй палец. – Во-вторых, если бы сестра Грегори сомневалась в своем призвании, она была вольна покинуть монастырь, поговорив со мной, и она знала это.

Еще один палец, и черные глаза старой монахини впились в его глаза.

– И в-третьих, если бы она почувствовала необходимость внезапно уйти, не предупредив нас, куда бы она пошла? К вам, месье Мюррей. Она больше никого не знает в Париже, не так ли?

– Я… ну, нет, вы правы. – Он нервничал, почти заикался, смятение и нараставшая тревога за Джоан мешали ему думать.

– Но вы ведь не видели ее, после того как принесли потир и дискос – я с огромной благодарностью выражаю свою признательность вам и вашему кузену, месье, – то есть со вчерашнего

дня?

– Нет, не видел. – Он тряхнул головой, пытаясь привести в порядок свои мысли. – Нет, преподобная мать.

Мать Хильдегарда кивнула. Ее плотно сжатые губы были почти невидимыми среди морщин на ее лице.

– Она говорила вам что-то необычное? Что-либо, что могло бы помочь в ее поисках?

– Я, ну… – Господи, надо ли сообщить ей то, что Джоан говорила про голоса, которые слышала? Наверняка это никак не связано с нынешним происшествием, да это и не его секрет. С другой стороны, Джоан говорила, что собиралась рассказать об этом матери Хильдегарде.

– Вы лучше скажите мне, сын мой. – Голос преподобной матери звучал одновременно кротко и властно. – Я вижу, что она говорила вам что-то.

– Ну, она говорила, преподобная мать, – ответил он, растерянно потирая рукой лицо. – Но я не вижу, как это может что-то объяснить… Она говорила, слышит голоса, – выпалил он, увидев, что глаза матери Хильдегарды сердито прищурились.

Глаза сделались круглыми.

– Что?

– Голоса, – беспомощно повторил он. – Они появляются и говорят ей что-либо. Она думает, что это, возможно, ангелы, но не знает. И еще она видит, когда человек скоро умрет. Иногда, – добавил он неуверенно. – Я не знаю, всегда ли она может сказать.

– Par le sang sacré de Jésus Chsist,[45] – проговорила старая монахиня, садясь прямо, словно молодой дубок. – Почему же она не… ну, сейчас это не важно. Она говорила кому-нибудь еще об этом?

Он покачал головой:

– Она боялась рассказывать об этом. Вот почему – ну, одна из причин почему – она пришла в монастырь. Она думала, что вы, возможно, поверите ей.

– Я, возможно, поверю, – сухо ответила мать Хильдегарда и покачала головой, отчего заколыхался ее покров. – Nom le Dieu![46] Почему ее мать не сообщила мне?

– Ее мать? – глупо переспросил Майкл.

– Да! Она передала мне письмо от матери, очень доброе, там ее мать справляется о моем здоровье и рекомендует мне Джоан – но ведь она наверняка знала!

– Я не думаю, что она… Постойте! – Он вспомнил, как Джоан достала из кармана аккуратно сложенный листок. – Письмо, которое она привезла – оно было от Клэр Фрэзер. Вы говорите о нем?

– Конечно!

Он набрал полную грудь воздуха. Дюжина разрозненных фрагментов внезапно сложилась в понятный узор. Он прочистил глотку и нерешительно поднял кверху палец.

– Послушайте, преподобная мать: во-первых, Клэр Фрэзер – жена отца Джоан. Но не ее мать.

Острые черные глаза моргнули.

– И во-вторых, мой кузен Джаред сказал мне, что Клэр Фрэзер была известна как э-э… Белая Дама, когда жила много лет назад в Париже.

Мать Хильдегарда сердито зацокала языком.

– Ничего подобного! Вздор! Но верно то, что такие слухи действительно ходили, – ворчливо согласилась она и забарабанила пальцами по столу. Пальцы были узловатыми от возраста, но удивительно гибкими, и он вспомнил, что мать Хильдегарда была музыкантшей.

– Преподобная мать…

– Да?

– Я не знаю, связано ли это как-нибудь – вы знаете некого графа Сен-Жермена?

Старая монахиня и без того была цвета пергамента, но тут побелела как кость, а ее пальцы схватились за край стола.

– Да, – ответила она. – Скажите мне – и быстро, – какое он имеет отношение к сестре Грегори.

Джоан в последний раз ударила ногой в дверь, потом повернулась и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша. Комната была огромная, она занимала весь верхний этаж дома, хотя колонны и балки указывали место, где были снесены перегородки. Пахло там странно, а выглядело еще более странно.

– Дорогой Майкл, защити меня, – прошептала она, перейдя от волнения на гэльский. В углу стояла роскошная кровать с горой подушек и подушечек, с резными столбиками и тяжелыми занавесями и фестонами, расшитыми золотыми и серебряными нитями. Неужели граф – он скажет ей свое имя или, по крайней мере, титул, когда она спросит – регулярно приволакивал сюда молодых женщин для своих порочных развлечений? Ведь наверняка он поставил тут эту кровать не в ожидании появления Джоан – возле кровати стояла всевозможная дорогая мебель с мраморным верхом и ужасными позолоченными ножками, которые выглядели так, словно принадлежали до этого какому-то мифическому существу с большими загнутыми когтями.

Он сказал ей самым будничным тоном, что он маг и волшебник и чтобы она ничего там не трогала. Она осенила себя крестным знамением и отвела взор от столика с ужасной ножкой. Может, граф заколдовал мебель и она оживает и бегает по комнате с наступлением темноты? Мысль об этом прогнала ее в дальний конец комнаты, и Джоан прижалась к стене, крепко сжимая в руке четки.

Эта половина комнаты показалась ей не менее страшной, но, по крайней мере, тут ей не чудилось, что разноцветные стеклянные шары, колбы и реторты сами собой вот-вот придут в движение. Зато отсюда исходили самые неприятные запахи: чего-то похожего на смесь горящих волос и патоки, а также еще чего-то резкого, от которого закручивались спиралью волоски в носу. Но за длинным столом, на котором были разложены все эти неприятные вещи, находилось окно, и она подошла к нему.

Большая река – Сена, так назвал ее Майкл – была совсем рядом. При виде лодок и людей Джоан слегка успокоилась. Она оперлась о стол, чтобы приблизить лицо к окну, но угодила ладонью во что-то липкое и отдернула руку. Тогда она наклонилась осторожнее. Изнутри окно было загорожено решеткой. Оглядевшись, она увидела решетки и на остальных окнах.

Пресвятая Дева! От кого отгородился этот человек, кто сюда полезет, скажите на милость? Мурашки побежали по ее спине и рукам, а ее воображение мгновенно подсунуло ей видение летающих демонов, которые мчатся ночью по улицам и бьют кожистыми крыльями в окна. Или – Отец Небесный! – может, решетки удерживают в комнате эту странную мебель?

Увидев нормальный стул, она рухнула на него и, закрыв глаза, принялась горячо молиться. Через некоторое время она вспомнила, что надо дышать, а потом к ней вернулась способность думать, и она вздрагивала уже лишь изредка.

Он не угрожал ей. Не обижал ее, в самом деле не обижал, лишь закрыл ее рот ладонью, а другой рукой схватил за талию и потащил с собой, а потом сунул в карету, шокирующе подтолкнув рукой под зад, хотя сделал это не в порочном смысле.

В карете он представился, кратко извинился за неудобство – неудобство? он смеется, что ли? – а потом схватил ее за руки и, внимательно глядя ей в лицо, сжимал их все крепче и крепче. Поднес ее руки к своему лицу, так близко, что ей показалось, будто он собирался либо понюхать, либо поцеловать их, но вскоре отпустил и нахмурил лоб.

Он игнорировал все ее вопросы и настойчивое требование вернуть ее в монастырь. Казалось, он даже забыл про нее и над чем-то сосредоточенно размышлял, выпятив губы, пока она сидела, сжавшись в комочек, в углу кареты. А потом он притащил ее сюда, кратко сказал, что ее никто не обидит, добавил немного про то, что он своего рода волшебник, и запер!

Она была напугана, она негодовала. Но теперь, немного успокоившись, она подумала, что вообще-то не очень боялась его и что это даже странно. Ведь ей, наверно, следовало его бояться?

Но она поверила, когда он сказал, что не причинит ей вреда. Он не угрожал ей, не запугивал. Но если это верно… что он тогда хотел от нее?

Скорее всего, он хочет знать, что я имела в виду, когда подскочила к нему на рынке и сказала, чтобы он не делал этого, подсказал ей рассудок, до той поры постыдно молчавший.

– О! – негромко воскликнула она. В этом есть какой-то смысл. Конечно же, он спросит об этом.

Она вскочила со стула и прошлась по комнате, обдумывая эту мысль. Она не могла сказать ему больше, чем сказала, вот в чем дело. Поверит ли он ей, услышав про голоса? Даже если так, он попытается узнать больше, а там ничего и нет. И что тогда?

Не жди, действуй, посоветовал ей здравый смысл.

Но она и сама уже пришла к такому выводу. Нашла тяжелую мраморную ступку и пестик. Завернув ступку в передник, она подошла к окну, выходившему на улицу. Сейчас она разобьет стекло и будет кричать. Пусть даже окно высоко от земли, все равно кто-нибудь да услышит. Жалко, что улица почти безлюдная. Но…

Она застыла словно охотничья собака. На другой стороне улицы остановилась карета. Из нее вышел Майкл Мюррей! Он надевал шляпу – невозможно было не узнать его огненно-рыжие волосы.

– Майкл! – закричала она во всю мочь. Но он не поднял головы, ее крик не смог проникнуть сквозь стекло. Размахнувшись, она ударила ступкой по окну, но она со звоном отскочила от решетки! Набрав в грудь воздуха, она прицелилась получше и на этот раз ударила точно по стеклу, и оно треснуло. Обрадовавшись, она ударила еще раз, изо всех сил, и была вознаграждена градом осколков и потоком воздуха, пахнувшего рекой и илом.

– Майкл!

Но его уже не было. В открывшейся двери дома, что напротив, показалось лицо слуги и исчезло. Дверь закрылась. Сквозь красный туман разочарования она заметила фестон черного крепа, висевший на дверной ручке. Кто-то умер?

Супруга Шарля, Эвлалия, сидела в маленькой гостиной в окружении женщин. Все повернулись к двери – посмотреть, кто пришел, многие машинально поднесли к глазам платочки, готовясь к новым слезам. Все удивленно заморгали и уставились на Майкла, потом повернулись к Эвлалии, словно за объяснением.

Глаза Эвлалии покраснели, но были сухими. Она выглядела так, словно ее выдержали в печи, вытянув из нее всю влагу и цвет; ее лицо было белым как бумага и туго обтягивало кости. Она тоже посмотрела на Майкла, но без особого интереса. Он понял, что она испытывала слишком сильный шок из-за чего-то. Он знал, как это тяжело.

– Месье Мюррей, – сказала она бесцветным голосом, когда он склонился над ее рукой. – Как любезно с вашей стороны, что вы пришли.

– Я… выражаю свое соболезнование, мадам, мое и моего кузена. Я не… слышал. О вашей печальной утрате. – Он чуть ли не запинался, стараясь понять ситуацию. Какого дьявола! Что случилось с Шарлем?

Эвлалия скривила губы.

– Печальная утрата, – повторила она. – Да. Благодарю вас. – Потом ее тусклая защитная оболочка слегка треснула, и она посмотрела на Майкла более пронзительно. – Вы не слышали. Значит, вы не знали? Вы приехали, чтобы увидеться с Шарлем?

– Э-э… да, мадам, – неловко ответил он. Несколько женщин ахнули, но Эвлалия уже вскочила на ноги.

– Что ж, можете взглянуть на него, – сказала она и вышла из комнаты. Ему ничего не оставалось, как пойти за ней.

– Они уже привели его в порядок, – заметила она, распахнув дверь в большую гостиную. Так она могла бы говорить об опрокинутой на кухне кастрюле.

Майкл подумал, что случившаяся драма и в самом деле должна была выглядеть некрасиво. Шарль лежал на большом обеденном столе, накрытый полотном и венками из зелени и цветов. Возле стола сидела женщина в сером и плела новые венки. Она оторвалась от работы и посмотрела на Эвлалию и Майкла.

– Выйди, – приказала Эвлалия, взмахнув рукой, и женщина встала и вышла. Майкл увидел, что она плела венок из веток лавра, и в его голове промелькнула абсурдная мысль, что она собиралась возложить его на голову Шарля, как в античные времена возлагали на голову греческим героям.

– Он перерезал себе горло, – сказала Эвлалия. – Трус. – Она проговорила это с жутким спокойствием, и Майкл подумал, что с ней будет, когда шок, в котором она пребывала, начнет рассеиваться.

Он издал звук, означавший уважение, и, ласково коснувшись ее руки, прошел мимо нее, чтобы взглянуть на своего приятеля.

«Скажи ему, чтобы он не делал этого».

На лице умершего не было покоя. Еще не разгладились морщины стресса, и казалось, будто он хмурился. Люди гробовщика помыли его и обрядили в слегка поношенный сюртук темно-синего цвета. Майкл подумал, что, вероятно, это была единственная его вещь, более-менее приличная, и внезапно ощутил прилив горя. Как ему будет не хватать фривольностей его друга! На его глаза навернулись непрошеные слезы.

«Скажи ему, чтобы он не делал этого. – Он опоздал. – Если бы я пришел сразу, когда она мне сказала, может, это остановило бы его?»

Он ощущал запах крови; ржавый, неприятный, он просачивался сквозь свежий аромат цветов и листьев. Гробовщик надел на Шарля белый шейный платок – и завязал его старомодным узлом, чего сам Шарль никогда бы не потерпел. Над краем платка слегка виднелись черные стежки зашитой раны.

У Майкла начинал рассеиваться его собственный шок. Он уже чувствовал уколы вины и гнева.

– Трус? – тихо повторил он. Ему казалось более вежливым сказать именно так, в форме вопроса. Эвлалия фыркнула, и, взглянув на нее, Майкл увидел в ее глазах заряд гнева. Нет, никакого шока у нее не было.

– Вы ведь знали, знали, – в ее интонации вовсе не было вопроса. – Вы знали про вашу шлюху-свояченицу, не так ли? И про Бабетту? – Ее губы скривились при этом имени. – Его другую любовницу?

– Я – нет. То есть… Леония сказала мне вчера. Вот почему я решил поговорить с Шарлем. – Что ж, он определенно упомянул бы Леонию. И не стал бы упоминать Бабетту, которую знал совсем немного. Но, господи, почему эта женщина считала, что он мог что-то с этим сделать?

– Трус, – сказала она, с презрением глядя на труп Шарля. – Он испортил, разрушил все – все! – а потом не смог с этим справиться и улизнул, оставив меня одну, с детьми, без средств!

«Скажи ему, чтобы он не делал этого».

Майкл посмотрел на нее – не преувеличивала ли она свой гнев? Нет, не преувеличивала. Она уже пылала, не только гневом, но и страхом, а ее ледяное спокойствие куда-то исчезло.

– Что… дом?… – начал он, показав неопределенным жестом на дорогую, стильную комнату. Он знал, что это ее фамильный дом, ее приданое.

Она фыркнула.

– Он проиграл его в карты на прошлой неделе, – с горечью сообщила она. – Если мне повезет, новый владелец позволит похоронить его, не выселит сразу.

– А-а. – Упоминание о карточных играх вернуло его к реальности и напомнило причину его приезда. – Я хочу спросить, мадам, знаете ли вы графа Сен-Жермена, знакомого Шарля? – Это прозвучало невежливо, но у него не было времени на поиски элегантной формы вопроса.

Эвлалия вскинула брови:

– Графа? Почему вы хотите знать о нем? – Внезапно ее лицо осветилось догадкой. – Вы думаете, что он должен Шарлю деньги?

– Я не знаю этого, но непременно выясню, – пообещал ей Майкл. – Если вы скажете, где мне найти месье графа.

Она не засмеялась, но ее губы сложились так, что в другой ситуации это можно было бы принять за смех.

– Он живет через улицу от нас. – Она показала пальцем на окно. – В этом большом… Куда вы уходите?…

Но Майкл уже выскочил из гостиной в вестибюль, его каблуки торопливо стучали по паркету.

На лестнице послышались чьи-то шаги. Джоан отпрянула от окна, но тут же снова посмотрела на улицу, вытянув шею и отчаянно надеясь, что в доме напротив откроется дверь и Майкл выйдет из нее. Что же он там делал так долго?

Но та дверь не открывалась, а в замке этой заскрежетал ключ. В отчаянии она сорвала с пояса четки и выбросила их сквозь дыру в окне, потом метнулась через комнату и села в одно из отвратительных кресел.

Вошел граф. Он окинул взглядом комнату, на миг встревожился, но тут же успокоился, когда увидел ее. Он подошел к ней, протянув руку.

– Простите, что заставил вас ждать, мадемуазель, – учтиво проговорил он. – Пойдемте, пожалуйста. Я должен показать вам кое-что.

– Я не хочу ничего смотреть. – Она напряглась и зацепилась ногами за кресло, чтобы ему было труднее поднять ее. Только бы она смогла задержать его, пока не выйдет Майкл! Но он может не заметить ее четки или, если и заметит, не поймет, что это ее. А как он поймет? У всех монахинь четки одинаковые!

Она напрягала слух, надеясь услышать стук двери на другой стороне улицы – и тогда она закричит во все горло. Вообще-то…

Граф вздохнул, но наклонился и, взяв ее под локти, поднял с кресла прямо с нелепо согнутыми коленями. Он и вправду был очень сильный. Она встала на ноги и вот уже шла с зажатой под его локтем рукой через комнату к двери, смирная как корова, которую ведут доить. Но через мгновение она выдернула руку и побежала к разбитому окну.

– ПОМОГИТЕ! – закричала она через дыру в стекле. – Помогите, помогите! То есть au secours! AU SECOU…

Граф зажал ей рот ладонью и пробормотал что-то по-французски; она не поняла его слов, но догадалась, что они нехорошие. Он подхватил ее так резко, что у нее перехватило дыхание, и вывел за дверь, прежде чем она сумела пикнуть.

Майкл не стал останавливаться и надевать шляпу и плащ, а выскочил на улицу так стремительно, что его кучер очнулся от дремоты, а лошади дернулись и недовольно заржали. Он не остановился и возле кареты, а перебежал по булыжнику через улицу и забарабанил в дверь; большая, обитая бронзой, она загремела под его кулаками.

Прошло не так много времени, но ему показалось, что целая вечность. Он дымился от ярости, стучал снова и, остановившись, чтобы перевести дыхание, заметил на мостовой четки. Подбежал к ним, схватил, уколол руку и увидел, что они валялись среди осколков стекла. Он тут же посмотрел наверх и обнаружил разбитое окно. В этот миг дверь открылась.

Он налетел на дворецкого словно дикий зверь и схватил его за плечи.

– Где она? Где, черт тебя побери?

– Она? Но тут нет никаких женщин, месье… Месье граф живет совсем один. Вы…

– Где месье граф? – Ярость Майкла была так велика, что он был готов ударить этого человека. Тот, вероятно, тоже понял это, потому что побледнел и, вырвавшись из железной хватки, убежал в глубину дома. После секундных колебаний Майкл бросился следом за ним.

Дворецкий, гонимый страхом, бежал по вестибюлю, Майкл угрюмо преследовал его. Они ворвались на кухню, Майкл еле замечал испуганные лица поваров и служанок. Они выскочили в сад. Дворецкий слегка замешкался на ступеньках, и Майкл набросился на него и сбил с ног.

Сцепившись, они покатились по дорожке, посыпанной гравием, затем Майкл сел верхом на щуплого дворецкого, схватил его за грудки и потряс с криком: «ГДЕ ОН?»

Испуганный мужчина закрыл лицо локтем, а другой рукой, не глядя, показал на калитку в стене.

Майкл оставил дворецкого и побежал. Он услышал стук колес, грохот копыт – распахнул калитку и увидел удалявшуюся карету и слугу, закрывавшего ворота каретного сарая. Он побежал, но было ясно, что карету ему ни за что не догнать.

– ДЖОАН! – закричал он вслед удалявшемуся экипажу. – Я вас догоню!

Не тратя времени на расспросы слуги, он бросился назад, пробежал мимо служанок и лакеев, собравшихся возле поверженного дворецкого, и выскочил из дома, напугав собственного кучера.

– Туда! – крикнул он, показав на соединявшиеся вдалеке улицы, где как раз промелькнула карета графа. – Следуй за той каретой! Vite![47]

– VITE! – Граф поторопил своего кучера, потом откинулся на спинку кресла. День заканчивался, нынешние дела заняли больше времени, чем он ожидал, и ему хотелось выехать из города засветло. Ночью городские улицы становились опасными.

Пленница глядела на него; в полумраке кареты ее глаза казались огромными. Она потеряла свою вуаль послушницы, и темные волосы упали на ее плечи. Она выглядела прелестно, но была ужасно испугана. Он сунул руку в сумку, лежавшую на полу, и вытащил склянку бренди.

– Выпейте немножко этого, chérie. – Он вынул пробку и отдал ей бренди. Она взяла его, но застыла в нерешительности, не зная, что с этим делать, и морща нос от резкого запаха.

– Правда, выпейте, – заверил он ее. – Вы почувствуете себя лучше.

– Так все говорят, – сказала она на медленном, ломаном французском.

– Кто все? – удивленно спросил он.

– Старый народец. Я не знаю точно, как их называют у вас во Франции. Это Народец, который живет в холмах – souterrain? – добавила она неуверенно. – Под землей?

– Под землей? И они дают вам бренди? – Он улыбнулся ей, но его сердце внезапно забилось в восторге. Пожалуй, она и вправду…. Он усомнился в своей интуиции, когда не смог ничего определить касанием, но ясно, что она необычная.

– Они дают тебе еду и питье, – сказала она, поставив склянку между креслом и стенкой. – Но если ты что-то возьмешь у них, то потеряешь счет времени.

Прилив восторга снова захлестнул его, еще более сильный.

– Потеряешь счет времени? – повторил он, подталкивая ее к ответу. – Как это?

Она пыталась подыскать нужные слова, и ее гладкий лоб напрягся от усилий.

– Они… ты… тот, кто заворожен ими – он, оно? Нет, он – идет в холм, а там музыка, угощение и танцы. Но утром, когда он идет… обратно, это уже на двести лет позже, чем было, когда он пошел на пир к… Народцу. Все, кого он знал, уже превратились в прах.

– Как интересно! – сказал он. Да, ему и впрямь было интересно. Еще он подумал, со свежим спазмом восторга, не сделаны ли те старинные рисунки на скалах в глубине каменоломни таким же Народцем, кто бы они там ни были.

Она пристально вгляделась в него, очевидно, отыскивая признаки того, что он фейри. Он улыбнулся ей, хотя его сердце в этот момент громко стучало в ушах. Двести лет! Вот почему Мелизанда – будь она проклята, мимолетно подумал он и с болью вспомнил Мадлен, – говорила ему, что это обычный период путешествия сквозь камень. Его можно изменить, используя драгоценные камни или кровь, добавила она, но обычно так. И в первый раз, когда он перенесся сквозь время, так и было.

– Ты не бойся, – сказал он девушке, надеясь успокоить ее. – Я лишь хочу тебе кое-что показать. Потом я отвезу тебя в монастырь – если ты до сих пор хочешь туда вернуться. – В его тоне слышался насмешливый вопрос. Он действительно не собирался ее пугать, хотя уже испугал, и опасался, что впереди неизбежно будет еще больше страха. Интересно, какой фокус она может выкинуть, когда поймет, что он собирается спуститься с ней под землю?

Майкл высунулся из окна кареты и заклинал ее ехать быстрее всей своей силой воли. Почти стемнело, и карета графа была видна лишь как расплывчатое пятно вдалеке. Впрочем, они уже выехали из города, на дороге больше не было экипажей – да и вряд ли они появятся, – а впереди было очень мало развилок, где такая большая карета могла бы свернуть с дороги.

Ветер дул ему в лицо, трепал волосы. Доносил он и слабый запах разложения: еще пара минут в пути – и начнется кладбище.

Он отчаянно жалел, что не взял с собой пистолет или шпагу – хоть что-то! Ни в карете, ни на нем не было ничего подходящего, кроме его одежды и содержимого карманов. Он торопливо порылся в них и нашел горсть монет, грязный носовой платок – тот самый, который Джоан вернула ему, и он крепко сжал его в кулаке, – трутницу, жгут из бумаги, кусок воска для печатей и маленький камешек, розоватый с желтой полоской. Пожалуй, он сделает петлю из носового платка, лихорадочно размышлял он, и запустит графу камень в лоб – сюжет в духе Давида и Голиафа. А потом отрежет графу голову перочинным ножом, который обнаружил в нагрудном кармане.

Четки Джоан тоже лежали в том кармане. Он достал их и стал перебирать левой рукой, ища в этом утешение, – но не мог сосредоточиться для настоящей молитвы и лишь вновь и вновь мысленно повторял слова:

«Помоги мне вовремя найти ее!»

– Скажите мне, – спросил с любопытством граф, – почему вы заговорили со мной в тот день на рынке?

– Я уже не раз пожалела об этом, – с горечью ответила Джоан. Она не доверяла ему ни на йоту – и еще меньше после того, как он предложил ей бренди. Прежде ей как-то не приходило в голову, что он вправду мог быть из Старого народца. Ведь они могут выглядеть как люди и ходить среди людей. Ее родная мать была убеждена много лет – и даже некоторые Мюрреи так думали, – что жена отца, Клэр, была фейри. Сама-то она не была в этом уверена, Клэр была добра к ней, но ведь никто не говорит, что фейри не могут быть добрыми, если захотят.

Жена отца. Неожиданная мысль парализовала ее: воспоминание о первой встрече с матерью Хильдегардой, когда она отдала преподобной письмо от Клэр. Тогда она сказала «ma mère», потому что не могла припомнить слово «мачеха». Тогда ей казалось, что все равно, какая разница?

– Клэр Фрэзер, – сказала она вслух, пристально глядя на графа. – Вы знали ее?

Он вытаращил глаза так, что в полумраке сверкнули белки. О да, он знал ее, это точно!

– Да, знал, – ответил он, наклонившись вперед. – Она твоя мать, правда?

– Нет! – воскликнула Джоан с жаром и повторила по-французски несколько раз – для убедительности: – Нет, она не мать мне!

Но она заметила, что ее пыл и страсть не помогли, и у нее упало сердце. Он не верил ей. Она видела это по его лицу. Он решил, она лжет, чтобы он отвязался от нее.

– Я сказала вам те слова на рынке, потому что мне так велели голоса! – выпалила она, отчаянно пытаясь найти что-то, что могло бы отвлечь его от ужасающей догадки, что она тоже принадлежала к Народцу. Хотя если он фейри, возразил ее здравый смысл, тогда он должен и сам уметь это распознавать. О, Господи Иисусе, Агнец Божий – именно это он и пытался сделать, крепко сжимая ее руки и глядя ей в лицо.

– Голоса? – повторил он с недоумением. – Какие голоса?

– Те, которые в моей голове, – ответила она со вздохом отчаяния. – Они говорят мне иногда всякие вещи. Ну, про других людей. Понимаете, – продолжала она, – я… э-э… – святой Джером, как там это слово?!! – тот, кто видит будущее, – тихим голосом закончила она. – Э-э… иногда. Не всегда.

Граф тер пальцем верхнюю губу. Она не понимала, то ли он сомневается в ее словах, то ли сдерживает смех, и рассердилась.

– Так что один из голосов сказал мне, чтобы я сказала вам это, и я сказала! – От волнения она перешла на шотландский: – Я не знаю, что там вы не должны делать, но я советую вам не делать этого!

Ей с запозданием пришло в голову, что, может, он не должен убить ее, и уже собиралась сказать ему об этом, но пока она разбиралась в грамматике, карета замедлила ход, и теперь ее кидало из стороны в сторону, словно она свернула с большой дороги. Отвратительная вонь висела в воздухе. Джоан выпрямилась и застыла от испуга.

– Святая Мария и Иосиф, – пробормотала она пересохшими губами. – Где мы?

Майкл на ходу выскочил из кареты. Всю дорогу они не упускали графа из виду, но кучер чуть не прозевал поворот, немного замешкался, и карета графа остановилась за несколько минут до того, как они подъехали.

– Поговори с тем кучером, – крикнул он своему слуге, смутно видневшемуся на козлах. – Узнай, зачем граф приехал сюда! Узнай, что он тут делает!

Ничего хорошего. Он был уверен в этом. И вообще, он не мог понять, зачем понадобилось похищать монахиню и везти ее из Парижа в темноте, только чтобы остановиться на краю городского кладбища. Если только… ходили слухи, что извращенцы убивали и расчленяли своих жертв, некоторые даже их ели… У него взбунтовался желудок, к горлу подступила тошнота, но тошнить и одновременно бежать было невозможно. Тут он увидел в темноте бледное пятно и подумал – с надеждой, со страхом, – что это Джоан.

Внезапно ночь вспыхнула огнями. Огромный шар зеленого пламени расцвел в темноте, и в этом жутковатом свечении Майкл ясно увидел ее – она шла с развевающимися от ветра волосами.

Он открыл рот, хотел что-то крикнуть ей, но ему не хватило дыхания, и прежде чем он пришел в себя, она скрылась под землей. Граф последовал за ней с факелом в руке.

Через несколько мгновений он тоже стоял возле шахты и видел глубоко внизу слабый зеленый свет, удалявшийся по туннелю. Не колеблясь ни секунды, он тоже стал спускаться.

– Вы слышите что-нибудь? – несколько раз спрашивал ее граф, когда они, спотыкаясь, шли по туннелям с белыми стенами. Он так крепко сжимал ее руку, что на ней наверняка останутся синяки.

– Нет, – задыхаясь от быстрой ходьбы, отвечала она. – Что… я должна слышать?

Вместо ответа он просто недовольно качал головой, но скорее потому, что сам прислушивался к чему-то, а не потому, что сердился на нее за то, что она не слышит.

У нее еще оставалась надежда, что он сдержит слово и отвезет ее назад. Сам он точно собирался вернуться: он зажег несколько факелов и оставил их гореть в подземных коридорах. Значит, он не собирался исчезать под землей, взяв ее с собой в ярко освещенный бальный зал, где люди танцевали всю ночь со Старым народцем, не подозревая, что их собственный мир за камнями холма ускользал в прошлое.

Граф внезапно остановился и стиснул ее руку.

– Тихо, – шепнул он, хотя она и так не собиралась шуметь. – Слушайте.

Она напрягла изо всех сил свой слух – и ей показалось, что она что-то слышит. Это были шаги где-то вдалеке. Позади них. Ее сердце на миг сжалось.

– Что – что вы сами слышите? – спросила она. Он посмотрел на нее с высоты своего роста, но словно и не видел ее.

– Их, – ответил он. – Камни. Они гудят, почти все время. Но ближе к празднику Огня или празднику Солнца они начинают петь.

– Неужели? – слабым голосом отозвалась она. Сейчас она слышала что-то, и определенно это был не звук шагов. Шаги затихли, словно тот, кто шел за ними, ждал или тихонько подкрадывался, стараясь не шуметь.

– Да, – он снова пристально посмотрел на нее и на этот раз увидел. – Вы не слышите их, – с уверенностью сказал он, и она покачала головой. Он плотно сжал губы, но тут же вскинул голову и жестом показал еще на один туннель, где на меловой стене было что-то нарисовано.

Он остановился, зажигая еще один факел – этот горел ярко-желтым огнем и источал запах серы, – и она увидела колеблющееся изображение Мадонны с младенцем. При виде них она обрадовалась, ведь фейри наверняка не станут рисовать у себя такие картинки.

– Пойдемте, – сказал он и взял ее за руку. Его рука была холоднее льда.

Майкл увидел их, когда они направились в боковой туннель. Граф зажег новый факел, на этот раз красный – как он это делал? – и идти на его свет было легко. Глубоко ли он спустился в земные недра? Он давно потерял счет поворотам, хотя сможет вернуться назад благодаря факелам – если они не догорят к тому времени.

У него до сих пор не было никакого плана, он просто решил идти за ними, пока они не остановятся. Там он покажется им и… ну, заберет Джоан, чего бы это ни стоило.

Он набрал в грудь воздуха и шагнул в тень, сжимая четки в левой руке, а перочинный нож в правой.

Подземный зал был круглым и довольно обширным. Настолько, что свет факела не доставал до всех его краев. В центре зала на полу была начертана пентаграмма.

От гула камней у Ракоши заболели кости, как это часто бывало раньше. Еще у него учащенно билось сердце и потели ладони. Он на миг отпустил руку монашки и вытер ладонь о полу своего сюртука, чтобы она не испытывала отвращения. Монашка боязливо озиралась, но панического страха у нее не было, и если она слышала гул, то наверняка…

Она удивленно раскрыла глаза:

– Кто это?

Он резко обернулся и увидел Раймонда, спокойно стоявшего в центре пентаграммы.

– Bon soir, mademoiselle,[48] – сказал Гренуй-Лягушка и вежливо поклонился.

– А-а… bon soir, – слабым голосом ответила девушка.

– Какого дьявола вы тут делаете? – Ракоши встал между Раймондом и монашкой.

– Похоже, я делаю то же самое, что и вы, – ответил Лягушка. – Может, вы представите меня вашей petite amie,[49] месье?

Шок, гнев и замешательство на миг лишили Ракоши дара речи. Что тут делает это инфернальное существо? Постой-ка – девчонка! Он говорил про потерянную дочь: значит, монашка – его дочь! Он разузнал о ней все и как-то следовал за ними до этого места. Ракоши решительно взял девушку за руку.

– Она из Шотландии, – сказал он. – И как видите, монахиня. К вам не имеет никакого отношения.

Гренуй был непроницаем, спокоен и лишь снисходительно улыбался. Ракоши обливался потом, шум волнами бился о его кожу. Он чувствовал у себя в кармане мешочек с камнями, твердый комок возле сердца. Казалось, самоцветы были теплые, теплее, чем его кожа.

– Я тоже так думаю, – сказал Раймонд. – Но почему она понадобилась вам?

– Это тоже не ваше дело. – Он пытался обдумать ситуацию. Он не мог выложить камни, раз тут стоял этот проклятый Гренуй. Может, лучше просто уйти вместе с девчонкой? Но если Лягушка замышляет недоброе… и если девчонка действительно не…

Гренуй игнорировал его невежливость и опять поклонился девушке.

– Я Мастер Раймонд, моя дорогая, – представился он. – А вы кто?

– Джоан Мак… – начала она. – Э-э… сестра Грегори то есть. – Она старалась освободить свою руку из хватки Ракоши. – Хм. Если я не нужна никому из вас, месье…

– Она нужна мне, месье. – Голос прозвучал пронзительно, но твердо. Ракоши оглянулся и с ужасом увидел, как в зал, устремив свой взгляд на девушку, вошел молодой виноторговец, взъерошенный и грязный. Монахиня ахнула.

– Сестра. – Виноторговец поклонился. Он был бледен, но не потел, и выглядел так, словно подземный холод проник в его кости. Он протянул руку, с которой свисали деревянные четки. – Вы уронили ваши четки.

Джоан показалось, что она упадет в обморок от облегчения. Она устала, у нее дрожали колени, но, собрав все свои силы, она вырвалась и, спотыкаясь, побежала в объятья Майкла. Он схватил ее и поволок подальше от графа.

Граф сердито зарычал и шагнул в сторону Джоан.

– Стой на месте, мерзкий негодяй! – крикнул ему Майкл, и в тот же миг маленький человечек с лицом лягушки резко приказал: «Стоп!»

Граф кинулся сначала на одного, потом на другого. Казалось, что он обезумел. Джоан дрожала и тянула Майкла к выходу из пещеры, только теперь она заметила в его руке нож.

– Что ты собирался делать с этим? – прошептала она. – Побрить его?

– Выпустить из него воздух, – пробормотал Майкл. Он опустил руку, но нож убирать не стал и не отрывал глаз от двух мужчин.

– Ваша дочь, – хрипло сказал граф человеку, который представился как Мастер Раймонд. – Вы искали потерянную дочь. Я нашел вам ее.

Раймонд поднял брови и взглянул на Джоан.

– Мою? – удивился он. – Она не моя. Неужели вы не видите?

Граф вздохнул так тяжко, что у него захрипело в горле.

– Не вижу? Но…

Гренуй-Лягушка нетерпеливо поморщился.

– Неужели вы не видите ауру? Электрические флюиды, которые окружают людей, – пояснил он, обведя рукой вокруг собственной головы.

Граф провел ладонью по лицу.

– Я не могу…

– Ради бога, идите сюда! – Раймонд подошел к краю звезды и схватил графа за руку.

Ракоши остолбенел от такого прикосновения. Синий свет вырвался из их сомкнутых рук, и он ахнул, ощутив такой приток энергии, какой он никогда не испытывал. Раймонд потянул его к себе, и Ракоши перешагнул через линию и оказался в пентаграмме.

Тишина. Гул прекратился. Он чуть не зарыдал от облегчения.

– Я… вы… – пробормотал он, глядя на их соединенные руки.

– Вы не знали? – удивился Раймонд.

– Что вы э-э… – Он показал на пентаграмму. – Я догадывался.

– Не то, – сказал Раймонд почти с нежностью. – Что вы один из моих людей.

– Ваших? – Ракоши снова посмотрел вниз: синий свет мягко пульсировал, окружая их пальцы.

– У всех есть какая-нибудь аура, – сказал Раймонд. – Но только мои… люди… обладают этим.

В блаженной тишине снова можно было думать. И первое, что пришло Ракоши в голову, была Звездная Палата, король, взиравший на них, когда они стояли лицом друг к другу, а между ними был кубок с ядом. Теперь он понял, почему Гренуй-Лягушка не убил его.

В его мозгу бурлили вопросы. La Dame Blanche, синий свет, Мелизанда и Мадлен… Мысль о Мадлен и о крошечном существе, которое росло в ее животе, едва не остановили его, но желание наконец-то прояснить терзавшие его вопросы было слишком сильным.

– Можете ли вы – можем ли мы – двигаться дальше?

Раймонд секунду колебался, потом кивнул:

– Да. Но это небезопасно. Совсем не безопасно.

– Вы покажете мне?

– Без шуток. – Пальцы Раймонда еще крепче стиснули его руку. – Даже знать это, и то небезопасно, не говоря о том, чтобы делать.

Ракоши рассмеялся, сразу почувствовав, как его захлестнула волна радости. Когда это он боялся знаний? Возможно, путешествие убьет его – но его карман полон самоцветов, да и вообще, какой смысл ждать старости, когда ты будешь медленно умирать?

– Скажите мне! – сказал он, сжимая другую руку Гренуя-Лягушки. – Ради нашей общей крови!

Джоан замерла, пораженная. Рука Майкла по-прежнему обнимала ее, но она едва это замечала.

– Да, он точно такой! – прошептала она. – Точно! Они оба такие!

– Какие? – удивился Майкл.

– Старый народец! Фейри!

Он с удивлением перевел взгляд на разворачивавшуюся перед ними сцену. Двое мужчин стояли лицом к лицу, взявшись за руки, их губы шевелились, словно они вели оживленную беседу – в полном молчании. Майклу показалось, что он смотрит на мимов, только тут все было еще менее интересно.

– Мне плевать, кто они такие. Сумасшедшие, преступники, демоны, ангелы… Пойдем! – Он взял ее за руку, но она приросла к земле, словно молодой дубок, а глаза едва не вылезали из орбит.

Она стиснула его руку так, что едва не сломала кости, и пронзительно закричала во всю мочь:

– Не делайте этого!

Он оглянулся на мужчин вовремя и успел увидеть, как они растаяли в воздухе.

Вместе они ковыляли по длинным штольням из белого камня, освещенным мерцающим пламенем умиравших факелов – красного, желтого, синего, зеленого и жутковатого лилового, при котором лицо Джоан выглядело как у утопленницы.

– Des feux d’artifice,[50] – пояснил Майкл. Его голос, отдававшийся эхом в пустых туннелях, звучал тоже жутковато. – Трюк фокусника.

– Что? – Джоан еле держалась на ногах, ее глаза почернели от шока.

– Огни… разного цвета. Вы слышали когда-нибудь про фейерверки?

– Нет.

– О. – Объяснять было слишком долго, и они шли дальше молча, торопясь изо всех сил, чтобы дойти до шахты прежде, чем погаснут факелы.

Возле лестницы он остановился, пропуская ее вперед, и слишком поздно сообразил, что лезть первым надо было бы ему – иначе она подумает, что он хотел посмотреть на нее снизу… И он торопливо отвернулся.

– Как вы думаете? Он был? Они были?

Она стояла на перекладинах лестницы в нескольких футах над ним. За ней он видел звезды на бархатном небе.

– Были кем? – Он смотрел ей в лицо, чтобы не рисковать ее скромностью. Сейчас она выглядела уже лучше, но была очень серьезной.

– Они были из Старого народца? Фейри?

– Думаю, что да, возможно. – Его мозг работал очень медленно, ему не хотелось даже пытаться думать. Он показал ей жестом, чтобы она поднималась дальше, и последовал за ней, крепко зажмурив глаза. Если они были из Старого народца, тогда, скорее всего, и тетя Клэр такая же. Он действительно не хотел думать и об этом.

Он с наслаждением наполнил легкие свежим воздухом. Ветер теперь дул в сторону города, прилетал сюда с полей и был полон смолистых запахов сосны и трав. Джоан тоже вздохнула, повернулась к нему, положила руки ему на плечи и уткнулась лбом в его грудь. Он обнял ее, и они стояли так какое-то время, наслаждаясь покоем.

Наконец она пошевелилась и выпрямилась.

– Вы лучше отвезите меня назад, – сказала она. – Сестры беспокоятся за меня.

Он почувствовал острое разочарование, но послушно повернулся к стоявшей вдалеке карете. Но тут же посмотрел на Джоан.

– Вы уверены? – спросил он. – Ваши голоса велят вам вернуться?

Она печально засмеялась.

– Мне не нужны тут никакие голоса. – Она провела ладонью по волосам, убирая их с лица. – У нас дома, в горах, если мужчина овдовел, он берет себе другую жену сразу, как только найдет, ведь кто-то должен чинить ему рубахи и нянчить его детей. Но сестра Филомена сказала, что в Париже все по-другому, что мужчина должен ходить в трауре целый год.

– Он должен, – подтвердил Майкл после краткого молчания. Хватит ли ему года, подумал он, чтобы залечить большую дыру там, где прежде находилась Лили? Он знал, что никогда ее не забудет – не перестанет ее искать, – но не забыл и того, что говорил ему Йен.

«Но через некоторое время ты обнаружишь, что оказался уже в другом месте. И что ты стал не таким, каким был раньше. Тогда ты оглядишься и поймешь, что с тобой. Может, найдешь себе дело».

При лунном свете лицо Джоан казалось бледным и серьезным, а губы нежными.

– Новициатка через год делает свой выбор. Остаться и стать послушницей – или… или уйти. Тут нужно время. Чтобы понять.

– Да, – тихо согласился он. – Нужно.

Он повернулся, чтобы идти к карете, но она взяла его за локоть и остановила.

– Майкл, – сказала она. – Поцелуй меня, ладно? Я думаю, что мне нужно знать это, прежде чем я решу.

Нашествие зомби

Введение

Самое интересное в образе жизни лорда Джона – офицера высокого ранга и с разумными политическими связями, не обремененного ни семьей, ни стабильной повседневной службой, – заключалось в том, что он легко мог ринуться в отчаянные приключения. Честно признаюсь, когда я начинала писать «балджи» (т. е. «клубни», короткие рассказы) с его участием, я просто переносила его в какой-нибудь год и консультировалась у моих референтов-историков, какие примечательные события происходили в том году. Вот так он и оказался в Квебеке и принял участие в знаменитом сражении.

Что касается этой истории, то идея пришла от двух разных источников, но оба «следа» вели к одной из главных книг этой серии – в данном случае к «Путешественнице». Я знала, что в 1766 году, когда Клэр встретилась с ним на борту «Дельфина», лорд Джон был губернатором Ямайки. Не было ничего необычного в том, что на такой пост назначили человека со связями, но без всякого опыта, – более вероятной причиной было то, что у него уже имелся опыт на этой территории. В «Нашествии зомби» действие происходит в 1761 году. Это история о том, как лорд Джон приобрел такой опыт. Я знала также, что Грейлис Дункан не умерла, и она тоже появляется там. И раз уж действие рассказа происходит на Ямайке, как я могла устоять и не включить в него зомби?

Ямайка, Испанский городок

Июнь 1761 года

В гостиной на столе лежала змея. Маленькая, но все равно змейка. Лорд Джон Грей колебался, сказать что-то про нее или нет.

Губернатор, совершенно не замечая свернувшуюся кольцом рептилию, взял граненый графин, стоявший в шести дюймах от змеи. Вероятно, жители Ямайки привыкли держать у себя ручных змей, чтобы те боролись с крысами. Судя по количеству крыс, которых Грей видел здесь, сойдя с корабля, обычай был разумный – хотя именно эта змейка была невелика и не могла бы справиться даже с обычной мышью.

Вино было приличное, но теплое и, казалось, попадало из глотки Грея прямо в его кровь. Он ел в последний раз еще на рассвете и почувствовал, как мышцы на его пояснице ожили и расслабились. Не допив, он поставил бокал на стол: ему была нужна ясная голова.

– Я просто не нахожу слов, как я счастлив принять вас, – сказал губернатор, поставив свой пустой бокал. – Положение тяжелое.

– Вы написали об этом в письме к лорду Норту. И что, с той поры ситуация не улучшилась? – Письмо было написано три месяца назад, за это время многое могло измениться.

Ему показалось, что губернатор Уоррен задрожал, несмотря на жару в комнате.

– Все стало хуже, – ответил губернатор, взяв графин. – Гораздо хуже.

Грей почувствовал, как у него напряглись плечи, но старался не терять спокойствия.

– Каким образом? Что, были новые… – Он замялся, подыскивая нужное слово. – Новые акции? – Слово было слишком мягкое для описания горящих полей тростникового сахара, разграбления плантаций и массового бегства рабов.

Уоррен лишь невесело засмеялся. Его красивое лицо покрылось бисеринками пота. На подлокотнике его кресла лежал смятый носовой платок, губернатор промокал им щеки и лоб. Этим утром он не брился – и вполне возможно, что и накануне тоже. Грей слышал, как зашуршали его темные бакенбарды от прикосновения платка.

– Да. Новые бесчинства. В прошлом месяце мароны сожгли сахарный пресс, правда, это случилось в дальней части острова. Ну, а теперь… – Он замолк, облизал пересохшие губы и опять налил себе вина. Потом протянул руку с графином к бокалу Грея, но Грей покачал головой.

– Теперь они движутся к Кингстону, – сообщил Уоррен. – Целенаправленно, вы сами убедитесь в этом. Одна плантация за другой вниз по склонам гор, почти по прямой. – Он вздохнул. – Хотя что я говорю? На этом проклятом острове вообще нет ничего прямого и правильного, начиная с ландшафта.

Верно. Грей любовался живописными зелеными горами, взмывавшими в небо в центре Ямайки. Они служили суровым фоном для поразительно голубой лагуны и белого песка на берегу.

– Люди напуганы, – продолжал Уоррен. Казалось, он взял себя в руки, хотя его лицо снова стало липким от пота, а протянутая к графину рука дрожала. У Грея зародилось подозрение – и это стало для него легким шоком, – что губернатор боялся. – Ко мне приходят коммерсанты – и их жены – каждый день. Они умоляют, требуют защитить их от черномазых.

– Что ж, можете заверить их, что они получат необходимую защиту, – заявил Грей как можно увереннее. Он привез с собой полбатальона – триста пехотинцев и артиллерийскую роту с легкой пушкой. Достаточно, чтобы защитить Кингстон, если возникнет необходимость. Но в письме лорда Норта речь шла не только о защите коммерсантов и порта в Кингстоне и Испанском городке и даже не о защите больших сахарных плантаций. Ему поручили подавить мятеж рабов, захватить вожаков и остановить насилие.

Змейка на столе внезапно пошевелилась и медленно, томно выпрямила тело. Это поразило Грея, он уже принял ее за изысканную декоративную скульптуру. Ее тело, семи или восьми дюймов в длину, было прекрасного бледно-желтого цвета с коричневыми крапинками, а слабые отливы на ее чешуе напоминали сияние хорошего рейнского вина.

– Все зашло еще дальше, – продолжал Уоррен. – Теперь рабы не только жгут плантации и громят все на своем пути. Дело дошло до убийства.

Эти слова резко вернули Грея к реальности.

– Кто был убит? – спросил он.

– Плантатор по имени Эбернати. Убит в собственном доме на прошлой неделе. Его нашли с перерезанной глоткой.

– Дом сожгли?

– Нет, не сожгли, не успели. Мароны лишь разграбили его, но их прогнали рабы самого Эбернати. Жена уцелела, потому что залезла в ручей и сидела там среди зарослей тростника.

– Понятно. – Грей без труда представил себе ту сцену. – Где находится плантация?

– Милях в десяти от Кингстона. Называется Роуз-Холл. А что? – Налитый кровью глаз направился на него, и Грей понял, что бокал вина, на который пригласил его губернатор, был далеко не первым за этот день. И, скорее всего, даже не пятым.

«Неужели губернатор – пьяница по своей природе? – подумал он. – Или просто давление нынешней ситуации заставило его так откровенно прикладываться к бутылке?» Он украдкой разглядывал губернатора: тому было где-то под сорок, и, хотя сейчас он был явно пьян, на его лице не было признаков привычного злоупотребления вином. Хорошо сложен, привлекательный, без одутловатостей, без лопнувших сосудов на щеках или носу, под шелковым камзолом нет толстого живота…

– У вас есть карта окрестностей? – Наверняка от Уоррена тоже не укрылось, что, если мароны прокладывали себе пожарами путь к Кингстону, можно предсказать, где будет их очередная цель, и ждать их там с несколькими ротами вооруженных пехотинцев.

Уоррен опрокинул в глотку вино и пару мгновений сидел, осторожно дыша и устремив глаза на скатерть, но потом выпрямился и поднял голову.

– Карта, – повторил он. – Да, конечно. Дауэс – мой секретарь – найдет вам карту.

Глаз Грея уловил движение. К его удивлению, маленькая змейка, попробовав языком воздух, поползла по столу целенаправленно, несмотря на свои небольшие извивы, и прямо к нему. Машинально он протянул руку, чтобы подхватить малышку, если она упадет с края.

Губернатор увидел ее, громко взвизгнул и отшатнулся от стола. Грей удивленно посмотрел на него. Крошечная змейка извивалась между его пальцев.

– Она не ядовитая, – сказал он как можно мягче. По крайней мере, он так думал. Его друг Оливер Гвинн был натурфилософом и обожал змей. Однажды Гвинн показал ему все лучшие экземпляры из своей коллекции, и Грею запомнилось утверждение Гвинна, что на Ямайке вообще нет ядовитых рептилий. К тому же у всех ядовитых змей головы треугольные, а у безобидных они тупые, как у этой малышки.

Уоррен не был расположен слушать лекцию по физиогномике змей. Дрожа от ужаса, он пятился к стене.

– Откуда? – приговаривал он. – Откуда она появилась?

– Она лежала на столе с тех пор, как я пришел сюда. Я… хм… думал, что так у вас… – Что ж, ясно, что змейка не могла быть ручной, не говоря о том, что не могла быть и элементом декора стола. Он кашлянул и встал, чтобы вынести змейку на улицу через французские двери, ведущие на террасу.

Однако Уоррен неправильно понял его намерение и, увидев приближавшегося к нему Грея, выскочил через французские двери, безумными прыжками пересек террасу и с развевавшимися полами камзола помчался по мощенной камнями дорожке так, словно за ним гнался сам дьявол.

Грей озадаченно глядел вслед губернатору, когда негромкий кашель заставил его оглянуться.

– Гидеон Дауэс, сэр. – Секретарь губернатора был пузатым коротышкой с круглым розовым лицом и, вероятно, весельчаком по натуре. Но в тот момент он глядел на Грея с нескрываемой опаской. – Вы подполковник Грей?

Грей подумал, что едва ли в чертогах Кингс-Хауса нашлось бы в данный момент много мужчин в мундире и с инсигниями подполковника, но тем не менее поклонился и пробормотал:

– Ваш покорный слуга, мистер Дауэс. Боюсь, что мистер Уоррен… э-э… – Он кивнул на открытые французские двери. – Может, кто-нибудь сходит за ним?

Мистер Дауэс закрыл глаза, словно от боли, вздохнул и открыл их снова, качая головой.

– С ним будет все в порядке, – сказал он, хотя в его тоне не звучало особой уверенности. – Я только что обсудил с вашим майором Феттесом требования по снабжению продовольствием и размещению. Он хочет, чтобы вы знали, что все в порядке.

– О, благодарю вас, мистер Дауэс. – Несмотря на нервирующее бегство губернатора, Грей испытал прилив удовольствия. Он сам был много лет майором; удивительно, как приятно сознавать, что кто-то другой несет на себе груз физического управления батальоном. А ему самому остается лишь отдавать приказы.

Вот он и отдал его, хотя облек в форму вежливой просьбы. Мистер Дауэс тут же провел его по коридорам хаотичного дома в маленькую контору возле губернаторского кабинета, где хранились карты.

Он сразу понял, что Уоррен был прав насчет как неровного характера местности, так и направления атак. На одной из карт были указаны названия плантаций, а краткие надписи указывали места, куда мароны совершали набеги. Линия была далеко не прямая, но общее направление было очевидным.

В комнатке было жарко, и вскоре по спине Грея потекли струйки пота. Тем не менее ему вдруг показалось, что до его затылка дотронулся холодный палец, когда он увидел на карте фамилию Твелвтрис.

– Кто владелец этой плантации? – спросил он, стараясь говорить ровным тоном, и показал на карту.

– Что? – Дауэс глядел в каком-то сонном трансе в окно, на зелень джунглей, но тут заморгал, поправил на носу очки и наклонился над картой. – О, Твелвтрис. Плантацией владеет Филип Твелвтрис – молодой человек, совсем недавно получил ее в наследство от кузена. Говорят, убит на дуэли – ну, кузен его, я имею в виду, – пояснил он.

– А-а. Прискорбно. – У Грея неприятно перехватило дыхание. Он мог бы обойтись и без такого осложнения. Если… – Его кузена звали случайно не Эдуард Твелвтрис?

Дауэс посмотрел на него с кротким удивлением.

– Кажется, именно так. Впрочем, я не знаком с ним, тут его никто не знает. Плантацией управляет надсмотрщик, а сам он тут никогда не был.

– Понятно. – Ему хотелось спросить, приезжал ли Филип Твелвтрис сюда из Лондона, чтобы вступить в наследство, но он сдержался. Он не стал привлекать внимание Дауэса, выделив фамилию Твелвтрис. У него еще будет достаточно времени.

Он задал еще несколько вопросов, касавшихся времени нападений, и мистер Дауэс быстро ответил. Но когда дело дошло до объяснения причин, вызвавших бунт, секретарь неожиданно стал неразговорчивым – и Грей это заметил.

– Правда, сэр. Я почти ничего не знаю об этом, – запротестовал мистер Дауэс в ответ на вопросы Грея. – Вам лучше поговорить с капитаном Кресвелом. Он суперинтендант, занимающийся маронами.

Грей удивился:

– Беглыми рабами? У них есть суперинтендант?

– О. Нет, сэр. – Казалось, Дауэс с облегчением воспринял более прямой вопрос, на который у него имелся ответ. – Мароны – не беглые рабы. Или, точнее, – поправился он, – они технически беглые рабы, но там есть разница. Эти мароны – потомки рабов, которые в течение последнего столетия убегали с плантаций и укрывались в горах. Там у них селения. Но поскольку теперь невозможно найти их владельца… – Дауэс замолк.

Остальное Грей понял сам. Поскольку власти не обладали возможностью найти рабов и приволочь назад, корона благоразумно решила считать их местным населением и, как это было принято в других местах, назначить для общения с ними белого суперинтенданта. В задачу суперинтенданта входил контакт с маронами и рассмотрение всех вопросов, касающихся их.

Тогда у Грея возник новый вопрос: почему этого капитана Кресвела не позвали сюда для встречи с ним? Ведь он сообщил о своем прибытии, как только их корабль пристал к берегу, не желая застигнуть Дервента Уоррена врасплох.

– Где сейчас капитан Кресвел? – спросил он все еще вежливо. Мистер Дауэс огорченно пожал плечами.

– Я, хм, боюсь, что не знаю, сэр, – ответил он, опустив глаза за стеклами очков.

Наступила тишина, и Грей услышал крик какой-то птицы в джунглях.

– Где он обычно находится? – спросил Грей чуть менее вежливо.

Дауэс заморгал.

– Не знаю, сэр. Кажется, у него дом возле ущелья Гатри – там есть маленькая деревня. Но, конечно, время от времени он поднимается в горы и посещает селения маронов, встречается там с… – Он махнул маленькой жирной ручкой, не в силах найти подходящее слово. – С вождями. В начале этого месяца он купил новую шляпу в Испанском городке, – добавил Дауэс таким тоном, словно сообщал важную информацию.

– Шляпу?

– Да. О, но вы ведь не знаете этого. У маронов есть обычай – в случае важной сделки люди, заключившие ее, меняются шляпами. Так что вы видите…

– Да, вижу, – ответил Грей, стараясь не показывать свою досаду. – Будьте так любезны, мистер Дауэс, пошлите кого-нибудь в ущелье Гатри либо в любое другое место, где, по вашему мнению, может находиться капитан Кресвел. Мне ясно, что я должен как можно скорее поговорить с ним.

Дауэс энергично закивал, но ничего не успел сказать, потому что откуда-то из недр дома донесся зычный звук небольшого гонга. Словно услышав сигнал, желудок Грея громко заурчал.

– Обед будет через полчаса, – сообщил Дауэс, мгновенно повеселев, и стремглав засеменил к двери. Грей поспешил за ним.

– Мистер Дауэс, – спросил он, догнав его возле лестницы. – Губернатор Уоррен. Как вы думаете…

– О, он будет присутствовать на обеде, – заверил его Дауэс. – Я уверен, что он уже пришел в себя, такие приступы длятся недолго.

– Отчего они бывают? – До лестницы донеслись соблазнительные запахи лука, смородины, специй и заставили Грея ускорить шаг.

– О… – Дауэс почти бежал рядом, искоса поглядывая на него. – Ничего серьезного. Просто его превосходительство… хм… страдает от мрачных фантазий в отношении рептилий. Он увидел змею в гостиной или услышал что-либо про змей?

– Да, хотя она была удивительно маленькая и безобидная. – Грей мимоходом подумал, куда же делась желтая змейка. Вероятно, он уронил ее, наблюдая бегство губернатора. Он понадеялся, что она не пострадала.

Мистер Дауэс удрученно пробормотал что-то вроде «Боже мой, ох…», но потом просто покачал головой и вздохнул.

Грей направился в свою комнату, чтобы освежиться перед обедом. День был жаркий, и Грей чувствовал, что к нему прилипла корабельная вонь, состоявшая в равных долях из пота, продуктов морской болезни и туалета, основательно замаринованных в морской воде, – а еще запах лошади, на которой он скакал от порта до Испанского городка. Он надеялся, что его слуга уже проветрил к этому времени чистое белье и даст ему что-нибудь.

Кингс-Хаус, названный точно так же, как и все резиденции королевских губернаторов на разных континентах, стоял на горке на краю Испанского городка. Это был старинный, ветхий особняк. Планировали построить в центре городка огромный новый палладианский дворец, но до начала строительства было долго – год, не меньше. Тем временем делались попытки поддержать престиж его величества при помощи полировки пчелиным воском, серебра и безупречных скатертей, но по углам комнат отслаивались выцветшие обои, а деревянные части интерьера дышали плесенью, и Грей, войдя в дом, невольно задержал собственное дыхание.

Впрочем, приятной чертой дома было то, что он был окружен со всех четырех сторон широкой террасой и огромными, раскидистыми деревьями, бросавшими кружевную тень на каменную плитку дорожек. Многие комнаты открывались прямо на террасу – комната Грея тоже, – и поэтому можно было выйти наружу и вдохнуть чистый воздух, приправленный запахами недалекого моря и джунглей. Его слуги нигде не было, но на кровати лежала чистая сорочка. Грей сбросил мундир, переменил сорочку и распахнул настежь французские двери.

Он постоял в середине комнаты, глядя на лучи солнца и наслаждаясь ощущением твердой земли под ногами после семи недель плавания и семи часов езды верхом на лошади. Еще больше он радовался своему недолгому одиночеству. У командной должности были свои минусы, и одним из них стала почти полная невозможность побыть наедине с собой. Поэтому он хватался за такой шанс, когда находил его, зная, что он продлится лишь считаные минуты, но еще больше ценил его за это.

И точно, в этот раз уединение продлилось не больше двух минут. В ответ на стук в дверной косяк он крикнул «Входите» и, повернувшись, был застигнут сильным висцеральным влечением, какого не испытывал много месяцев.

Парень, одетый в синюю с золотом ливрею, был молод, вероятно, лет двадцати, стройный, но с широкими плечами, говорившими о его силе, а его голова и шея украсили бы любую греческую скульптуру. Он был без парика, возможно, из-за жары, и его тугие завитки волос были острижены так коротко, что можно было любоваться прекрасной формой его черепа.

– К вашим услугам, саа, – сказал он Грею с почтительным поклоном. – Губернатор приветствует вас. Обед будет подан через десять минут. Могу я проводить вас в столовую?

– Можешь, – ответил Грей, торопливо хватая свой мундир. У него не было сомнений, что он и сам бы нашел столовую, но тут ему представился шанс понаблюдать по пути за этим молодым человеком…

– Ты сможешь, – поправил его Том Бёрд, входя с охапкой всевозможных инструментов для груминга, – когда я приведу в порядок волосы его светлости лорда. – Он пригвоздил Грея сердитым взглядом. – Ведь вы не собираетесь пойти на обед в таком виде, милорд? Даже и не думайте. Сядьте сюда. – Он строго показал на скамейку с мягким верхом возле туалетного столика, и подполковник Грей, командир всех войск Его Величества на Ямайке, кротко подчинился диктату своего двадцатиоднолетнего слуги. Он не всегда позволял Тому командовать, но в данных обстоятельствах был даже доволен возможности посидеть в обществе молодого чернокожего слуги.

Том аккуратно, с заботой и вниманием хирурга, раскладывающего ланцеты и щипцы, выложил на туалетный столик все свои инструменты, начиная от пары серебряных щеток до коробки с пудрой и щипцов для завивки волос. Взяв щетку для волос, он наклонился ближе, посмотрел на голову Грея и ахнул.

– Милорд! Там огромный паук – ползет прямо по вашему темени!

Грей сразу хлопнул себя по голове, и паук – бурое существо длиной в полдюйма – подскочил в воздух, задел с легким стуком зеркало, упал на столик и помчался наутек.

Том и чернокожий слуга издали идентичные возгласы ужаса и бросились к насекомому, но столкнулись перед туалетным столиком и упали, запутавшись в конечностях друг друга. Грей, подавляя безумное желание расхохотаться, наклонился над ними и аккуратно придавил убегавшего паука ручкой второй щетки для волос.

Он поставил Тома на ноги, стряхнул с него пыль, предоставив чернокожему слуге подняться самому. Отмахнулся от всех извинений, но поинтересовался, опасный ли тот паук.

– О да, саа, – горячо заверил его слуга. – Если такой укусит вас, саа, вы сразу почувствуете страшную боль. Кожа вокруг ранки начнет гнить, через час у вас начнется лихорадка, и, по всей вероятности, вы не доживете до нового дня.

– О, понятно, – мягко ответил Грей, и по его спине побежали мурашки. – Что ж, ладно. Тогда осмотри эту комнату, пока Том делает свое дело. На случай, если тут бегают и другие пауки.

Грей сел и позволил Тому причесывать и заплетать его волосы, а сам наблюдал, как молодой человек старательно осматривал пол под кроватью и туалетным столиком, приподнимал и встряхивал длинные шторы, осматривал сундук Грея.

– Как твое имя? – спросил он у парня, заметив, что у Тома ужасно дрожат пальцы, и надеясь отвлечь его от мыслей о враждебных существах, которых, несомненно, было полно на Ямайке. Том был бесстрашным на лондонских улицах, он не боялся встреч со свирепыми собаками и обезумевшими лошадьми. Но вот пауки – дело другое.

– Родриго, саа, – ответил парень с поклоном, на миг прекратив вытряхивать шторы. – Ваш покорный слуга, саа.

Он держал себя непринужденно, беседовал с ними о городе, погоде – он уверенно предсказал дождь вечером, примерно в десять часов, и Грей сделал вывод, что он, скорее всего, был какое-то время слугой в хороших домах. Вот интересно, раб он или свободный чернокожий?

Грей заверял себя, что любовался Родриго так же, как мог бы любоваться прекрасной скульптурой или изысканной живописью. Один из его друзей в самом деле собрал коллекцию греческих амфор, украшенных сценами, которые вызывали в нем такое же чувство. Грей слегка поерзал на стуле и скрестил ноги. Скоро он пойдет на обед. Он заставил себя думать о больших, волосатых пауках и даже погрузился в эти мысли, но тут что-то огромное и черное упало по дымоходу и выскочило из камина.

Теперь уже они втроем вскочили на ноги и бешено топали ногами. Родриго первым настиг насекомое и раздавил его башмаком.

– А это что за дьявол? – спросил Грей, наклонившись и разглядывая существо. Оно было добрых три дюйма в длину, с блестящей, черной спинкой и ужасно длинными, шевелившимися усиками-антеннами.

– Всего лишь таракан, саа, – заверил его Родриго, вытирая ладонью вспотевший черный лоб. – Они не причинят вам вреда, но ужасно неприятные. Если они заберутся к вам в постель, то могут обгрызть вам брови.

Том издал тихий, сдавленный крик. Таракан вовсе не пострадал, лишь был чуточку помят башмаком. Он поднялся на своих мохнатых лапках и направился дальше по своим делам, хотя чуть медленнее. Грей, у которого встали дыбом волоски на руках, схватил каминный совок для золы, подцепил на него таракана, вышел за дверь и бросил отвратительное существо как можно дальше от дома.

Когда Грей вернулся, Том был бледным как горчица, но все равно взял дрожащими руками мундир. Но тут же уронил его и, бормоча извинения, наклонился за ним, сдавленно взвизгнул, отскочил назад и так сильно ударился о стену, что Грей услышал треск досок и штукатурки.

– Что за дьявол? – Он нагнулся и осторожно протянул руки к упавшему мундиру.

– Не прикасайтесь к нему, милорд! – крикнул Том, но Грей увидел, в чем дело: крошечная желтая змейка выскользнула из красных бархатных складок и с любопытством медленно шевелила головой.

– Эй, привет. – Он протянул руку, и змейка попробовала его кожу мелькавшим языком, а после этого заползла на его ладонь. Он выпрямился, осторожно держа ее.

Том и Родриго, окаменев, таращились на него.

– Она совершенно безобидная, – заверил он их. – Во всяком случае, я так думаю. Должно быть, она недавно упала ко мне в карман.

Родриго сохранил чуточку хладнокровия. Он подошел, посмотрел на змейку, но отклонил предложение дотронуться до нее и решительно спрятал руки за спиной.

– Эта змея любит вас, саа, – сообщил он, с любопытством глядя то за змейку, то на лицо Грея, словно пытался определить причину такого странного выбора.

– Возможно. – Змейка поползла кверху и обвилась вокруг двух пальцев Грея, сдавив их с заметной силой. – С другой стороны, я допускаю, что она пытается задушить и съесть меня. Ты знаешь, чем она питается в природе?

Родриго засмеялся, обнажив прекрасные белые зубы. Грей представил себе, как эти зубы, эти мягкие, как у мула, губы касаются… э-э… Он закашлялся и отвел глаза.

– Она съест что угодно, все, что не опередит ее и не съест ее раньше, саа, – заверил его Родриго. – Возможно, шорох таракана заставил ее вылезти наружу. Она охотится на них.

– Какая замечательная змея. Мы можем покормить ее чем-нибудь, как ты думаешь? Ну, чтобы она захотела остаться у нас.

На лице Тома было ясно написано, что если змейка останется, то его ноги тут не будет. С другой стороны… он покосился на дверь, за которой скрылся таракан, и содрогнулся. С большой неохотой он сунул руку в карман и вынул раздавленный хлеб с окороком и кусочком маринованного перца.

Змейку и хлеб положили на пол. Она осторожно обследовала угощение, хлеб и овощ ее не заинтересовали, но зато она обвилась вокруг куска окорока и крепко сдавила его, размяв. Потом, неожиданно широко раскрыв пасть, под всеобщее ликование проглотила свою добычу. Даже Том захлопал в ладоши, и хоть и не проявил экстаза, когда Грей предложил ради целости своих бровей поселить змейку в темном месте под кроватью, но и не стал возражать. Змейку торжественно поселили на новом месте и оставили переваривать окорок. Грей собирался задать Родриго новые вопросы насчет природной фауны острова, но тут его опередил слабый звук удаленного гонга.

– Обед! – воскликнул он, протянув руку за своим освобожденным от змеи мундиром.

– Милорд! Я даже не напудрил ваши волосы!

Грей отказывался носить парик, к постоянному недовольству Тома, но тут ему пришлось подчиниться и позволить нанести на волосы пудру. Процедуру торопливо закончили, Грей влез в свой мундир и сбежал, прежде чем Том успел предложить дальнейшие меры по улучшению его внешности.

Губернатор явился к обеденному столу, как и предсказывал мистер Дауэс, спокойный и чинный. Все следы пота, истерики и пьянства исчезли, и кроме скупого извинения за свое внезапное исчезновение о недавнем инциденте не было сказано ни слова.

Майор Феттес и адъютант Грея, капитан Черри, тоже сидели за столом. Быстрый взгляд на них показал Грею, что с войском все нормально. Феттес и Черри были совершенно разными в физическом отношении – второй напоминал хорька, а первый деревянный чурбан, – но оба были весьма компетентными и пользовались авторитетом у солдат.

Говорили за столом мало: все три офицера питались много недель солониной и сухарями и теперь набросились на угощение с целеустремленностью муравьев, нашедших кусок хлеба; величина задачи не влияла на их серьезные намерения. Но по мере насыщения Грей стал затевать беседу – это была его прерогатива, как старшего из гостей и командующего войском.

– Мистер Дауэс объяснил мне задачи суперинтенданта, – начал он приятным и легким тоном. – Скажите, сэр, капитан Кресвел долго занимает эту должность?

– Около шести месяцев, полковник, – ответил губернатор, вытирая льняной салфеткой крошки с губ. Он был совершенно спокоен, но Грей посмотрел краем глаза на Дауэса и решил, что секретарь слегка напрягся. Это было интересно, надо будет снова поговорить с Дауэсом наедине и более подробно расспросить об обязанностях суперинтенданта.

– А был ли кто-то суперинтендантом до капитана Кресвела?

– Да… фактически их было двое, не так ли, мистер Дауэс?

– Да, сэр. Капитан Ладгит и капитан Перриман. – Дауэс старался не встречаться взглядом с Греем.

– Мне очень хотелось бы побеседовать с обоими джентльменами, – заявил с приятной улыбкой Грей.

Дауэс дернулся, словно кто-то всадил ему шпильку в ягодицу. Губернатор закончил жевать виноград, проглотил его и сказал:

– Весьма сожалею, полковник. Ладгит и Перриман оставили свои должности.

– Почему? – прямо спросил Джон Феттес. Губернатор не ожидал этого и заморгал.

– Вероятно, майор Феттес хочет знать, не уволены ли те джентльмены из-за растраты или коррупции, – вмешался Боб Черри. – И если это так, может, им позволили уехать с острова, вместо того чтобы подвергнуть судебному преследованию? И если так…

– Почему? – повторил Феттес.

Грей спрятал улыбку. Если всюду наступит мир и Феттес с Черри будут вынуждены расстаться с военной карьерой, они смогут без труда зарабатывать на жизнь в мюзик-холле сногсшибательным номером перекрестного разговора. А на допросе они смогут вывести на чистую воду любого подозреваемого, поймав его на противоречиях и путанице, и добиться от него признания вины.

Впрочем, губернатор Уоррен, казалось, был крепким орешком, не то что какой-нибудь провинившийся солдат. Либо это, либо ему было просто нечего скрывать, решил Грей, слушая, как он устало и терпеливо объяснял, что Ладгит уволился по состоянию здоровья, а Перриман получил наследство и вернулся в Англию.

Нет. Грей увидел, как рука губернатора дернулась и в нерешительности замерла над чашей с фруктами. Он что-то скрывает. Как и Дауэс. Что? Одно и то же? И связано ли это как-нибудь с нынешними беспорядками?

Губернатор легко мог скрывать собственное казнокрадство или коррупцию – и, скорее всего, так и было, равнодушно подумал Грей, глядя на обилие серебра в буфете. Такая коррупция – в определенных рамках – считалась более-менее привилегией губернаторского поста. Но если это и имело место, то Грея никак не касалось – если только не было каким-то образом связано с маронами и их бунтом.

Как бы ни занятно было смотреть на Феттеса и Черри за их работой, он оборвал их кратким кивком и решительно вернул разговор к беспорядкам.

– Какие сообщения вы получали от бунтовщиков, сэр? – спросил он у губернатора. – Поскольку я уверен, что в таких случаях бунты обычно возникают из-за какого-то определенного источника обиды или несправедливости. Каков он?

Уоррен глядел на него разинув рот. Он медленно закрыл его и немного колебался, прежде чем ответить. Грей предположил, что он прикидывал, сколько информации подполковник мог уже узнать из других источников.

Я все могу, черт побери, подумал Грей, сохраняя на лице выражение легкого интереса.

– Ну… в общем-то, сэр… инцидентом, с которого началось… хм… осложнение обстановки… был арест двух молодых маронов; их обвинили в краже со склада в Кингстоне. Их выпороли на городской площади и посадили за решетку, после чего…

– После расследования? – перебил его Грей.

Губернатор остановил на нем свой взгляд; его глаза были воспаленными, но смотрели холодно и спокойно.

– Нет, полковник. Они не имеют права на расследование.

– Так вы их выпороли и посадили в тюрьму по заявлению… кого? Пострадавшего торговца?

Уоррен слегка приосанился и вскинул подбородок. Грей увидел, что он побрился, но проглядел пятнышко черной щетины на щеке, и теперь оно лезло в глаза, словно волосатая родинка.

– Не я этим занимался, сэр, – холодно заявил он. – Приговор был вынесен судьей в Кингстоне.

– Кто это?

Дауэс с легкой гримасой закрыл глаза.

– Судья Сэмюэл Питерс.

Грей поблагодарил его кивком.

– Капитан Черри заедет завтра к судье Питерсу, – сказал он любезным тоном. – И в тюрьму. Как я полагаю, те молодые люди все еще там?

– Нет, не там, – сообщил мистер Дауэс, внезапно очнувшись от сонного оцепенения. – Они сбежали через неделю после задержания.

Губернатор бросил краткий, раздраженный взгляд на своего секретаря, но неохотно кивнул. При дальнейшем давлении выяснилось, что мароны прислали через капитана Кресвела протест против плохого обращения с пленниками. Но те сбежали еще до того, как протест был получен, поэтому не было необходимости что-то с этим делать.

Грей мимоходом спросил себя, интересно, благодаря какому покровителю Уоррен получил свою должность, но отбросил эту мысль ради дальнейших вопросов. Первый случай насилия произошел без предупреждения – сожгли поля сахарного тростника на одной из удаленных плантаций. Весть об этом пришла в Испанский городок несколькими днями позже, и к этому времени пострадала еще одна плантация.

– Конечно, капитан Кресвел немедленно поскакал туда, чтобы расследовать данный случай, – сообщил Уоррен, поджав губы.

– И что?

– Он не вернулся. Мароны не требовали за него выкуп, но и не сообщили о его смерти. Возможно, он у них, возможно, нет. Мы не знаем.

Грей невольно покосился на Дауэса – тот казался удрученным, но еле заметно пожал плечами. Он не мог сказать больше, чем хотел губернатор, не так ли?

– Позвольте мне уточнить, сэр, – сказал Грей, не трудясь скрывать раздражение в своем голосе. – У вас не было никакой связи с бунтовщиками с начала протестов? И вы даже не пытались ничего наладить?

Уоррен, казалось, слегка надулся, но ответил ровным голосом:

– Вообще-то, полковник, я принял меры. Я послал за вами. – Он улыбнулся, совсем чуть-чуть, и протянул руку к графину.

Вечерний воздух, сырой и вязкий, задрожал от далекого грома. Не в силах больше выносить тесные пределы своего мундира, Грей сбросил его и сорочку, не дожидаясь помощи Тома, и стоял голый в центре комнаты, закрыв глаза, наслаждаясь прикосновениями к коже воздуха с террасы.

Воздух там был удивительный. Хоть и теплый, он казался шелковым и даже в доме навевал мысли о море и чистой голубой воде. Грей не видел воду из своей комнаты. Если даже море и было видно из Испанского городка, комната выходила на склон, покрытый джунглями. Но он чувствовал море, и ему внезапно захотелось пройти через прибой и броситься в чистую прохладу соленой воды. Солнце почти село, и крики попугаев и других птиц делались все громче.

Он заглянул под кровать, но змейки не увидел. Возможно, она уползла дальше в тень или ушла на поиски новой порции окорока. Он выпрямился, с удовольствием потянулся, тряхнул головой и постоял, моргая и чувствуя себя отупевшим от обилия выпитого и съеденного и от недосыпа – он спал меньше трех часов за последние сутки, занятые прибытием, выгрузкой солдат и дорогой в Кингс-Хаус.

Разум, казалось, покинул его на миг; ничего, он скоро вернется. Но пока главенствовало тело – и оно было совершенно безответственно.

Он устал, но не мог расслабиться и рассеянно почесывал себе грудь. Раны на ней уже зажили, под светлыми волосами были только еле заметные на ощупь розоватые рубцы. Один проходил в дюйме от левого соска; Грею повезло тогда.

На кровати лежал огромный ворох газовой ткани. Вероятно, та самая москитная сетка, про которую говорил за обедом мистер Дауэс, – ее вешали над кроватью, и она защищала от нападения кровожадных насекомых.

После обеда он пообщался с Феттесом и Черри и обсудил с ними планы на завтрашний день. Черри зайдет к судье Питерсу и узнает подробности про маронов, которых тот посадил в тюрьму. Феттес пошлет людей в Кингстон на поиски ушедшего в отставку мистера Ладгита, бывшего суперинтенданта. Если найдут Ладгита, Грей узнает мнение этого джентльмена о его преемнике. Что касается преемника – если Дауэс не сумеет отыскать капитана Кресвела к завтрашнему вечеру… Тут Грей зевнул, потом тряхнул головой, моргая. Хватит.

К этому времени все солдаты, вероятно, размещены, некоторые получили первые увольнительные за несколько месяцев. Он посмотрел на маленькую стопку карт и донесений, которые взял у Дауэса, но они подождут до завтра, до рассвета. Да и сам он выспится и будет лучше соображать.

Он подошел к открытой двери и прислонился к косяку. Соседние комнаты были, кажется, незанятыми. С моря надвигались тучи, и он вспомнил, что Родриго говорил про дождь. В воздухе повеяло легкой прохладой, то ли от надвигавшейся ночи, то ли от близкого дождя, и волоски на его теле встали дыбом.

Отсюда он не видел ничего, кроме темной зелени джунглей на холме, светившихся в сумерках, словно темный изумруд. А с другой стороны дома он, выйдя после обеда на террасу, увидел простиравшийся внизу Испанский городок, лабиринт узких улочек. Сегодня вечером в тавернах и борделях будет богатая выручка, подумал он.

Эта мысль принесла с собой редкое ощущение чего-то не очень понятного. Все его солдаты, которых он привез сюда, от самого последнего рядового до самого Феттеса, пойдут в бордели в Испанском городке – а, по словам Черри, там их предостаточно – и сбросят стресс долгого плавания без всяких комментариев, как обычное дело. Только не он.

Его рука опустилась вниз, и он, глядя на меркнувший день, рассеянно теребил свою плоть. Для таких мужчин, как он, в Лондоне были специальные заведения, но он не посещал их уже много лет.

Одного любовника забрала у него смерть, другой предал его. Третий… Грей плотно сжал губы. Можно ли назвать любовником человека, который никогда даже не дотронулся до тебя – и отшатнулся бы даже при самой мысли об этом? Нет. И в то же время как назвать человека, чей разум касался твоего, чья суровая дружба была подарком для тебя, чей характер, да и само существование, помогали определить твою собственную жизнь?

Не в первый раз – и, конечно, не в последний – в его мозгу промелькнула надежда, что Джейми Фрэзер мертв. Впрочем, желание это было машинальное и сразу забылось. Цвет джунглей превратился в пепел, возле ушей Грея заныли насекомые.

Грей вернулся в комнату и принялся бессмысленно перебирать складки легкой ткани. Но тут явился Том, забрал у него ткань, повесил москитную сетку и приготовил постель для сна.

Ему не спалось. То ли из-за плотной трапезы или непривычного места, то ли просто от беспокойства за новое и пока еще не слишком понятное задание, но его мозг отказывался успокаиваться, а следом за ним и тело. Впрочем, он не стал тратить время на бесполезные раздумья, ведь он привез с собой несколько книг. «История Тома Джонса, найденыша»[51] поможет ему отвлечься, и он уснет над первой же страницей.

Французские двери были загорожены тонкими кисейными занавесками, но луна была почти полная и давала достаточно света, чтобы отыскать трутницу, огниво и свечку. Свечка была из хорошего пчелиного воска, с чистым и ярким пламенем – и тут же приманила к себе облачко комаров, мошкары и крошечных бабочек. Он взял ее, чтобы отнести к постели, но передумал.

Что предпочтительнее – чтобы тебя грызли москиты или чтобы ты сгорел заживо? Грей размышлял над этим ровно три секунды и вернул зажженную свечку на стол. Ведь если она упадет на постель, газовая ткань вспыхнет мгновенно.

И все-таки он не хотел умирать от потери крови, выпитой москитами, и не хотел покрыться зудящими волдырями просто потому, что его слуга не любил запах медвежьего жира. Ничего, в любом случае жир не попадет на его одежду.

Он сбросил ночную рубашку и, встав на колени и виновато оглядываясь, начал рыться в своем сундуке в поисках помятой баночки с медвежьим жиром. Том был размещен где-то на чердаках или в пристройках Кингс-Хауса и почти наверняка спал крепким сном. Он ужасно страдал от морской болезни и тяжело перенес плавание.

Тропическая жара не пошла на пользу медвежьему жиру; прогорклая вонь почти заглушала подмешанную к нему перечную мяту и другие травы. Но все же, рассудил Грей, если запах отталкивал его, то уж тем более оттолкнет и москитов, и стал втирать мазь в кожу всюду, где мог достать. Несмотря на отвратительный запах, ему не было неприятно. Мазь еще сохраняла изначальный аромат, напоминавший ему о Канаде. Она напомнила ему о Маноке, который и дал ее. Намазал его этой мазью в прохладный, синий вечер на пустынном песчаном островке посреди реки Святого Лаврентия.

Закончив, он поставил баночку и потрогал свой возбудившийся член. Вряд ли ему суждено увидеться когда-нибудь с Маноке. Но он вспоминал его. Часто.

Немного позже он лежал, ровно дыша, на постели под сеткой; его сердце билось в контрапункте с эхом в его плоти. Он открыл глаза, наконец-то приятно расслабившись, голова его тоже прояснилась. В комнате было душно, и его тело покрылось потом; слуги закрыли окна, чтобы оградиться от опасного ночного воздуха. Грей слишком обмяк, чтобы встать и открыть французские двери на террасу; вот он немного полежит и встанет.

Он снова закрыл глаза – но внезапно открыл их, вскочил с кровати и протянул руку к желавшему на столе кинжалу. Слуга по имени Родриго стоял, прижавшись к двери, и на темном лице виднелись белки его глаз.

– Что тебе? – Грей положил кинжал на стол, но руку держал на нем. Сердце все еще билось учащенно.

– У меня письмо к вам, саа, – ответил парень и судорожно сглотнул.

– Да? Выйди на свет, чтобы я тебя видел. – Грей взял свой баньян и натянул его, настороженно глядя на парня.

Родриго с явной неохотой отлепился от двери, но ведь он пришел, чтобы что-то сказать, и должен это сделать. Он вошел в тусклый круг света от свечки, прижав локти к туловищу и нервно раздувая ноздри.

– Вы знаете, саа, кто такой обиа?

– Нет.

Родриго заметно растерялся. Он заморгал и пошевелил губами, явно не зная, как описать этого человека. Наконец он беспомощно пожал плечами и сдался.

– Он говорит вам – берегитесь.

– Неужели? – сухо спросил Грей. – Чего-то конкретно?

Этот вопрос оказался удачным. Родриго с готовностью закивал.

– Не надо находиться близко от губернатора. Держитесь подальше, насколько можете. Он скоро… ну… с ним случится что-то плохое. Скоро. Он… – Слуга замолк, вероятно, сообразив, что его могут уволить – если не хуже – за такие слова о губернаторе. Впрочем, Грея очень заинтересовало такое сообщение, и он сел и жестом велел Родриго тоже сесть, что тот сделал с явной неохотой.

Кто бы ни был этот обиа, подумал Грей, он несомненно обладал властью, раз заставил Родриго сделать то, что тот явно не хотел. Лицо парня блестело от пота, он крепко сжимал лежавшие на коленях руки.

– Расскажи мне, что сказал этот человек обиа, – спросил Грей, наклонившись вперед и пристально глядя на парня. – Я обещаю, что не скажу никому.

Родриго испуганно сглотнул, но закивал. Он наклонил голову и поглядел на стол, словно хотел найти нужные слова, написанные на деревянной столешнице.

– Зомби, – еле слышно пробормотал он. – Зомби придут за ним. За губернатором.

Грей не имел представления, что такое зомби, но парень произнес это слово таким тоном, что у Грея побежали по спине мурашки, неожиданно, словно дальняя молния.

– Зомби, – повторил он. Вспомнив недавнюю реакцию губернатора, он спросил: – Зомби – это что, какие-нибудь змеи?

Родриго ахнул, но потом немного успокоился.

– Нет, саа, – серьезно проговорил он. – Зомби – это мертвые люди. – Он встал, торопливо поклонился и ушел, выполнив свою миссию.

Понятное дело, что после этого визита Грей не мог заснуть.

Он сталкивался с немецкими ночными ведьмами на помеле, с индейскими призраками, он прожил пару лет на Шотландском нагорье и больше других сталкивался с самыми причудливыми предрассудками. И если он не собирался моментально верить местным поверьям, то не собирался также и сбрасывать их со счетов. Такие поверья заставляют людей делать вещи, которые они не делали бы при иных условиях, – и будь то поверье обоснованным или нет, все равно действия убежденных в его справедливости людей бывают вполне конкретными.

Как бы там ни было, зомби, обиа, – ясно одно, что губернатору Уоррену что-то угрожало, и Грей даже догадывался, что губернатор знал, что это могло быть.

Но насколько реальной была угроза? Он погасил пальцами огонек свечи и с минуту сидел в темноте, пока не привыкли глаза, потом поднялся и неслышно подошел к французским дверям, за которыми скрылся Родриго.

Гостевые комнаты Кингс-Хауса представляли собой просто цепочку коробок с французскими дверями, открывавшимися на длинную террасу. Грей выждал немного и протянул руку к муслиновой занавеске; но тут же спохватился, что, если какие-то люди наблюдают за его комнатой, они увидят, что ткань отдернута.

Вместо этого он повернулся и прошел к внутренней двери. Та открывалась в узкий коридор, теперь совершенно темный – и совершенно пустой, если он мог доверять своим органам чувств. Он тихо закрыл дверь и оглянулся через плечо на французские двери. Интересно, подумал он, что Родриго пришел к передней двери, хотя мог подойти к Грею незаметно.

Но Родриго сказал, что его прислал некий обиа. Ясное дело, он хотел, чтобы видели, что он выполнил его приказ. В свою очередь, это означало, что, скорее всего, кто-то наблюдал за ним.

Логично предположить, что те – или тот – люди теперь смотрят, что Грей предпримет дальше.

Его тело уже сделало собственные выводы, рука потянулась за бриджами и сорочкой еще до того, как он решил, что если что-то вот-вот случится с Уорреном, то его долг это предотвратить, зомби там или не зомби. Он, не прячась, вышел из французских дверей на террасу.

Как он и ожидал, на каждом конце террасы стояли часовые: Роберт Черри никогда не забывал о таких вещах. С другой стороны, эти болваны даже не видели, как Родриго вошел в его комнату, и Грей был крайне недоволен ими. Впрочем, с разносом он подождет. Ближайший часовой увидел его и резко окрикнул: «Стой! Кто идет?»

– Это я, – кратко ответил Грей и без лишних разговоров отправил часового с приказом к другим солдатам, стоявшим вокруг дома, чтобы те были начеку, потом послал двух человек в дом – ждать в холле, пока их не позовут.

Затем Грей вернулся к себе и прошел по темному служебному коридору. За дверью в конце него он обнаружил дремлющего чернокожего слугу, присматривавшего за огромными медными котлами, в которых грели горячую воду для всего дома.

Слуга заморгал и вытаращил глаза, когда Грей потряс его, но тут же кивнул в ответ на требование показать ему спальню губернатора. Он привел Грея в главную часть дома, а там они поднялись по темной лестнице, освещенной только лунным светом, лившимся сквозь высокие окна. На верхнем этаже все было спокойно и тихо, не считая медленного, размеренного храпа, доносившегося из-за двери, где, по словам раба, спал губернатор.

Слуга покачивался от усталости и зевал так, что мог вывихнуть челюсть. Грей отпустил его, приказав прислать наверх солдат, которые будут теперь стоять возле двери. Тот заковылял по ступенькам вниз, в темный холл. Грей надеялся, что он не споткнется и не сломает себе шею. В доме было очень тихо. И все же…

Дом, казалось, дышал, наблюдал за ним, словно живое и разумное существо. И это нервировало. К тому же Грей начинал чувствовать себя немного по-дурацки.

Надо ли ему разбудить Уоррена? Предостеречь его? Задать вопросы? Нет, решил он. Не нужно, пусть отдыхает. Вопросы подождут до утра.

Звуки шагов поднимавшихся по лестнице развеяли его нервозность, и он спокойно отдал распоряжения. Часовые будут стоять на посту возле этой двери до утра, пока их не сменят. Если они услышат за дверью какие-нибудь подозрительные звуки, они должны будут немедленно войти. В остальном…

– Будьте начеку. Если увидите или услышите что-нибудь, сообщите мне.

Он помолчал, но Уоррен продолжал храпеть, Грей пожал плечами, спустился вниз, вышел в шелковистую ночь и вернулся в свою комнату.

Сначала он унюхал это. На мгновение даже подумал, что забыл закрыть баночку с медвежьей мазью, но тут вонь сладковатого разложения добралась до его горла, а за ней и пара рук, вынырнувших из темноты.

Он отбивался в слепой панике, бил руками и ногами, но хватка на его шее не ослабевала, и в уголках того, что при свете было бы его полем зрения, замерцали яркие огоньки. Чудовищным усилием воли он заставил себя обмякнуть. Внезапная тяжесть удивила нападавшего, и Грей, падая, вырвался из безжалостных рук. Он ударился о пол и откатился.

Черт побери, где же тот человек? Если это был человек. Ведь даже когда его мозг взывал к разумной логике, более висцеральные его части вспоминали утверждение Родриго: «Зомби – это мертвые люди». Судя по запаху, тот, кто был в темноте его комнаты, был мертв уже несколько дней.

Грей слышал шорох движения, тихонько приближавшийся к нему. Слышал ли он чужое дыхание? Он не мог определить это из-за собственного хрипа, вырывавшегося из горла, и из-за громкого стука крови в ушах.

Он лежал у стены, ноги были наполовину спрятаны под скамейкой туалетного столика. Глаза уже привыкли к темноте: французские двери выделялись бледными прямоугольниками, и он различил фигуру существа, которое охотилось за ним. Судя по очертаниям, это был мужчина, но странно сгорбленный и покачивавшийся из стороны в сторону, словно вынюхивая его. Еще две секунды максимум, и он его отыщет.

Грей быстро сел, схватил маленькую скамейку, швырнул ее изо всех сил в это существо и попал по ногам. Оно вскрикнуло «оох!», совершенно по-человечески, и зашаталось, взмахнув руками для равновесия. Звук этот придал Грею уверенность, он перекатился на одно колено и бросился с ревом вперед.

Он ударил его на высоте груди, почувствовал, как тот упал навзничь, метнулся в тень, где должен был стоять туалетный столик. Столик был на месте, и, лихорадочно пошарив по столешнице, он нащупал кинжал, лежавший там, где он его и оставил. Схватил его и повернулся как раз вовремя, оказавшись лицом к лицу с существом, которое надвигалось на него, смердя и злобно урча. Он ударил его и почувствовал, как кинжал скользнул по руке нападавшего и отскочил от кости. Существо заорало, выпустило струю гнилого дыхания прямо в лицо Грея, повернулось к французским дверям и проломилось сквозь них в брызгах стекла и развевавшегося муслина.

Грей бросился за ним на террасу, крича и зовя часовых. Но часовые, как он с опозданием вспомнил, были в главном доме и охраняли губернатора, чтобы его отдых не нарушило… это непонятное существо. Кто оно?… Зомби?

Кем бы оно ни было, оно убежало.

Грей с размаху сел на камни террасы, дрожа от запоздалой реакции. Никто не вышел на звук драки. Наверняка никто не смог бы спать при таком шуме. Вероятно, в этой части особняка больше никого не было.

Он чувствовал себя разбитым, обессилел и на мгновение положил голову на колени, но тут же резко поднял ее и огляделся по сторонам, не подкрадывался ли к нему еще кто-нибудь. Но ночь была тихая и приятная. Только на соседнем дереве взволнованно шелестели листья, и на секунду он с испугом подумал, что это самое существо карабкается с ветки на ветку в поисках убежища. Тут он услышал негромкий стрекот, писк и шипение. Летучие мыши, спокойно определила рациональная часть его мозга – вернее, то, что от нее осталось.

Он хватал ртом воздух, с силой выдыхал его, стараясь очистить свои легкие от отвратительной вони того существа. Он был солдатом бо́льшую часть жизни. Он видел мертвецов на полях сражения и знал их запах. Хоронил погибших друзей во рвах и сжигал трупы врагов. Он знал, как пахнут могилы и разлагающаяся плоть. И существо, которое схватило его за горло, почти наверняка вышло из свежей могилы.

Несмотря на теплую ночь, его била дрожь. Он потер ладонью левую руку, болевшую после драки; три года назад в Крефельде он был серьезно ранен и едва не потерял эту руку. Она работала, но была намного слабее, чем ему бы хотелось. Он посмотрел на нее и поразился. На светлом рукаве его баньяна появились темные полосы, а его правая ладонь стала влажной и липкой.

– Господи, – пробормотал он и с опаской поднес ладонь к носу. Несомненно, тот самый запах. Его не могли перекрыть даже могильная вонь и аромат ночного жасмина, который рос в кадках по всей террасе. Полил дождь, сладкий и пряный – но даже он не мог убрать тот запах.

Кровь. Свежая кровь. Причем не его.

Он вытер ладонь о баньян, и холодный ужас последних минут перерос в пылающие угли гнева, от которых все забурлило у него в груди.

Он был солдатом бо́льшую часть жизни. Он убивал. Он видел мертвецов на полях сражения. И одну вещь он знал наверняка. У мертвецов кровь не течет.

Феттес и Черри, разумеется, должны были узнать об этом происшествии. Том тоже, потому что разгром в его комнате невозможно было бы объяснить результатом кошмарного сна. Вчетвером они собрались в комнате Грея и совещались при свете свечей, а Том с белыми от страха губами убирался в комнате.

– Вы никогда не слышали про зомби? Я даже не понимаю – единственное это число или множественное, – сказал Грей. Его собеседники лишь покачали головой. Большая квадратная бутылка превосходного шотландского виски пережила на дне сундука тяготы плавания через океан, и Грей щедро налил его всем, включая Тома.

– Том, расспроси завтра прислугу, хорошо? Осторожнее, конечно. Выпей с нами, сейчас тебе это не помешает.

– О, я буду осторожным, милорд, – заверил его Том. Он послушно глотнул виски, прежде чем Грей успел его предупредить; у него вылезли на лоб глаза, он замычал словно бык, которого укусил шмель, но все-таки сумел проглотить огненную жидкость, после чего ошеломленно замер, открывая и закрывая рот.

Боб Черри скривил губы, но Феттес сохранял свою обычную невозмутимость.

– Почему на вас напали, сэр, как вы думаете? – спросил он.

– Если слуга, предупредивший меня насчет обиа, не врал, я могу лишь предположить, что это было следствием моего распоряжения насчет охраны губернатора. Но мысль верная. – Он кивнул Феттесу. – Значит, виновник этого безобразия, – он показал кивком на разгром в комнате, где все еще воняло ночным «гостем», несмотря на свежий, пахнущий дождем ветер, врывавшийся через разбитое дверное стекло, и крепкий запах виски, – либо пристально наблюдал за домом, либо…

– Либо живет здесь, – договорил за него Феттес и в задумчивости сделал глоток. – Например, Дауэс?

Грей поднял брови. Тот толстый, общительный коротышка? И все-таки он знал нескольких коварных коротышек.

– Не знаю, – медленно ответил он. – Напал на меня точно не он, этот был выше меня и очень худой – одни кости.

Том нерешительно раскрыл рот, показывая, что у него возникла какая-то мысль, и Грей кивнул ему, разрешая говорить.

– Вы уверены, милорд, что напавший на вас человек… э-э… не был мертвым? Потому что, судя по запаху, он был похоронен неделю назад, не меньше.

Все трое невольно содрогнулись, но Грей покачал головой.

– Абсолютно уверен, – заявил он с предельной твердостью. – Тот человек был живым – хотя, несомненно, странным, – добавил он, хмурясь.

– Может, нам обыскать дом? – предложил Черри.

Грей неохотно покачал головой:

– Он – или оно – убежал в сад. Он оставил характерные следы. – Он не добавил, что у слуг – если они участвовали в этом – было время на то, чтобы убрать следы этого существа. Если были соучастники, подумал он, то Родриго наверняка окажется первым кандидатом – но пока преждевременно устраивать панику в доме и фокусировать внимание на молодом парне.

– Том, – спросил он, повернувшись к слуге, – как тебе Родриго? С ним легко общаться?

– О да, милорд. За ужином он был приветлив со мной, – заверил Том, держа щетку в руке. – Вы хотите, чтобы я поговорил с ним?

– Да, пожалуйста. Кроме того… – Он провел ладонью по лицу и укололся о щетину на челюсти. – Давайте определимся с планами на завтра. Капитан Черри, найдите время и опросите мистера Дауэса. Можете рассказать ему о ночном происшествии; меня больше всего интересует его реакция.

– Да, сэр. – Черри допил виски, кашлянул, помолчал и выпрямился. – Хм… губернатор, сэр?…

– Я поговорю с ним сам, – сказал Грей. – А потом я планирую поехать в горы, побывать на плантациях, взглянуть, как они там могут себя защитить. Пусть все увидят, что мы действуем быстро и решительно. Что до карательных действий против маронов, то с этим мы подождем, пока не узнаем получше нашего противника. – Феттес и Черри кивнули – старые солдаты, они не стремились немедленно бросаться в бой.

Закончив совещание, Грей сел со свежей порцией виски и потягивал его, пока Том молча заканчивал уборку.

– Вы точно хотите сегодня ночевать в этой комнате, милорд? – спросил он, аккуратно поставив скамейку возле туалетного столика. – Я наверняка смогу найти для вас другое место.

Грей ласково улыбнулся.

– Я в этом не сомневаюсь, Том. Но и наш ночной приятель тоже может его найти. Нет, капитан Черри выставит двойную охрану на террасе и внутри дома. Все будет нормально. – Но если даже не будет, сама мысль, что он начнет прятаться, убегать от существа, явившегося к нему… Нет. Он не позволит им – кто бы они ни были – думать, что у него из-за них сдали нервы.

Том вздохнул и покачал головой, но достал из кармана своей рубашки маленький крест, сплетенный из стеблей пшеницы, немного помятый, на тонком кожаном шнурке.

– Ладно, милорд. Но тогда хоть наденьте вот это.

– Что это?

– Талисман, милорд. Илза дала мне его, в Германии. Сказала, что он будет защищать меня от злых сил – и он защищает.

– Ой, нет, Том, не надо, оставь…

Упрямо сложив губы – Грей прекрасно знал это выражение, – Том шагнул к нему и надел ему на шею кожаный шнурок. Губы расслабились.

– Вот, милорд. Теперь я, по крайней мере, смогу спать.

План Грея поговорить за завтраком с губернатором не осуществился; этот джентльмен прислал сообщение, что он нездоров. Грей, Черри и Феттес переглянулись, но Грей просто сказал:

– Феттес? И вы, капитан Черри, пожалуйста. – Они кивнули с затаенным удовлетворением. Грей спрятал улыбку: они любили беседовать с людьми.

Секретарь Дауэс тоже присутствовал на завтраке, но говорил мало, направив все свое внимание на яйца и тост на своей тарелке. Грей внимательно наблюдал за ним, но тот не проявлял никаких признаков того, что гулял этой ночью или что-то знал о нападении.

Грею стала понятна его собственная задача. Он должен как можно скорее публично заявить о себе и предпринять что-то такое, чтобы все поняли, что ситуация под контролем, – и показать маронам, что они находятся в центре его внимания и что их деструктивные действия больше не останутся без возмездия.

После завтрака он вызвал к себе одного из других капитанов и велел создать эскорт. Он решил, что для демонстрации активности двенадцати человек будет достаточно.

– И куда вы направитесь, сэр? – спросил капитан Лосси, прищурившись, потому что уже подсчитывал в уме, сколько понадобится лошадей, вьючных мулов и припасов.

Грей вздохнул и выбрал самый неприятный маршрут.

– На плантацию Твелвтриса, – ответил он. – Она на холмах, примерно в двадцати милях от Кингстона.

Филип Твелвтрис был молодой, вероятно лет двадцати пяти, и привлекательный крепыш. Грей ничего не имел лично против него, но, тем не менее, напрягся, когда они обменялись рукопожатием, и пристально всматривался в его лицо, отыскивая признаки, что Твелвтрис узнал его фамилию или придавал какое-то значение его приезду, помимо сложившейся на острове ситуации.

Однако на лице молодого плантатора даже на миг не мелькнули ни неловкость, ни подозрение, и Грей слегка расслабился. Твелвтрис предложил ему прохладительный напиток – смесь из фруктовых соков и вина, резковатую, но освежающую.

– Напиток называется «сангрия», – сообщил Твелвтрис, подняв бокал на свет. – Означает «кровь». По-испански.

Грей не был силен в испанском, но слово это знал. Впрочем, кровь показалась ему сейчас подходящей темой для разговора.

– Так вы полагаете, что мы можем стать следующими? – Твелвтрис заметно побледнел, несмотря на свой загар. Он торопливо сделал глоток сангрии и расправил плечи. – Нет, нет. Я уверен, что у нас все будет в порядке. Наши рабы сохранят верность, клянусь вам.

– Сколько их у вас? И вы доверите им оружие?

– Сто шестнадцать, – ответил Твелвтрис. Ясно, что он обдумывал расходы и степень риска, если придется вооружить пятьдесят мужчин – потому что половину его рабов составляли женщины и дети, – и фактически освободить их. Не говоря уж о том, что он представил себе, как мароны, тоже вооруженные, внезапно появятся среди ночи с факелами. Он выпил еще сангрии. – Возможно… а вы как думаете? – отрывисто спросил он, поставив бокал.

Грей как раз заканчивал излагать свой план, предполагавший присутствие на плантации двух рот пехоты, когда колыхание муслина на двери заставило его поднять глаза.

– О, Нэн! – Филип положил руку на бумаги, разложенные на столе, и предостерегающе посмотрел на Грея. – К нам приехал полковник Грей. Полковник, это моя сестра Нэнси.

– Мисс Твелвтрис. – Грей сразу встал, сделал пару шагов к ней и склонился над ее рукой. За его спиной послышался шорох – это Твелвтрис поспешно складывал карты и схемы.

Нэнси Твелвтрис нельзя было назвать красавицей. Она была крепко сложена, как и ее брат, и у нее были умные темные глаза. Они заметно посуровели после слов брата.

– Полковник Грей, – сказала она, милостиво позволив ему вернуться на его место и садясь сама. – Вы не родственник илфордских Греев из Сассекса? Или, может, ваша семья из лондонской ветви?…

– Да, у моего брата поместье в Сассексе, – торопливо ответил он. Не добавив, что это был его сводный брат, фактически не Грей, а сын их матери от первого брака. И умолчав, что его старший брат, герцог Пардлоу, был тот самый человек, который двадцать лет назад застрелил Натаниэля Твелвтриса. Из чего последует логический вывод, что Грей и сам…

Филип Твелвтрис явно не хотел тревожить сестру всяким упоминанием о нынешней ситуации. Грей еле заметно кивнул ему, и Твелвтрис заметно успокоился и присоединился к вежливой светской беседе.

– И что привело вас на Ямайку, полковник Грей? – поинтересовалась мисс Твелвтрис. Зная заранее, что такой вопрос неизбежен, Грей уже приготовил осторожный и неопределенный ответ насчет того, что Корона озабочена проблемами с кораблями. Однако мисс Твелвтрис не дослушала его рассуждения и прямо спросила: – Вы здесь из-за губернатора?

– Нэн! – испуганно воскликнул ее брат.

– Не так ли? – повторила она, игнорируя брата. У нее горели глаза и пылали щеки.

Грей с улыбкой посмотрел на нее:

– Почему вы так думаете, могу я спросить, мэм?

– Потому что если вы прибыли не для того, чтобы убрать Дервента Уоррена с его должности, тогда это должен сделать кто-то другой!

– Нэнси! – Филип раскраснелся почти так же, как его сестра. Он наклонился и схватил ее за запястье. – Нэнси, пожалуйста!

Сначала она хотела выдернуть руку, но потом, видя мольбу на его лице, ограничилась простым «хм-м» и выпрямила спину, сложив губы в тонкую линию.

Грею ужасно хотелось узнать причину такой ненависти мисс Твелвтрис к губернатору Уоррену, но он не мог спросить об этом прямо. Вместо этого он плавно перевел разговор на другое и стал расспрашивать Филипа о плантации, а мисс Твелвтрис о естественной истории Ямайки, которой она интересовалась, судя по развешанным по стенам недурным акварелям растений и животных с аккуратными инициалами «Н.Т.».

Постепенно напряжение в комнате пропадало, и Грей видел, что мисс Твелвтрис фокусировала на нем свое внимание. Не в смысле флирта – она не была расположена к флирту, – но определенно стараясь заставить его увидеть в ней женщину. Он не вполне понимал, что у нее на уме: он был достаточно представительным мужчиной, но не думал, что она могла бы увлечься им по-настоящему. Но все же он не останавливал ее; ведь если Филип оставит их наедине, он тогда сможет выяснить, почему она так говорила про губернатора Уоррена.

Через четверть часа мулат в ладно сшитой одежде сунул голову в дверь гостиной и спросил, может ли он поговорить с Филипом. Он с любопытством посмотрел на Грея, но Твелвтрис не стал их знакомить. Вместо этого он извинился и отвел посетителя – который, по предположениям Грея, был каким-нибудь надсмотрщиком – в дальний конец большой, светлой комнаты, где они стали вполголоса беседовать.

Грей немедленно воспользовался этим и с улыбкой посмотрел на мисс Нэнси, надеясь направить разговор в нужную сторону.

– Как я понял, вы знакомы с губернатором, мисс Твелвтрис? – спросил он, на что она кратко засмеялась.

– Лучше, чем мне бы хотелось, сэр.

– В самом деле? – проговорил он самым располагающим к продолжению тоном.

– В самом деле, – ответила она с недоброй улыбкой. – Но давайте не тратить времени на обсуждение такого низкого типа. – Улыбка изменилась, девушка наклонилась к нему и, к его удивлению, коснулась его руки. – Скажите, полковник, ваша жена приехала сюда с вами? Или она осталась в Лондоне из страха перед лихорадкой и бунтом рабов?

– Увы, я холост, мэм, – ответил он, подумав, что она, вероятно, знала гораздо больше, чем хотел бы ее брат.

– В самом деле? – снова сказала она совсем другим тоном.

Ее прикосновение чуточку задержалось на его руке. Не настолько, чтобы показаться откровенным, но достаточно долго, чтобы это заметил нормальный мужчина – а у Грея волей-неволей рефлексы были развиты в таких вещах гораздо лучше, чем у кого-либо другого.

Он опять улыбнулся ей (действуя едва ли осознанно), посмотрел на ее брата, снова на нее и еле заметно пожал плечами, как бы сожалея. А еще не преминул добавить затаенную улыбку, обещавшую «потом».

Она на мгновение закусила нижнюю губу, отпустила ее, влажную и покрасневшую, и направила ему взгляд из-под опущенных ресниц, который тоже обещал – «потом» и еще много всего. Он кашлянул и из острой необходимости сказать что-либо, совершенно свободное от намеков, отрывисто спросил:

– Мисс Твелвтрис, вы случайно не знаете, что такое «обиа»?

Она вытаращила глаза и убрала свою ладонь с его руки. Он тут же, не отодвигая стула, отстранился за пределы ее досягаемости и решил, что она ничего не заметила; она по-прежнему смотрела на него с большим вниманием, но природа этого внимания изменилась. Вертикальные складки между ее бровями сделались глубже и теперь походили на четкое число 11.

– Могу я спросить, полковник, где вы слышали это слово? – Ее голос звучал нормально, ровно – но она покосилась на спину брата и понизила голос.

– От одного из слуг губернатора. Как я вижу, оно вам знакомо – как я догадываюсь, у него африканские корни?

– Да. – Теперь она закусила верхнюю губу, но вовсе не с сексуальными намерениями. – Вы слышали что-нибудь про коромантинских рабов?

– Нет.

– Это негры с Золотого Берега, – сказала она и, снова положив руку на его рукав, заставила его встать и отвела чуть в сторону, в дальний угол гостиной. – Большинство плантаторов хотят иметь их у себя, потому что они крупные, сильные и обычно хорошо сложены. – Почудилось ли ему – нет, решил он, не почудилось, что кончик ее языка высунулся наружу и коснулся на секунду губы, прежде чем она сказала «хорошо сложены». Он подумал, что Филип Твелвтрис должен найти мужа своей сестре, и срочно.

– У вас тоже есть коромантинские рабы?

– Несколько. Дело в том, что коромантинцы бывают непокорными. Они очень агрессивные, их трудно держать под контролем.

– Как я полагаю, для раба это нежелательное качество, – отозвался он, всячески стараясь убрать холодок из голоса.

– Пожалуй, – ответила она, удивив его, и слегка улыбнулась. – Если вам верны ваши рабы – а наши нам верны, я клянусь, – тогда вы не станете возражать, если они будут немного жестоки к… ко всякому, кто захочет принести с собой неприятности.

Ее слова так шокировали его, что он некоторое время осмысливал их значение. Снова мелькнул ее кончик языка, и если бы у нее были ямочки на щеках, она наверняка тоже пустила бы их в ход.

– Понятно, – осторожно проговорил он. – Расскажите мне, кто такой обиа. Вероятно, авторитетная личность среди коромантинцев?

От ее флирта не осталось и следа; она снова нахмурилась.

– Да. Оби – это то, что они называют своей… религией, думаю, можно назвать ее так. Хотя из того малого, что мне известно о ней, ни один священник не допустит такого названия.

Из сада донеслись громкие крики. Грей выглянул из дома и увидел стаю маленьких попугайчиков с яркой расцветкой, взлетевшую с большого дерева с желтыми плодами. Двое маленьких черных негритят, совершенно голые, выскочили из кустов и целились из рогаток в птиц. Камешки пролетели между ветвей, не причинив вреда, но птицы хлопали крыльями и выкрикивали жалобы, образовав в воздухе пернатый вихрь возмущения.

Мисс Твелвтрис игнорировала помеху и возобновила свои объяснения, как только затих шум.

– Обиа разговаривает с духами. Он или она – бывают и женщины-обиа – это человек, к которому все идут, чтобы… решить свои проблемы.

– Какого рода проблемы?

На ее лице появился слабый намек на прежнее заигрывание.

– Ох… сделать так, чтобы кто-то полюбил тебя. Чтобы родить ребенка. Избавиться от ребенка… – Тут она взглянула на Грея, проверяя, не шокировала ли она его опять, но он просто кивнул. – …Или проклясть кого-то. Навлечь на них неудачи или болезни. Или смерть.

Это уже прозвучало многообещающе.

– Как же это делается, могу я спросить? Как вызывают болезнь или смерть?

Но тут она покачала головой:

– Я не знаю. Вообще-то, опасно даже спрашивать об этом, – добавила она, понизив голос еще больше, и теперь ее глаза стали серьезными. – Скажите мне, тот слуга, который говорил с вами, что он сказал?

Понимая, как быстро разносятся слухи в сельских местах, Грей не собирался говорить, что угрозы были направлены против губернатора Уоррена.

– А вы слышали что-нибудь про зомби? – спросил он вместо этого.

Мисс Твелвтрис побледнела.

– Нет, – отрезала она.

Это был риск, но он взял ее за руку и не позволил отвернуться.

– Я не могу сказать вам, почему мне нужно это знать, – проговорил он еле слышно, – но поверьте мне, пожалуйста, мисс Твелвтрис, Нэнси. – Он равнодушно сжал ее руку. – Это невероятно важно. Любая помощь, какую вы можете мне оказать, будет… ну, я буду невероятно благодарен вам.

У нее была теплая рука, и она не пыталась ее выдернуть; пальцы слегка шевелились в его ладони. Бледность постепенно уходила с ее щек.

– Я знаю совсем немного, – сказала она тоже еле слышно. – Только то, что зомби – мертвецы, которых поднимают из могилы с помощью магии, чтобы они выполнили приказание какого-то человека.

– Человек, приказавший им встать из могилы, – вероятно, обиа?

– О! Нет, – удивилась она. – Коромантинцы не делают зомби. Вообще, они считают это нечистым делом.

– Я полностью согласен с ними, – заверил ее он. – Кто же тогда делает зомби?

– Нэнси! – Филип закончил говорить с надсмотрщиком и шел к ним с приветливой улыбкой на широком потном лице. – Знаешь, не пора ли нам перекусить? Я уверен, что полковник голоден, да и я сам тоже.

– Да, конечно, – ответила мисс Твелвтрис, быстро взглянув на Грея. – Я скажу повару. – Грей на миг сжал ее пальцы, и она улыбнулась ему.

– Знаете, полковник, вам надо обратиться к миссис Эбернати из Роуз-Холла. Она лучше всех объяснит вам все.

– Объяснит вам? – Твелвтрис, черт бы его побрал, сунул свой нос в самый неподходящий момент. – Что объяснит?

– Обычаи и поверья среди ашанти, дорогой, – бесстрастно пояснила его сестра. – Полковник Грей интересуется такими вещами.

Твелвтрис лишь фыркнул.

– Ашанти, ибо, фулани, коромантин – крестить их всех надо и сделать из них добрых христиан, чтобы больше не слышать про их языческие обычаи, которые они привезли с собой. Судя по тому немногому, что знаю я, вам не захочется даже слушать о таких вещах, полковник. Впрочем, если вы все-таки захотите, – поспешно добавил он, вспомнив, что неуместно поучать подполковника, который будет защищать его жизнь и имущество, – тогда моя сестра абсолютно права – миссис Эбернати лучше всех расскажет вам об этом. У нее почти все рабы ашанти. Она… э-э… говорят… хм… интересуется этим.

К удивлению Грея, лицо молодого плантатора густо покраснело, и он торопливо сменил тему и стал расспрашивать Грея о точной диспозиции его солдат. Грей уклонился от прямых ответов, лишь заверил его, что две пехотные роты будут присланы на его плантацию, как только он пошлет сообщение в Испанский городок.

Ему хотелось немедленно уехать, по разным причинам, но пришлось остаться на чай, неуютную трапезу из тяжелой, скучной пищи под распаленным взором мисс Твелвтрис. Ему казалось, что он обращался с ней деликатно, с тактом, но к концу трапезы она стала посылать ему маленькие уколы. Вообще-то, никто не мог бы – не должен был бы – это заметить, но он увидел, как Филип удивленно и хмуро моргнул ей раз или два.

– Конечно, я не могу считать себя авторитетом, знающим все аспекты жизни на Ямайке, – сказала она, устремив на Грея непроницаемый взгляд. – Мы живем тут всего шесть месяцев.

– Неужели? – вежливо отозвался он; кусок малосъедобного савойского пирога тяжело давил на его желудок. – Мисс Твелвтрис, мне показалось, что вы чувствуете себя здесь как дома – и дом этот очень приятный. Тут всюду чувствуется ваша талантливая рука.

Такая запоздалая попытка лести была встречена с заслуженным презрением, число одиннадцать снова появилось между ее бровей, еще более четкое.

– Мой брат получил эту плантацию в наследство от своего кузена Эдуарда Твелвтриса. Сам Эдуард жил в Лондоне. – Она нацелила на него свой взгляд, словно дуло мушкета. – Вы знали его, полковник?

Что сделает эта проклятая девица, если он скажет ей правду? Ясное дело, ей казалось, что она что-то знает, но… Нет, подумал он, пристально глядя на нее. Она не могла знать правду, но до нее доходили какие-то слухи. Сейчас это была попытка – неуклюжая – заставить его сказать больше.

– Я знал нескольких Твелвтрисов, – сказал он приятным тоном. – Но если я и встречал вашего кузена, не думаю, что имел удовольствие долго разговаривать с ним. – «Проклятый убийца!» и «Грязный содомит!» – не самый конструктивный разговор, на взгляд Грея.

Мисс Твелвтрис удивленно заморгала, и он заметил то, что должен был заметить гораздо раньше. Она была пьяна. Сангрия показалась ему легкой, освежающей – но сам он выпил только бокал. И он не замечал, как она подливала и подливала себе, и сейчас кувшин стоял почти пустой.

– Дорогая, – сказал Филип очень мягко. – Тут жарко, не так ли? По-моему, ты побледнела и нездорова. – На самом деле, она раскраснелась, волосы выбились из прически и упали за ее довольно большие уши – но она действительно выглядела нездоровой. Филип позвонил в колокольчик, встал из-за стола и кивнул чернокожей служанке, вошедшей в комнату.

– Я здорова, – с достоинством заявила Нэнси Твелвтрис. – Я… просто я… то есть… – Но негритянка, вероятно, привыкшая ко всему, уже волокла мисс Твелвтрис к двери, впрочем, умело изображая, что она просто помогала своей госпоже.

Грей тоже поднялся со стула и, взяв руку мисс Нэнси, склонился над ней.

– Ваш преданный слуга, мисс Твелвтрис, – сказал он. – Я надеюсь…

– Мы знаем, – сказала она, глядя на него большими глазами, внезапно полными слез. – Вы слышите меня? Мы знаем. – Потом она ушла, и звук ее неуверенных шагов зазвучал как неровный барабанный бой по паркету.

В комнате повисло неловкое молчание. Грей прочистил глотку, и в тот же момент кашлянул и Филип Твелвтрис.

– Вообще-то, я не очень любил кузена Эдуарда, – сказал он.

– О, – сказал Грей.

Они вместе вышли во двор, где под деревом паслась лошадь Грея, на ее боках виднелись полосы от помета попугаев.

– Не сердитесь на Нэнси, ладно? – спокойно, не глядя на него, сказал Твелвтрис. – У нее было… разочарование в Лондоне. Я думал, что здесь она, возможно, легче переживет это, но – ну, я совершил ошибку, и ее не так легко исправить. – Он вздохнул, и Грею захотелось похлопать его по спине – мол, держись.

Вместо этого он неопределенно хмыкнул, кивнул и вскочил в седло.

– Солдаты будут здесь завтра днем, сэр, – сказал он. – Даю вам слово.

Грей намеревался вернуться в Испанский городок, но вместо этого остановился на дороге, вытащил карту, которую дал ему Дауэс, и прикинул расстояние до Роуз-Холла. Это означало бы ночлег в горах, но они были готовы к этому – и, помимо желания услышать из первых уст подробности нападения маронов, ему очень хотелось поговорить с миссис Эбернати насчет зомби.

Он позвал своего адъютанта, написал приказ направить две роты на плантацию Твелвтрис и велел ему вернуться с двумя солдатами в Испанский городок, а еще двух солдат выслал вперед – искать подходящее место для бивака. Они расположились на ночевку на закате, когда солнце огненной жемчужиной горело на нежно-розовом небе.

– Что это? – спросил он, резко подняв голову от кружки чая «Ганпаудер», которую вручил ему капрал Сэнсом. Капрал тоже поразился и посмотрел на склон, откуда донесся звук.

– Не знаю, сэр, – ответил он. – Похоже на какой-то рог.

Он был прав. Это был не какой-либо из стандартных военных горнов. Но звук определенно звучал по воле человека. Солдаты замерли и ждали. Через пару мгновений звук повторился.

– Уже другой, отличается от предыдущего, – встревоженно сказал Сэнсом. – Он донесся оттуда, – он показал куда-то наверх, – правда?

– Да, оттуда, – подтвердил Грей. – Тише!

Первый рог зазвучал снова, унылое блеянье, еле различимое среди гомона птиц, устраивавшихся на ночь, а потом замолк.

У Грея побежали по телу мурашки и обострились все чувства. Они были не одни в джунглях. Какие-то люди находились там, в сгущавшейся темноте, сигналили друг другу. Он спокойно приказал строить фортификации, и все сразу принялись за работу. С ним были в основном ветераны, они не впадали в панику, хотя и насторожились. За короткое время они построили каменный редут, вокруг лагеря по двое залегли часовые, все мушкеты были заряжены и готовы к бою.

Но ничего не последовало, и хотя солдаты всю ночь ждали нападения, больше не было никаких признаков человеческого присутствия. Но Грей чувствовал, что поблизости кто-то был. ОНИ. Наблюдали.

Он съел ужин и сидел, прислонившись спиной к большому камню, кинжал на поясе, заряженный мушкет в руках. Ждал.

Не случилось ничего. Встало солнце. Они организованно снялись с лагеря, и если даже в джунглях звучал рог, его звук не был слышен из-за щебета и гомона птиц.

Никогда еще он не общался с человеком, который был бы ему настолько неприятен. Он даже удивился этому, ведь в облике этой женщины не было ничего слишком уж безобразного или неприятного. В принципе это была красивая шотландка средних лет, светловолосая и пышногрудая. И все-таки при виде вдовы Эбернати у него началась нервная дрожь, несмотря на теплый воздух на террасе Роуз-Холла, где она решила его принять.

Он увидел, что она не носила траур. Ничто в доме не говорило о недавней смерти ее супруга. На ней было платье из белого муслина с голубой вышивкой по подолу и манжетам.

– Как я понимаю, мне надо поздравить вас, что вы выжили, мадам, – проговорил он, садясь в предложенное кресло. Его слова прозвучали несколько резко, но он был уверен, что они не огорчат вдову: она показалась ему твердой как гвозди, и он был прав.

– Благодарю вас, – сказала она, откинувшись на спинку плетеного кресла и откровенно оглядывая его с ног до головы, что он счел неприятным. – Скажу я вам, этой весной было чертовски холодно. Я вся промерзла, сидя в ручье, словно сама умерла.

Он вежливо наклонил голову.

– Вероятно, вы долго не могли прийти в себя после того ужаса? Не считая, конечно, прискорбной смерти вашего супруга, – поспешно добавил он.

Она хрипло засмеялась.

– Я рада, что застрелили этого подлеца.

Не зная, что на это ответить, Грей кашлянул и сменил тему:

– Мне сказали, мадам, что вы интересуетесь некоторыми ритуалами рабов.

Ее слегка затуманенные зеленые глаза немедленно сфокусировались после этих слов.

– Кто вам сказал?

– Мисс Нэнси Твелвтрис. – В конце концов, не было резона держать в секрете личность его информантки.

– О, малышка Нэнси, да? – Казалось, ее это позабавило, и она искоса поглядела на него. – Вероятно, вы ей понравились, не так ли?

Он не понимал, какое отношение к делу имело мнение мисс Твелвтрис о его персоне, и вежливо сказал об этом.

Миссис Эбернати просто усмехнулась и махнула рукой:

– Ай, ладно. Так что вы хотите спросить?

– Я хочу знать, как делают зомби.

Шок стер усмешку с ее лица, она уставилась на него, глупо моргая, потом взяла свой бокал и осушила его.

– Зомби, – повторила она и посмотрела на него с осторожным интересом. – Зачем?

Он рассказал ей. Ее беззаботное удивление исчезло, сменилось пристальным вниманием. Она заставила его повторить историю о том, как он встретился в своей комнате со странным существом, задавала точные вопросы, в том числе и насчет его запаха.

– Разлагающаяся плоть, – сказала она. – Вы ведь знаете ее запах, не так ли?

Пожалуй, ее акцент вызвал в его памяти поле сражения под Куллоденом и вонь от горящих трупов. Он невольно содрогнулся.

– Да, – отрывисто подтвердил он. – А что?

Она задумалась, выпятив губы.

– Есть разные способы, понятно? Один способ – дать человеку порошок «афиле», подождать, когда он подействует, и потом закопать его поверх недавнего покойника. Надо просто слегка засыпать его землей, – пояснила она, увидев его взгляд. – И обязательно положить на лицо листья и ветки, перед тем как насыпать землю, чтобы человек мог дышать. Когда яд перестает действовать и люди могут снова двигаться и чувствовать, они обнаруживают, что лежат в земле, они чувствуют вонь и думают, что они мертвые. – Она рассказывала об этом буднично, словно делилась с ним своим рецептом яблочного пирога или пряника на патоке. Как ни странно, это его успокоило, он смог преодолеть отвращение и спокойно разговаривать.

– Яд. Он в порошке «афиле»? Что это за яд, вы знаете?

Заметив искорку в ее глазах, он порадовался, что мгновенный импульс заставил его добавить слова «вы знаете?» к своему вопросу – если бы не гордость, она могла бы и не сказать ему. Как бы то ни было, она пожала плечами и откровенно ответила:

– О… травы, толченые кости, немного других вещей. Но самое главное, без чего нельзя обойтись, – это печень рыбы фугу.

Он покачал головой, не узнав название.

– Опишите, пожалуйста, эту рыбу. – Из ее описания он подумал, что это одна из странных иглобрюхих рыб, которые надуваются как шар в случае опасности. Он мысленно сказал себе, что никогда не будет их есть. Впрочем, в ходе беседы ему стало кое-что ясно.

– Но, судя по тому, что вы мне сказали, мадам, получается, что зомби вовсе не мертвецы? Что они просто одурманены наркотиком?

Ее губы скривились. Они были все еще пухлыми и красными, моложе, чем ее лицо.

– Какая кому польза от мертвеца?

– Но ведь все уверены, что зомби – это мертвецы.

– Угу, конечно. Сами зомби тоже думают, что они мертвецы, и все остальные тоже. Это неправда, но эффект от этого большой. Люди цепенеют от страха. А что они «просто одурманены», то… – Она покачала головой: – Знаете, они уже не возвращаются к жизни. Яд убивает их мозг и нервную систему. Они могут выполнять простые приказы, но больше не могут думать – и обычно они двигаются медленно и скованно.

– Неужели? – пробормотал он. То существо, ну, тот мужчина, – теперь он уже не сомневался, – который напал на него, никак не был ни медленным, ни скованным. Значит…

– Мне сказали, мадам, что у вас большинство рабов – ашанти. Может, кто-то из них знает больше об этом процессе?

– Нет, – резко сказала она, выпрямив спину. – Все это я узнала от хунгана – ну, это как бы… практик, я бы так сказала. Он не был моим рабом.

– Практик чего именно?

Ее язык медленно прошелся по краям ее острых зубов, желтоватых, но все еще здоровых.

– Магии, – ответила она и тихонько засмеялась, словно каким-то своим мыслям. – Угу, магии. Африканской магии. Магии рабов.

– Вы верите в магию? – спросил он скорее из любопытства.

– А вы нет? – Она подняла брови. Но он покачал головой:

– Я нет. И судя по тому, что вы мне только что сказали, процесс создания – если можно применить это слово – зомби – это не факт магии, а просто введение в организм яда плюс сила внушения. – Тут ему в голову пришла еще одна мысль: – Может ли человек поправиться после такого отравления? Ведь вы сказали, что яд их не убивает.

Она покачала головой:

– Яд не убивает, нет. Но они всегда умирают. Прежде всего от голода. Они утрачивают волю и не могут ничего делать, кроме того, что им говорит хунган. Постепенно они теряют силы и… – Она щелкнула пальцами. – Но если даже они выживут, – продолжала она, – их убьют люди. Раз человек стал зомби, назад пути уже нет.

В ходе разговора Грей все более убеждался, что миссис Эбернати обладала гораздо более близким знакомством с предметом, чем можно получить при праздном интересе к натурфилософии. Ему хотелось поскорее уйти от нее, но он пересиливал себя и заставлял сидеть и задавать все новые вопросы.

– Мадам, вам известно, какое значение придается змеям? Я имею в виду, в африканской магии.

Она заморгала, застигнутая врасплох.

– Змеям, – медленно повторила она. – Угу. Ну… говорят, что змеи обладают мудростью. И некоторые из лоа тоже змеи.

– Лоа?

Она задумчиво потерла лоб, и он увидел с легким отвращением слабую россыпь сыпи. Он видел такую сыпь и раньше: признак прогрессирующего сифилиса.

– Кажется, вы называете их духами, – ответила она и посмотрела на него. – Вы видите во сне змей, полковник?

– Я? Нет, не вижу. – Он не видел змей, но вопрос вызвал у него беспокойство. Она улыбнулась.

– Лоа ездит на человеке, понятно? Говорит через него. А я вижу огромную змею, лежащую на ваших плечах, полковник. – Она внезапно встала с кресла. – Я бы советовала вам быть осторожнее с едой, полковник Грей.

Они вернулись в Испанский городок через два дня. На обратном пути у Грея было достаточно времени на размышления, и он сделал определенные выводы. В том числе он понял, что мароны на самом деле не нападали на дом миссис Эбернати. Надсмотрщик из Роуз-Холл рассказывал ему о якобы имевшем место нападении крайне неуверенно и уклончиво, с расплывчатыми деталями. А потом…

Поговорив с надсмотрщиком и несколькими рабами, он вернулся к дому, чтобы, как требовали приличия, попрощаться с миссис Эбернати. На его стук никто не ответил, и он обошел вокруг дома в поисках слуг. Вместо этого он нашел тропинку, ведущую от дома вниз по склону. Впереди блестела вода.

Из любопытства он направился по тропе и обнаружил тот пресловутый ручей, в котором миссис Эбернати якобы спаслась от напавших на дом маронов. И увидел миссис Эбернати – она медленно плавала от одного края ручья к другому. Голая. Светлые волосы струились за ее спиной.

Вода была кристально чистая; он видел мясистые, могучие ягодицы, двигавшиеся словно сильфоны, а при сгибе ноги открывалось лиловатое пятно промежности. Возле ручья не было ни зарослей тростника, ни другой растительности; любой подошедший человек увидел бы женщину, если бы она сидела в ручье, – да и температура воды, как он теперь видел, не пугала ее.

Значит, она солгала про маронов. Он был твердо уверен, что миссис Эбернати убила своего мужа или организовала убийство – но что он мог предпринять? Арестовать ее? Свидетелей не было, а также тех, кто мог бы законно выдвинуть против нее обвинения, если бы и хотел. Он подозревал, что и ее рабы не захотят этого; те, с кем он говорил, проявляли крайнюю сдержанность по отношению к плантаторше. Из верности или из страха – эффект будет одинаковый.

Важным выводом было для него то, что мароны, скорее всего, не причастны к убийству. Пока что все сообщения об их нападениях касались лишь материального ущерба – да и то лишь полей и оборудования. Не сгорел ни один дом, и хотя некоторые плантаторы утверждали, что у них увели рабов, доказать этого не могли; упомянутые рабы могли просто воспользоваться хаосом и сбежать.

Это говорило ему, что надо осторожно относиться к тому, кто руководил маронами. Кто это? Что за человек? У Грея складывалось впечатление, что о бунте не было и речи – ведь не звучало никаких деклараций, как это бывает в таких ситуациях, – просто выплеснулось через край долго зревшее недовольство. Он непременно должен был поговорить с капитаном Кресвелом. И он надеялся, что чертов секретарь уже сумел найти суперинтенданта.

В общем, он приехал в Кингс-Хаус поздно вечером, и дворецкий губернатора, появившийся словно черный призрак в ночной рубашке, сообщил ему, что все уже спят.

– Ладно, – устало отозвался Грей. – Позови моего слугу, пожалуйста. А утром передай секретарю губернатора, что мне необходимо поговорить после завтрака с его превосходительством в любом случае, независимо от его состояния здоровья.

Том был в достаточной степени рад видеть его целым и невредимым. Он не злился, что его разбудили: помыл Грея, обрядил в ночную рубашку и уложил под москитную сетку еще до того, как колокола на Испанской башне пробили полночь. Двери в комнате уже починили, но Грей велел Тому оставить окно открытым и провалился в сон без мыслей о том, что принесет ему утро. Шелковистый ветер ласкал его щеки.

Ему снился необычайно живой эротический сон, но настойчивый стук прервал его на самом интересном месте. Он все еще чувствовал на губах жесткие рыжие волосы, когда вынырнул из-под подушки и потряс головой, пытаясь сориентироваться в пространстве и времени. Бум, бум, бум, бум, бум! Черт побери… О! Дверь.

– Что? Входите, бога ради! Какого дьявола? О! Минуточку, сейчас.

Он выпутался из простыней, снял ночную рубашку – господи, неужели он в самом деле занимался тем, что ему приснилось об этом? – и набросил баньян на свою быстро съежившуюся плоть.

– Что? – сердито спросил он, наконец открыв дверь. К его удивлению, там стоял Том, дрожащий, с выпученными глазами, а рядом майор Феттес.

– С вами все в порядке, милорд? – воскликнул Том, перебив майора Феттеса.

– Неужели тебе кажется, что я лишился руки или ноги или из меня хлещет кровь? – довольно раздраженно парировал Грей. – Что случилось, Феттес?

Теперь, проснувшись окончательно, он увидел, что Феттес выглядел почти таким же встрепанным, как Том. Майор – ветеран дюжины больших военных кампаний, награжденный за доблесть и известный своим хладнокровием, – учащенно дышал и сутулился.

– Губернатор, сэр, – просипел он. – Думаю, что вам лучше пойти и посмотреть самому.

– Где те люди, которые были поставлены для его охраны? – спокойно спросил Грей. Он вышел из губернаторской спальни и тихонько прикрыл за собой дверь. Дверная ручка выскользнула из его пальцев, и он машинально вытер ладони о бриджи. Он знал, что она была скользкая от его собственного пота, а не от крови, но его желудок опасно сжался.

– Они пропали, сэр. – Феттес снова контролировал свой голос, чего не скажешь о лице. – Я отправил людей обыскать территорию.

– Хорошо. Позовите прислугу. Я должен всех опросить.

Феттес тяжело вздохнул:

– Они тоже пропали.

– Что? Все?

– Да, сэр.

Он и сам тяжело вздохнул – и тут же поскорее выдохнул воздух. Даже за пределами спальни вонь была тошнотворная. Он чувствовал этот запах, прилипавший к его коже, и снова вытер пальцы о бриджи. Задержав дыхание, он резко повернул голову к Феттесу – и к Черри, тот присоединился к ним и молча покачал головой в ответ на поднятые брови Грея. Никаких следов пропавших часовых. Черт побери! Надо поискать их тела. При мысли об этом у него похолодело внутри, несмотря на теплое утро.

Он спустился по лестнице, офицеры с радостью пошли за ним. У подножия ее он уже решил, с чего начать, остановился и повернулся к Феттесу и Черри:

– Так. С этого момента на острове действует военное положение. Сообщите офицерам, но скажите им, что пока не будет публичных объявлений. И не говорите причину.

Учитывая бегство прислуги, более чем вероятно, что новости о гибели губернатора за считаные часы дойдут до жителей Испанского городка – если уже не дошли. Но если был хоть крохотный шанс, что население останется в неведении о том, что губернатор Уоррен был убит и частично съеден в его собственной резиденции, причем под охраной армии его величества, Грей воспользуется им.

– Как там секретарь? – отрывисто спросил он, внезапно вспомнив о нем. – Дауэс. Он тоже ушел? Или мертв?

Феттес и Черри виновато переглянулись.

– Не знаю, сэр, – буркнул Черри. – Я пойду и посмотрю.

– Пожалуйста, посмотрите.

Он кивнул в ответ на их приветствие, вышел наружу и с облегчением расправил плечи, когда лучи солнца коснулись его лица, проникли сквозь тонкое полотно его сорочки. Он неторопливо прошел по террасе к своей комнате, где Том несомненно уже почистил и привел в порядок его мундир.

Что теперь? Дауэс, если он еще жив – а Грей молил Бога, чтобы он был жив… Он захлебнулся хлынувшей слюной и сплюнул несколько раз на террасу, не в силах проглотить ее из-за той сжимавшей горло вони.

– Том, – нервно спросил он, входя в комнату. – У тебя была возможность поговорить с другими слугами? С Родриго?

– Да, милорд. – Том махнул рукой на стул и встал на колени, чтобы натянуть на ноги Грея чулки. – Они все знают про зомби – говорят, что это мертвецы, как и рассказывал Родриго. А хунган – это э-э… ну, я не очень понял, но все его боятся. Короче, это тот, кто против кого-то – или, как я думаю, ему платят, чтобы он что-то сделал, – хунган берет людей и убивает, потом оживляет их и заставляет служить себе; они и есть зомби. Все до смерти боятся его и зомби, милорд, – серьезно добавил он, подняв лицо.

– Я совершенно не осуждаю их. Знал ли кто-нибудь из них о моем визитере?

Том покачал головой:

– Они ничего не говорили, но я думаю, что они знали, милорд. Они и не сказали бы. Я сам спросил у Родриго, и он признался, что знал об этом, но сказал, что вряд ли к вам приходил зомби, потому что я рассказал ему, как вы дрались и что было с вашей комнатой. – Прищурив глаза, он посмотрел на туалетный столик с треснувшим зеркалом.

– Правда? И кто это был, как он считает?

– Он не сказал, но я пристал к нему, и он в конце концов допустил, что это мог быть хунган, прикинувшийся зомби.

Грей обдумал такое предположение. Намеревалось ли убить напавшее на него существо? Если да, то почему? Если нет, то нападение должно было лишь проложить дорогу к тому, что произошло теперь, чтобы все решили, что зомби так и шастают по Кингс-Хаусу. Это объясняло кое-что, кроме того факта…

– Но мне сказали, что у зомби медленные и скованные движения. Мог ли кто-то из них сделать то… что сделал с губернатором? – Грей поморщился.

– Не знаю, милорд. Никогда не встречал ни одного. – Том усмехнулся и встал, застегнув пряжки на ногах Грея. Усмешка была нервная, но Грей улыбнулся в ответ, слегка растроганный.

– Пожалуй, мне надо пойти и еще раз взглянуть на труп, – сказал он. – Ты пойдешь со мной, Том? – Его слуга был очень наблюдательным, особенно в отношении трупов, и уже не раз помогал ему, объясняя какие-то вещи.

Том заметно побледнел, но кивнул со вздохом, расправил плечи и вышел следом за лордом Джоном на террасу.

По дороге в губернаторскую спальню они встретили майора Феттеса. Старый вояка угрюмо ел ломтик ананаса, прихваченный на кухне.

– Пойдемте со мной, майор, – распорядился Грей. – Вы расскажете мне, какие открытия вы с Черри сделали в мое отсутствие.

– Я могу сообщить вам об одном, сэр, – сказал Феттес, положив ананас и вытирая руки о свой мундир. – Судья Питерс отправился на остров Элеутера.

– Какого дьявола? – Это было досадно. Грей надеялся узнать у судьи подробности об инциденте, вызвавшем бунт, и поскольку теперь Уоррен уже ничего не расскажет, то… Он махнул рукой. Теперь уже не имело значения, почему Питерс уехал.

– Ладно. Ну, тогда… – Дыша ртом, Грей распахнул дверь. Шедший за ним Том невольно вскрикнул, но вошел в комнату, осторожно ступая, и присел на корточках возле трупа.

Грей присел рядом. За спиной он слышал сдавленное дыхание.

– Майор, – сказал он, не поворачивая головы. – Если капитан Черри нашел мистера Дауэса, будьте любезны, приведите его сюда!

Когда вошел Дауэс в сопровождении Феттеса и Черри, лорд Грей игнорировал их, поглощенный своим делом.

– Укусы человеческие? – спросил он, осторожно поворачивая ногу Уоррена к свету, падавшему из окна. Том кивнул и вытер губы тыльной стороной ладони.

– Конечно, милорд. Меня кусали собаки – ничего похожего. К тому же… – Он положил руку в рот и сильно прикусил ее, потом показал Грею: – Видите, милорд? Следы зубов идут полукругом.

– Тут нет сомнений. – Грей выпрямился и повернулся к Дауэсу. У коротышки подгибались колени, и капитану Черри приходилось его поддерживать. – Пожалуйста, присядьте, мистер Дауэс, и сообщите ваше мнение об этих делах.

Круглое лицо Дауэса покрылось пятнами, губы побелели. Он покачал головой и начал пятиться, но Черри крепко ухватил его за локоть.

– Я ничего не знаю, сэр, – залепетал он. – Вообще ничего. Пожалуйста, можно я уйду? Я, я… честное слово, сэр, сейчас у меня будет обморок!

– Ничего страшного, – добродушным тоном сказал Грей. – Если вы не можете стоять, прилягте на кровать.

Дауэс взглянул на кровать, побелел и тяжело сел на пол. Увидел, что было рядом с ним на полу, и торопливо поднялся на ноги, да так и стоял, качаясь и хватая ртом воздух.

Грей кивком показал на стул, и Черри довольно бережно посадил на него секретаря.

– Что он говорил вам, Феттес? – спросил Грей, снова повернувшись к кровати. – Том, мы сейчас завернем мистера Уоррена в покрывало, положим на пол и закатаем в ковер. Чтобы избежать слухов.

– Хорошо, милорд. – Том и капитан Черри осторожно взялись за дело, а Грей подошел к Дауэсу и встал, глядя на него с высоты своего роста.

– В основном говорил, что ничего не знает, – ответил Феттес, подойдя к Грею и задумчиво взглянув на Дауэса. – Но все же сообщил нам, что Дервен Уоррен соблазнил в Лондоне женщину по имени Нэнси Твелвтрис. Бросил ее потом и женился на богатой наследнице из семейства Атертонов.

– Как я полагаю, она не собиралась ехать с супругом в Вест-Индию? Да. А он знал, что мисс Твелвтрис и ее брат получили в наследство плантацию на Ямайке и решили переехать сюда?

– Нет, сэр. – Голос Дауэса хрипел еле слышно, Он прокашлялся и заговорил более твердо: – Он был необычайно удивлен, встретив Твелвтрисов на своей первой ассамблее.

– Могу себе представить. И что, удивление было обоюдным?

– Да. Мисс Твелвтрис побелела, сняла туфельку и ударила губернатора каблуком.

– Хотелось бы мне посмотреть на ту сцену, – с искренним сожалением проговорил Грей. – Ладно. Ну, как видите, губернатор больше не нуждается в вашем молчании. Мне, с другой стороны, остро необходимо ваше красноречие. Для начала расскажите мне, почему он боялся змей.

– О. – Дауэс прикусил нижнюю губу. – Я не уверен, что вам будет понятно…

– Говори, болван, – прорычал Феттес, грозно наклонившись к Дауэсу, и тот отшатнулся.

– Я… я… – залепетал он. – Честное слово, я не знаю подробностей. Но это… это было как-то связано с молодой женщиной. Молодой негритянкой. Он… губернатор, то есть… женщины были его слабостью…

– И что? – допытывался Грей.

Молодая женщина, по всей видимости, была рабыней в доме. И не собиралась отвечать на внимание губернатора. А губернатор не привык слышать отказы. На следующий день женщина исчезла и до сих пор не найдена. Но вскоре в Кингс-Хаус явился чернокожий мужчина в тюрбане и набедренной повязке и попросил его принять.

– Разумеется, его не пустили. Но он не уходил. – Дауэс пожал плечами. – Просто сидел возле парадного крыльца и ждал.

Наконец, когда Уоррен появился, тот человек встал, шагнул к губернатору и серьезным тоном сообщил ему, что отныне он проклят.

– Проклят? – заинтересовался Грей. – Как?

– Знаете, сэр, тут мои познания достигают пределов, – ответил Дауэс. К нему частично вернулась самоуверенность, и он чуточку выпрямился. – Поскольку, объявив это, дальше он заговорил на незнакомом языке – кажется, немного он напоминал испанский, хотя не слишком похож. Может, он тогда и произносил проклятие, так сказать?

– Я точно не знаю этого, – сказал Грей. К этому времени Том и капитан Черри закончили свою неприятную работу и закатали губернатора в плотный кокон ковра. – Мне жаль, джентльмены, но помочь нам некому, слуг нет. Мы отнесем труп вниз, в садовый сарай. Давайте, мистер Дауэс, вы поможете нам нести покойника. И заодно расскажете, при чем там змеи.

Тяжело дыша и издавая стоны, когда кто-нибудь спотыкался, они перетащили вниз жутковатый груз. От коротышки Дауэса пользы было немного, и капитан Черри велел ему продолжать рассказ.

– Знаете, мне показалось, будто я уловил слово «змея» в той тираде, – сказал он. – И потом… змеи начали приползать в дом. Маленькие и большие змеи. Одну обнаружили в ванне губернатора. Другая появилась под обеденным столом, к ужасу богатой коммерсантки, обедавшей с губернатором. Она истерично заорала на всю столовую и тяжело грохнулась в обморок прямо на стол. Мистеру Дауэсу это происшествие казалось забавным.

Грей, обливавшийся потом, сердито сверкнул на него глазами, и секретарь продолжил свой рассказ серьезным тоном:

– Каждый день они появлялись в разных местах. Мы часто осматривали весь дом. Но никто не мог – или, может, не хотел – найти место, откуда выползали рептилии. И хотя змеи никого не кусали, все равно нервное напряжение не пропадало, ведь ты всегда ждал, что, может, откинешь одеяло и обнаружишь на простыне извивающуюся змею…

– Верно. Уфф! – Они остановились и положили на землю ковер. Грей вытер рукавом пот со лба. – А как вы обнаружили связь, мистер Дауэс, между нашествием змей и нехорошим поведением губернатора в отношении той чернокожей рабыни?

Дауэс удивленно посмотрел на него и поправил очки на своем потном носу.

– О, разве я не сказал? Тот человек – позже мне пояснили, что это был какой-то там обиа – проговорил ее имя в середине своих заклинаний. Азил.

– Понятно. Ладно, готовы? Раз, два, три – взяли!

Дауэс перестал делать вид, что помогает нести груз, и засеменил по дорожке впереди них, чтобы открыть дверь сарая. Он отбросил былую сдержанность, и, казалось, ему не терпелось выложить всю информацию, какой располагал.

– Он не говорил мне прямо, но, мне кажется, ему начали сниться змеи и девушка.

– Откуда вы знаете? – буркнул Грей. – Это моя нога, майор!

– Я слышал… э-э… как он разговаривал сам с собой. Он начал сильно пить. Вполне объяснимо в его ситуации, не так ли?

Грей пожалел, что сам не мог напиться, но у него не осталось дыхания в легких, чтобы это сказать.

Послышался удивленный крик Тома, когда он вошел в сарай, чтобы расчистить там место. Три офицера бросили со стуком ковер и потянулись за несуществующим оружием.

– Милорд, милорд! Глядите, кого я нашел тут! – Том с радостным лицом выскочил на дорожку к Грею, за ним с опаской шел Родриго. При виде него у Грея радостно сжалось сердце, а на лице расплылась неуместная улыбка.

– К вашим услугам, сэр. – Родриго, очень робея, низко поклонился.

– Я очень рад тебя видеть, Родриго. Скажи мне, ты видел что-нибудь из того, что происходило этой ночью?

Парень содрогнулся и повернул лицо в сторону.

– Нет, саа, – ответил он так тихо, что Грей еле его услышал. – Это были зомби. Они… едят людей. Я слышал их, но не стал смотреть. Я убежал в сад и спрятался.

– Ты слышал их? – резко спросил Грей. – Что именно ты слышал?

Родриго всхлипнул, и если бы его темная кожа могла позеленеть, наверняка ее цвет стал бы, как у морской черепахи.

– Ноги, саа, – ответил он. – Голые ноги. Но они ступали не топ-топ, как все люди. Они только шаркали – ш-ш, ш-ш. – Поясняя свои слова, он изобразил руками, будто что-то толкает, у Грея встали дыбом волосы на загривке.

– Ты можешь сказать, сколько… человек… там было?

Родриго покачал головой:

– Больше двух, судя по звукам.

Том слегка подался вперед – весь внимание.

– Кто-нибудь еще был с ними, как ты думаешь? Ну, я имею в виду, с нормальными шагами?

Родриго удивленно посмотрел на него, потом ужаснулся.

– Ты имеешь в виду хунгана? Я не знаю. – Он пожал плечами. – Может быть. Я не слышал стука обуви. Но…

– О. Потому что… – Том осекся, взглянул на Грея и кашлянул. – О.

После еще нескольких вопросов Грею стало ясно, что Родриго больше нечего добавить, поэтому ковер снова подняли – на этот раз с помощью слуги – и доставили на его временное место хранения. Феттес и Черри опять пощипали Дауэса, но секретарь не мог дать новую информацию относительно деятельности губернатора и уж тем более высказать свои предположения о том, какая злая сила погубила Уоррена.

– Мистер Дауэс, вы слышали до этого о зомби? – спросил Грей, промокая лицо остатками своего носового платка.

– Э-э… да, – осторожно ответил секретарь. – Но, конечно же, вы не верите, что слуга… О, конечно, нет! – Он с ужасом посмотрел на сарай.

– Вы когда-нибудь слышали, что зомби едят человеческое мясо?

К Дауэсу снова вернулась мертвенная бледность.

– Ну-у… да. Но… о Господи!

– Приятные выводы, – еле слышно пробормотал Черри. – Как я понимаю, сэр, вы не собираетесь публично объявлять о гибели губернатора?

– Вы правы, капитан. Я не хочу, чтобы в Испанском городке началась паника в связи с нашествием зомби. Мы не знаем, было оно или нет. Мистер Дауэс, пока мы больше не будем вас беспокоить, не стану вас задерживать. – Секретарь заковылял прочь, а Грей подозвал к себе офицеров. Том отошел в сторону, как всегда дисциплинированный, и увел с собой Родриго.

– Вы обнаружили что-нибудь еще, что могло привести к нынешнему инциденту?

Они переглянулись, и Феттес, все еще не отдышавшийся, кивнул Черри.[52] Напоминавший вишню не только своей фамилией, но более молодой и стройный, чем Феттес, тот дышал уже нормально.

– Да, сэр. Я разыскивал Ладгита, прежнего суперинтенданта. Не нашел – он, по слухам, слинял в Канаду, – но зато наслушался много чего про нынешнего суперинтенданта.

Грей пару секунд вспоминал имя.

– Кресвела?

– Его самого.

Судя по информации, добытой Черри в Испанском городке и Кингстоне, формулировка «казнокрадство или коррупция» точно описывала капитана Кресвела в должности суперинтенданта. Помимо прочего, он наладил торговлю между маронами и городскими купцами: мароны поставляли птичьи перья, змеиную кожу и другую экзотику, древесину из горных лесов и прочее – по слухам, он брал предназначенную для них плату, но не передавал маронам.

– Причастен ли он к аресту двух молодых маронов, обвиненных в краже?

Черри усмехнулся, сверкнув зубами.

– Странно, что вы спрашиваете об этом, сэр. Да, мне сказали – причем несколько человек, – что два молодых марона спустились с гор, чтобы пожаловаться на Кресвела, но губернатор их не принял. Тогда они стали грозить, что силой заберут назад свой товар – и когда на складах что-то пропало, сразу решили, что это их рук дело. Они – мароны – утверждали, что они даже не притрагивались к тем вещам, но Кресвел воспользовался такой возможностью и арестовал их за воровство.

Грей закрыл глаза, наслаждаясь прохладным ветерком, повеявшим с моря.

– Так вы сказали, что губернатор не принял молодых людей? Как вы полагаете, есть ли коррупционная связь между губернатором и капитаном Кресвелом?

– О да, – подтвердил Феттес. – Доказательств пока нет – но мы еще недолго занимаемся этим.

– Понятно. И мы пока еще не знаем, где капитан Кресвел?

Черри и Феттес в унисон покачали головой.

– В городе считают, что его задушил Аккомпонг, – сообщил Черри.

– Кто?

– О, виноват, сэр, – извинился Черри. – Говорят, это имя главаря маронов. Капитан Аккомпонг, так он себя называет. – Черри чуть скривил губы.

– Ладно. – Грей вздохнул. – Больше нет сообщений о новых грабежах маронов?

– Нет, кроме убийства губернатора, – сказал Феттес.

– Вообще-то, – медленно проговорил Грей, – я не думаю, что эта смерть – дело рук маронов. – Говоря по правде, он и сам слегка удивился, услышав свой голос – но все же понял, что действительно так считал.

Феттес заморгал, на его бесстрастном лице появилось выражение, как никогда близкое к удивлению, а Черри смотрел с откровенным скепсисом. Грей не рассказывал им про миссис Эбернати и пока не стал объяснять, почему сделал выводы о непричастности маронов к насилию. Странно, подумал он, всего несколько минут назад прозвучало имя капитана Аккомпонга, но после этого его мысли начали крутиться вокруг этой теневой фигуры. Внезапно он понял, кем может заняться.

В сражении личность и темперамент командира важны почти так же, как и число солдат под его началом. Так. Надо больше узнать о капитане Аккомпонге, но пока это подождет.

Он кивнул Тому, и тот почтительно приблизился к нему. Родриго шел за ним.

– Том, расскажи, что ты обнаружил.

Том кашлянул и скрестил на груди руки.

– Ну, мы… э-э… раздевали губернатора… – Феттес поморщился, а Том прочистил глотку и продолжил: – …И рассмотрели его труп. В общем, говоря кратко, сэр и сэр, – добавил он, поклонившись Черри, – оказывается, губернатора Уоррена ударили кинжалом в спину.

Оба офицера удивленно захлопали глазами.

– Но ведь… комната покрыта кровью, грязью и той гадостью, – запротестовал Черри. – Вонь такая, словно туда принесли дюжину утопленников, которых выловили из Темзы!

– Следы ног, – добавил Феттес, смерив Тома немного недовольным взглядом. – Там были следы ног. Больших, окровавленных, голых ног.

– Я не отрицаю, что в той комнате присутствовало нечто неприятное, – сухо сказал Грей. – Но те существа, которые грызли губернатора, не убивали его. Он был почти наверняка мертв, когда… э-э… происходило последующее повреждение трупа.

Родриго вытаращил глаза. Феттес еле слышно пробормотал, что будь он проклят. Но Феттес и Черри были хорошими офицерами и не спорили с выводами Грея, тем более что они согласились с его приказом спрятать труп Уоррена, ясно сознавая нежелательность слухов о нашествии зомби.

– Дело в том, джентльмены, что после нескольких месяцев бунта в последний месяц не происходило ничего. Возможно, смерть мистера Уоррена была задумана как способ разжечь конфликт. Но если это не дело рук маронов, тогда возникает вопрос: чего они ждали?

Том вскинул голову:

– А что, милорд? Я скажу – они ждали вас. Чего же еще?

Чего же еще, действительно? Как он сразу не понял? Конечно, Том был прав. Протесты маронов остались без ответа, их жалобы не были услышаны. Так что они решили привлечь внимание самым заметным – хоть и не самым лучшим – способом, который был им доступен. Время шло, ничего не предпринималось, и тут они узнали о прибытии военных. Появился подполковник Грей. Естественно, они захотели увидеть, что он предпримет.

Что он пока сделал? Послал солдат охранять плантации, которые были самыми вероятными целями новых нападений. Маловероятно, что это заставит маронов отбросить свои нынешние планы, хотя, возможно, они выберут для нападения другие плантации.

Он ходил, размышляя, взад-вперед по зарослям сада возле Кингс-Хауса, но выбор у него был невелик.

Он вызвал Феттеса и объявил, что он, Феттес, до дальнейших распоряжений будет занимать должность губернатора острова Ямайка.

Феттес более чем когда-либо стал похож на деревянный чурбан.

– Да, сэр, – сказал он. – Могу я спросить, сэр… куда вы собрались?

– Я хочу поговорить с капитаном Аккомпонгом.

– Один, сэр? – ужаснулся Феттес. – Неужели вы собираетесь отправиться в горы один?

– Нет не один, – заверил его Грей. – Я возьму с собой слугу и парнишку из домашней прислуги. Мне понадобится там переводчик.

Увидев, что на лбу Феттеса залегла упрямая складка, он вздохнул.

– Отправиться туда с отрядом, майор, означает нарваться на отпор маронов, а этого мне совсем не нужно.

– Вы правы, сэр, – неуверенно возразил Феттес, – но ведь нормальный эскорт…

– Нет, майор, – вежливо, но твердо ответил Грей. – Я хочу дать им ясно понять, что я приехал для разговора с капитаном Аккомпонгом и ничего более. Я поеду один.

– Да, сэр. – Феттес все больше выглядел как кусок дерева, который кто-то высек молотком и стамеской.

– Как скажете, сэр.

Грей повернулся и хотел пойти в дом, но остановился и посмотрел на майора:

– О, вы можете оказать мне одну услугу, майор.

Феттес заметно повеселел.

– Да, сэр?

– Найдите мне самую красивую шляпу, хорошо? С золотой отделкой, если можно.

Они ехали верхом почти два дня, прежде чем услышали в сумерках первый звук рога. Высокий, заунывный звук казался очень далеким, и только краткая металлическая нотка убедила Грея, что это не крик крупной экзотической птицы.

– Мароны, – еле слышно сообщил Родриго и немного пригнулся, словно пытался не бросаться в глаза, даже в седле. – Они так разговаривают друг с другом. У каждой группы свой рог, все звучат по-разному.

Новая протяжная, тоскливая мелодия. Тот же самый рог или нет? Или это второй отвечал первому?

– Так они разговаривают друг с другом? А ты можешь понять, о чем они говорят?

Родриго выпрямился в седле, машинально протянул руку за спину и поправил кожаную коробку, где лежала самая шикарная шляпа, какая продавалась в Испанском городке.

– Да, саа. Они говорят друг другу, что мы тут.

Том что-то пробормотал, что звучало как: «Разве я не говорил тебе, что еду по доброй воле?» Но не стал повторять или объяснять свои чувства.

На ночлег они расположились под густой кроной дерева, такие уставшие, что просто сидели и молча ели, глядя, как с моря надвигался ночной дождь, потом залезли в палатку, которую взял с собой Грей. Молодые люди моментально заснули под стук дождя над головой.

Грей некоторое время лежал без сна, борясь с усталостью, и обдумывал предстоящий день. Он надел военный мундир, хотя не полный комплект, чтобы видели, кто он такой. А его гамбит пока что был принят: их не трогали, на них не нападали. Очевидно, капитан Аккомпонг их ждет.

И что дальше? Он не знал. Он надеялся, что заберет своих солдат – двух часовых, которые пропали в ночь убийства губернатора Уоррена.

Ни их тела не были найдены, а также ни их мундиры, ни оружие – а капитан Черри перевернул весь Испанский Городок и весь Кингстон. Если их увели живыми, то это повышало его мнение об Аккомпонге – и давало ему какую-то надежду, что этот бунт можно разрешить каким-то образом и без долгой военной кампании, которая будет вестись в джунглях и на каменных склонах и закончится многочисленными казнями. Но если… Тут его одолел сон, и он провалился в бессвязные видения; яркие птицы беззвучно пролетали мимо его лица, их перья касались его щек.

Грей проснулся утром, когда лучи солнца коснулись его лица. Он поморгал, приходя в себя, и сел. Он был один. Совсем один.

С тревожно бьющимся сердцем он вскочил на ноги и потянулся к своему кинжалу. Он был на своем месте, но это была единственная вещь, которая была там, где нужно. Его лошади – все лошади – исчезли. Палатка тоже. И мулы с их корзинами. А также Том и Родриго.

Тут он увидел одеяла, в которые они закутались ночью. Одеяла были заброшены в кусты. Грей звал парней, звал и звал, пока не охрип от крика.

Где-то наверху послышался звук рога, протяжный звук, прозвучавший насмешкой для его ушей.

Он сразу понял этот намек. Вы забрали двоих из наших – мы забрали двоих у вас.

– А вы не подумали, что я приду и заберу их? – крикнул он в умопомрачительное море колыхавшейся зелени. – Передайте капитану Аккомпонгу, что я приду! Я должен получить моих ребят назад живыми и здоровыми – или я получу его голову!

Кровь прилила к его лицу, ему казалось, что он лопнет от злости. Ему хотелось что-то пнуть, но он передумал, тем более что исчезли и его башмаки. Он был босым, он не мог позволить себе никаких травм. Он должен прийти к маронам со всем, что еще осталось у него, если он собирался спасти Тома и прекратить бунт – а он должен спасти Тома любой ценой. И не имело значения, что это могла быть западня, он все равно пойдет туда.

Усилием воли он успокоился, походил кругами, пока не израсходовал свой гнев. Тогда и увидел свои башмаки, аккуратно стоявшие под терновым кустом. Мароны оставили ему башмаки. Они рассчитывают, что он придет к ним.

Он шел три дня. Он не пытался идти по тропе, он был не слишком умелым следопытом и не надеялся, что сумеет отыскать тропу среди скал и густого кустарника. Он просто карабкался все выше, прислушиваясь к звукам рога.

Мароны не оставили ему припасов, но его это не волновало. В горах было полно ручьев и озер, и хотя он был голодный, но с голода не умирал. Иногда ему встречались деревья, какие он видел возле дома Твелвтрисов, с маленькими желтыми плодами. Если их ели попугаи, рассудил он, значит, эти плоды как минимум съедобные. Они оказались ужасно кислыми, но он хотя бы не отравился.

Звуки рога звучали все чаще. Теперь мелодий было три или четыре, и они перекликались. Ясно, что он подходил ближе. К чему, он не знал, но ближе.

Он остановился и посмотрел по сторонам. Среди джунглей виднелись открытые поляны, на одной из таких небольших полян он увидел грядки: вьющиеся стебли, вероятно, ямса, стебли бобов, крупные, желтые цветы тыквы. В дальнем конце поля на фоне зелени курился дымок. Близко.

Он снял с головы самодельную шляпу, которую сплел из пальмовых листьев для защиты от жаркого солнца, и вытер лицо полой рубашки. Вот и все приготовления, какие он мог сделать. Шикарная шляпа с золотой каймой, которую он вез с собой, вероятно, все еще лежала в коробке – неизвестно где. Он снова надел на голову свою шляпу и захромал в сторону дымка.

Пока он шел, вокруг постепенно появлялись люди. Темнокожие, в рваной одежде, они выходили из джунглей и глядели на него большими любопытными глазами. Так он нашел маронов.

Маленькая группа маронов пошла с ним дальше. Солнце садилось, и его золотые и лавандовые лучи косо падали сквозь ветви деревьев, когда Грея привели на большую площадку, где стояли хижины. Один из сопровождавших Грея маронов что-то крикнул, и из самой большой хижины появился мужчина и без особых церемоний объявил, что он капитан Аккомпонг.

Грей удивился. Капитан был очень низкорослым, очень толстым и горбатым; его тело было так искривлено, что он мог ходить, лишь переваливаясь из стороны в сторону. Он был одет в остатки роскошного камзола, уже без пуговиц, с остатками золотых кружев и грязными, заношенными манжетами.

Он смотрел на Грея из-под обвислых полей потрепанной фетровой шляпы, и в ее тени глаза его ярко блестели. Круглое лицо было густо покрыто морщинами, во рту не хватало многих зубов – но в целом оно показалось Грею очень проницательным и, пожалуй, добродушным. Во всяком случае, Грей надеялся на это.

– Ты кто? – спросил Аккомпонг, глядя на Грея, как жаба из-под камня.

Всем окружающим было ясно, кто перед ними. Они переступали с ноги на ногу, толкали друг друга локтями и ухмылялись. Впрочем, Грей не обращал на них внимания и очень корректно поклонился Аккомпонгу.

– Я отвечаю за двух молодых парней, которых вы увели в горах. Я пришел забрать их – вместе с моими солдатами.

Раздались насмешливые возгласы. Аккомпонг слушал их некоторое время, потом поднял руку, осторожно сел на землю и вздохнул.

– Ты так говоришь? Почему ты думаешь, что я имею какое-то отношение к тем парням?

– Я этого не сказал. Но я способен узнать великого вождя с первого взгляда – и я знаю, что ты можешь мне помочь в моих поисках. Если захочешь.

– Фу! – Лицо Аккомпонга сморщилось в беззубой улыбке. – Ты думаешь, что польстил мне и я вот так сразу помогу тебе?

Грей чувствовал, как сзади к нему подкрадывались маленькие ребятишки, слышал сдержанное хихиканье, но не оглядывался.

– Я прошу у тебя помощи. Но не предлагаю в ответ только мое хорошее мнение.

Маленькая рука залезла под его мундир и грубо ущипнула за ягодицу. Взрыв смеха и безумная беготня за его спиной. Он не пошевелился.

Аккомпонг что-то медленно жевал своим большим ртом, прищурив один глаз.

– Да? Что же ты предлагаешь? Золото? – Он скривил уголок своих толстых губ.

– Тебе нужно золото? – спросил Грей. Дети опять шептались и хихикали за его спиной, но он услышал и шушуканье среди женщин – они заинтересовались. Возможно.

Аккомпонг немного подумал и покачал головой:

– Нет. Что еще ты предлагаешь?

– Что ты хочешь? – спросил Грей.

– Голову капитана Кресвела! – отчетливо произнес женский голос. За этим последовали шарканье и шлепок, мужской голос укоризненно сказал что-то по-испански, ему ответили возмущенные женские голоса. Аккомпонг терпел все это минуту-другую, потом поднял руку. Мгновенно все стихло.

Все затягивалось. Грей чувствовал, как у него на висках пульсируют, бьются жилки, медленно и утомительно. Может, ему заговорить? Он уже и так явился сюда как проситель; заговорить сейчас – значит потерять лицо, как говорят китайцы. Он ждал.

– Губернатор мертв? – спросил наконец Аккомпонг.

– Да. Откуда ты знаешь?

– Ты хочешь знать, убил ли я его? – выпученные желтоватые глаза спрятались в сети морщин.

– Нет, – терпеливо ответил Грей. – Мне только интересно, знаешь ли ты, как он умер?

– Зомби убили его. – Ответ последовал быстро и всерьез. Теперь в его глазах не было ни намека на юмор.

– Ты знаешь, кто сделал зомби?

По телу Аккомпонга пробежала странная дрожь – от его потрепанной шляпы до мозолистых босых пяток.

– Да. Ты точно знаешь, – тихо сказал Грей и поднял руку, заранее протестуя против спонтанного отказа. – Но это не ты, правда? Скажи мне.

Капитан неловко поерзал с одной ягодицы на другую, но не ответил. Его глаза устремились на одну хижину, и через мгновение он возвысил голос, что-то крикнул на языке маронов, причем Грею показалось, что он расслышал слово «Азил». Грей был озадачен – слово показалось ему знакомым, но он не знал точно, где слышал его. Тут из хижины появилась молодая женщина, сильно согнувшись в невысоком дверном проеме, и он все вспомнил.

Азил. Молодая рабыня, которую обесчестил губернатор. После ее бегства из Кингс-Хауса губернатору предсказали нашествие змей.

Глядя на нее, он невольно понял, что разожгло похоть губернатора, хотя женщина была не в его вкусе. Миниатюрная, но не худосочная, прекрасно сложенная, она стояла как королева, а ее глаза горели, когда она повернулась лицом к Грею. На ее лице был гнев – и еще что-то, говорившее об ужасном отчаянии.

– Капитан Аккомпонг говорит, чтобы я рассказала вам все, что знаю о случившемся.

Грей поклонился ей:

– Я буду весьма признателен вам за это, мадам.

Она пронзительно посмотрела на него, явно подозревая насмешку, но он был серьезен, и она это поняла. Она кратко, еле заметно кивнула:

– Что ж, ладно. Вы ведь знаете, что этот негодяй, – она говорила это, глядя под ноги, – взял меня силой? И что я убежала из его дома?

– Да. Потом, насколько я знаю, вы обратились к обиа, и он проклял губернатора и наслал на него змей.

Она сверкнула глазами и торопливо кивнула:

– Змея – это мудрость, а у этого человека ее не было. Совсем не было!

– По-моему, вы совершенно правы. Но как же зомби?!

Вся толпа разом затаила дыхание. От страха, неодобрения – и чего-то еще. Девушка сжала губы, а на ее больших глазах блеснули слезы.

– Родриго, – проговорила она с болью. – Он… и я… – Она не могла говорить без рыданий, а рыдать перед ним тоже не могла. Грей опустил глаза, чтобы не смущать ее. Он слышал, как она дышала через нос, стараясь успокоиться, и слегка сопела. Наконец она тяжело вздохнула.

– Он не успокоился. Пошел к хунгану. Обиа предостерегал его, но… – Все ее лицо исказилось от стремления сдержать чувства. – Хунган. У него были зомби. Родриго заплатил ему, чтобы негодяя убили.

Грею стало больно, словно его ударили в грудь. Родриго. Родриго, спрятавшийся в саду при звуке шаркавших ног, – или Родриго, который предупредил прислугу, чтобы все ушли, открыл двери, поднялся следом за безмолвной ордой разрушенных людей в драном тряпье вверх по лестнице… или побежал перед ними, якобы в панике, позвал часовых, выманил их на улицу, где их легко захватили в плен.

– Где же сейчас Родриго? – резко спросил Грей. На площадке стояла полная тишина. Люди не смотрели друг на друга, глаза всех были направлены на землю. Грей шагнул к Аккомпонгу: – Капитан!

Аккомпонг пошевелился. Поднял свое изуродованное лицо к Грею и показал рукой на крайнюю хижину.

– Мы не любим зомби, полковник, – сказал он. – Они нечистые. И убиваем тех, кто их использует… это большой грех. Ты это понимаешь?

– Да, понимаю.

– Этот парень, Родриго… – Аккомпонг замялся, подыскивая слова. – Он не наш. Он прибыл с острова Эспаньола. Они… делают там такие вещи.

– Такие вещи? Зомби делают там? Но ведь это случилось тут. – Грей говорил машинально. Его мозг лихорадочно осмысливал такие факты. То существо, напавшее на него в комнате, – небольшая хитрость для мужчины – намазаться грязью из могилы и надеть полуистлевшую одежду.

– Не среди нас, – твердо заявил Аккомпонг. – Прежде чем я скажу больше, полковник, ты веришь тому, что сейчас услышал? Ты веришь, что мы – что я – не имеем никакого отношения к смерти вашего губернатора?

Грей обдумал его слова. Никаких доказательств не было, только история девушки-рабыни. И все же… у него есть доказательства. Они основаны на его собственных наблюдениях и выводах, касающихся природы сидевшего перед ним человека.

– Да, – кратко подтвердил он. – И что?

– Ваш король поверит нам?

«Ну, не в таком прямом виде, нет, – подумал Грей. – Тут надо немного разобраться. Тактично».

Аккомпонг фыркнул, увидев сомнения на лице Грея.

– Этот парень, Родриго, причинил нам большой вред, осуществив свою частную месть таким образом… который… – Аккомпонг подыскивал слово.

– Который перекладывает вину на вас, – договорил за него Грей. – Да, я понял это. Что вы сделали с ним?

– Я не могу отдать тебе этого парня, – сказал наконец Аккомпонг. Он плотно сжал свои толстые губы, но встретился глазами с Греем. – Он мертв.

Шок ударил Грея словно мушкетная пуля. Этот удар выбил его из равновесия, а с ним пришло болезненное осознание непоправимой потери.

– Почему? – резко спросил он. – Что с ним случилось?

Все люди молчали. Аккомпонг тоже смотрел себе под ноги. Потом постепенно из толпы послышались вздохи, шепот.

– Зомби.

– Где? – рявкнул Грей. – Где он? Приведите его ко мне. Немедленно!

Толпа отшатнулась от хижины, по ней пронесся стон. Женщины хватали детей, прятали их за спиной так поспешно, что наступали друг другу на ноги. Дверь открылась.

– Anda! – послышался голос из хижины. По-испански это означало «иди». В черном дверном проеме появилась фигура. Онемевший мозг Грея едва осознал это.

Это был Родриго. Он – и не он. Сияющая здоровьем кожа потускнела и казалась почти восковой. Упругие, нежные губы безвольно повисли, а глаза – о боже, глаза! Они остекленели, ввалились, стали бессмысленными, безжизненными, не реагировали на окружающее. Глаза мертвеца. Но все-таки… он шел.

И это было хуже всего. Куда делась элегантность Родриго, его грация? Это существо двигалось скованно, спотыкалось, волокло ноги, шаркая. Его руки висели как у марионетки. Одежда, измазанная землей и еще неизвестно чем, висела на нем как на огородном пугале. В ноздри Грея ударил запах разложения, и он с трудом подавил позывы к рвоте.

– Alto! – сказал негромкий голос, и Родриго резко остановился. Грей посмотрел на хижину. Высокий чернокожий мужчина стоял в дверях, устремив на Грея горящие глаза.

Солнце почти село, на поляну упала густая тень, и Грей почувствовал, как по его телу пробежала дрожь. Он вскинул голову и, оторвав взгляд от стоявшего перед ним ужасного существа, обратился к высокому мужчине:

– Кто вы, сэр?

– Называй меня Ишмаэль, – ответил мужчина со странным, ритмичным акцентом. Он вышел из хижины, и Грей заметил, как все мароны съежились, попятились от этого человека, словно он страдал заразной, смертельной болезнью. Грею тоже хотелось отступить на шаг, но он пересилил себя и остался на прежнем месте.

– Ты сделал… это? – спросил Грей, показав рукой на то, что осталось от Родриго.

– Да, мне заплатили. – Взгляд Ишмаэля метнулся к Аккомпонгу и тут же снова к Грею.

– А губернатор Уоррен – тебе тоже заплатили за его убийство, да? Этот человек заплатил? – Грей кратко кивнул на Родриго и отвернулся, ему было невыносимо глядеть на него.

«Зомби думают, что они мертвые, и все окружающие тоже так думают».

Ишмаэль нахмурился, сдвинув брови, и только теперь Грей заметил, что все его лицо было покрыто шрамами, вероятно, сделанными намеренно; длинные рубцы тянулись по щекам и лбу. Колдун покачал головой.

– Нет. Он, – Ишмаэль кивнул на Родриго, – заплатил мне, чтобы я привел моих зомби. Он сказал, что хочет напугать одного человека. А зомби умеют это делать, – добавил он со злой улыбкой. – Но когда я привел их в комнату и букра повернулся и побежал, вот он, – жест в сторону Родриго, – прыгнул на него и ударил кинжалом. Тот упал замертво, и тогда Родриго приказал мне, – по его тону было ясно, что он думал о парне, который приказывал ему что-то сделать, – заставить моих зомби грызть его. И я это сделал, – закончил он.

Грей повернулся к капитану Аккомпонгу, молча сидевшему все это время на земле.

– И тогда ты заплатил этому… этому…

– Хунгану, – подсказал Ишмаэль.

– …чтобы он сделал это?! – Грей показал на Родриго, и его голос дрожал от ужаса.

– Справедливо, – с достоинством проговорил Аккомпонг. – Ты так не считаешь?

Грей обнаружил, что вдруг лишился дара речи. Пока он лихорадочно подыскивал слова, Аккомпонг повернул лицо к помощнику и приказал:

– Приведи второго.

– Второй… – начал было Грей, но не успел договорить. Толпа зашевелилась, и из другой хижины появился марон, он вел на веревке какого-то мужчину, грязного, с безумными глазами, в очень дорогой, но грязной и порванной одежде. Руки у этого мужчины были связаны за спиной. Грей тряхнул головой, прогоняя от себя остатки ужаса, засевшего в его мозгу.

– Капитан Кресвел, как я догадываюсь? – спросил он.

– Спасите меня! – закричал мужчина и рухнул на колени у ног Грея. – Умоляю вас, сэр, – кто бы вы ни были, – спасите меня!

Грей устало провел рукой по лицу и посмотрел на бывшего суперинтенданта, потом на Аккомпонга.

– Надо ли его спасать? – спросил он. – Мне не хочется – я знаю, что он сделал, – но это мой долг.

Аккомпонг выпятил губы, размышляя.

– Так, говоришь, ты знаешь, кто он такой? Если я отдам его тебе, что ты с ним сделаешь?

У Грея нашелся ответ хотя бы на этот вопрос:

– Предъявлю ему все его преступления и отправлю в Англию, чтобы там определили его вину. Если она будет доказана, он попадет за решетку – или на виселицу. А что случилось бы с ним здесь? – поинтересовался он.

Аккомпонг повернул голову, задумчиво посмотрел на хунгана, а тот сурово усмехнулся.

– Нет! – закричал Кресвел. – Нет, пожалуйста! Не оставляйте меня у них! Я не могу – я не могу – о, БОЖЕ! – Он с ужасом посмотрел на застывшую фигуру Родриго, потом упал лицом в землю у ног Грея и забился в конвульсиях.

Онемев от шока, Грей на мгновение подумал, что это, возможно, сняло бы напряженность на острове и остановило бунт… но нет. Кресвела нельзя отдавать в руки Ишмаэля. Грей не имел права так поступить.

– Дело в том, – сказал Грей и со вздохом повернулся к Аккомпонгу, – что он англичанин и, как я уже сказал, мой долг сделать так, чтобы его судили по английским законам. Поэтому я вынужден просить, чтобы ты отдал его мне. Поверь, я позабочусь о том, чтобы он получил по заслугам. По нашим законам, – добавил он, неодобрительно взглянув на хунгана.

– А если я не захочу? – спросил Аккомпонг с лукавой усмешкой.

– Что ж, пожалуй, тогда я буду вынужден драться за него, – ответил Грей. – Но я чертовски устал и очень не хочу это делать. – Аккомпонг рассмеялся, и Грей поскорее добавил: – Конечно, я назначу нового суперинтенданта, а учитывая важность этой должности, я привезу нового суперинтенданта сюда, чтобы ты встретился с ним и одобрил его.

– Но если я не одобрю?

– На Ямайке чертовски много англичан, – ответил Грей. – Кто-нибудь из них тебе непременно понравится.

Аккомпонг громко захохотал. Его маленький круглый живот заколыхался под камзолом.

– Ты мне нравишься, полковник, – сказал он. – Хочешь стать суперинтендантом?

Грей воздержался от прямого ответа и сказал вместо этого:

– Увы, я военный, и мой армейский долг не позволяет мне принять твое удивительно великодушное предложение. – Он кашлянул. – Но я даю тебе слово, что подыщу тебе подходящего кандидата.

Рослый лейтенант, стоявший позади капитана Аккомпонга, сказал что-то скептическое на диалекте, и Грей не понял его слов – но по его поведению, сердитым взглядам на Кресвела и одобрительному бормотанию в ответ на это замечание Грей без труда догадался, что было сказано.

Что стоит слово англичанина?

Грей с отвращением посмотрел на Кресвела, ползавшего и скулившего возле его ног. Поделом будет этому мерзавцу, если… тут он уловил слабую вонь разложения, исходившую от Родриго, и содрогнулся. Нет, никто не заслуживал такого.

Отложив пока в сторону вопрос об участи Кресвела, Грей перешел к вопросу, который был в его сознании, как только он увидел первый дымок маронов.

– Мои люди, – сказал он. – Я хочу видеть моих людей. Приведите их мне, пожалуйста. И немедленно. – Он не повышал голоса, но умел говорить так, что его обычная фраза превращалась в команду.

Аккомпонг склонил голову набок, словно обдумывая его слова, но тут же небрежно махнул рукой. Толпа зашевелилась в ожидании чего-то. Все повернули головы в сторону скал, и Грей тоже посмотрел туда. Под взрыв смеха, криков и завывания из ущелья вышли гуськом два солдата и Том Бёрд, с веревками на шее, путами на щиколотках и связанными спереди руками, они волочили ноги, натыкаясь друг на друга, крутили головой в напрасных попытках увернуться от плевков и комьев земли.

Грей был возмущен, видя такое обращение, но потом с облегчением понял, что Том и молодые солдаты хоть и напуганы, но невредимы. Он сразу вышел вперед, чтобы они увидели его, и его сердце сжалось, когда на их лицах засветилась надежда.

– Ну вот, – сказал он с улыбкой. – Ведь вы, конечно, не сомневались, что я вас не оставлю?

– Я не сомневался, милорд, – твердо ответил Том. – Я сказал им, что вы придете сюда, как только обуетесь! – Он сверкнул глазами на маленьких мальчишек, полуголых, в коротких рубашонках, те приплясывали вокруг него и солдат, кричали «Букра! Букра!» и тыкали палками в их гениталии. – Милорд, скажите им, чтобы они прогнали эту грязную мелюзгу! Они не дают нам покоя все эти дни.

Грей повернул лицо к Аккомпонгу и вежливо поднял брови. Капитан рявкнул несколько слов на языке, похожем на испанский, и мальчишки неохотно отошли, хоть и продолжали кривляться и делать грубые жесты.

Капитан Аккомпонг протянул руку своему лейтенанту, и тот поставил маленького толстяка на ноги и старательно отряхнул полы его камзола. Капитан медленно обошел вокруг небольшой группы пленников, остановился возле Кресвела, свернувшегося клубком, посмотрел на него, потом на Грея.

– Ты знаешь, что такое лоа, полковник? – спросил он.

– Да, знаю, – осторожно ответил Грей. – А что?

– Тут есть ручей, недалеко. Он течет из глубоких пещер, где живут лоа. Иногда они выходят на поверхность и разговаривают. Если ты хочешь получить назад своих людей, я предлагаю тебе пойти туда и поговорить с тем лоа, какого ты найдешь. Тогда мы узнаем правду, и я смогу принять решение.

Грей стоял и смотрел то на старого коротышку, то на Кресвела, содрогавшегося от беззвучных рыданий, то на юную Азил, которая отвернулась, скрывая слезы, лившиеся по щекам. Он не глядел на Тома. Выбора у него не осталось.

– Ладно, – сказал он Аккомпонгу. – Тогда позволь мне идти.

Аккомпонг покачал головой.

– Утром, – сказал он. – Ночью туда не ходи.

– Нет, я пойду, – заявил Грей. – Немедленно.

Слово «недалеко» оказалось явным преуменьшением. К ручью они пришли почти в полночь – Грей, хунган Ишмаэль и четыре марона с факелами и длинными ножами-мачете.

Аккомпонг не сказал ему, что ручей был горячим. Над потоком нависали скалы, под ними было что-то, похожее на пещеру, из которой, словно дыхание дракона, вырывался пар. Его спутники – или стражники, говоря точнее – остановились на безопасном расстоянии. Грей оглянулся, ожидая каких-нибудь советов, но все молчали.

Ему было интересно, какова роль хунгана в этом странном походе. Тот нес с собой старую фляжку, теперь он откупорил ее и протянул Грею. Судя по запаху, жидкость была горячей, хотя сама тяжелая фляжка оставалась прохладной в его руках. «Ром-сырец, судя по сладкому, жгучему запаху, – подумал Грей, – и, несомненно, несколько других вещей».

«…травы, толченые кости – немного других вещей. Но самое главное, без чего нельзя обойтись, – это печень рыбы фугу… Они уже не возвращаются к жизни. Яд убивает их мозг и нервную систему…»

– Теперь мы выпьем, – сказал Ишмаэль. – И войдем в пещеру.

– Мы оба?

– Да. Я вызову лоа. Я жрец Дамбаллы. – Хунган говорил серьезно, без враждебности или усмешки, как это было раньше. Впрочем, Грей заметил, что мароны из их эскорта сторонились хунгана и поглядывали на него с опаской.

– Понятно, – сказал Грей, хоть ничего не понял. – Этот… Дамбалла. Он или она…

– Дамбалла – это великая змея, – пояснил Ишмаэль и улыбнулся, его зубы кратко сверкнули при свете факелов. – Мне сказали, что змеи говорят с тобой. – Он кивнул на фляжку: – Пей.

Подавив желание сказать «Ты первый», Грей поднес фляжку к губам и стал медленно пить. Ром был очень сырой, со странным привкусом, сладковатый и едкий, и больше всего походил на фрукты, созревшие почти до разложения. Он старался не думать о том, как миссис Эбернати описывала порошок «афиле», – ведь она, в конце концов, не упомянула, каков он на вкус. И наверняка Ишмаэль не захочет просто отравить его?… Он надеялся, что это так.

Он пил жидкость мелкими глотками, пока небольшая перемена позы хунгана не сказала ему, что хватит, и он передал фляжку Ишмаэлю, который выпил ром без колебаний. Грей подумал, что это должно бы его успокоить, но тут у него неприятно закружилась голова, сердце громко застучало, а со зрением случилось что-то странное: в глазах потемнело, потом картинка вернулась краткой вспышкой света, и когда он посмотрел на один из факелов, то увидел вокруг него ореол из цветных колец.

Он едва слышал звяканье фляжки, брошенной на землю, и смотрел, моргая, как перед ним колыхалась белая ткань на спине хунгана. Потом он увидел темное пятно лица, когда Ишмаэль повернулся к нему.

– Пойдем. – Хунган скрылся за водяной завесой.

– Ладно, – пробормотал он. – Ну, тогда… – Он снял башмаки, расстегнул под коленками пряжки на бриджах и снял носки. Потом Грей сбросил мундир и осторожно вошел в дымящуюся воду.

Вода была горячая, и он даже ахнул, но через несколько мгновений привык к температуре и побрел по мелкому, дымящемуся бассейну к устью пещеры, наступая на камни босыми ногами. Он слышал, как шептались за его спиной мароны, но никто не говорил ничего громко.

С уступа лилась вода, но не как в настоящих водопадах, а узкими струйками, похожими на редкие зубы. Мароны воткнули факелы в землю на берегу ручья – пламя плясало как радуга в брызгах падающей воды, когда Грей проходил под струями.

Горячий, сырой воздух сжал его легкие, дышать стало трудно. Вскоре он уже не ощущал никакой разницы между своей кожей и влажным воздухом, сквозь который шел. Ему стало казаться, что он расплавился и слился с темнотой пещеры.

А было темно. Совершенно. Слабый свет остался за его спиной, а впереди Грей не видел вообще ничего, ему приходилось, вытянув руку, нащупывать дорогу, касаясь неровной каменной стены. Шум падающей воды постепенно затихал, его сменил тяжелый стук его собственного сердца, стесненного в грудной клетке. Один раз он остановился, нажал пальцами на веки и успокоился, увидев появившиеся на них цветные узоры – значит, он не ослеп. Тогда он снова открыл глаза: темнота по-прежнему была полная.

Ему показалось, что проход сузился – теперь он доставал до стен с обеих сторон, когда протягивал руки, – и пережил кошмарный момент, когда ему показалось, что стены сдвигаются и вот-вот раздавят его. Он заставил себя сделать глубокий вдох, с силой выдохнул воздух и прогнал эту иллюзию.

– Стой здесь, – услышал он шепот и остановился.

Молчание тянулось и тянулось.

– Пойдем вперед. – Шепот неожиданно раздался совсем рядом с ним. – Там дальше сухо, прямо перед тобой.

Он шагнул вперед, обнаружил порог и осторожно наступил на голый камень. Опять брел медленно вперед, пока голос снова не велел ему остановиться.

Молчание. Ему казалось, что он чувствовал чужое дыхание, но не был в этом уверен; журчание воды еле слышалось вдалеке. Ладно, подумал он. Что же дальше?

Неожиданно он вспомнил пристальные зеленые глаза миссис Эбернати и ее слова: «Я вижу огромную змею, лежащую на ваших плечах, полковник».

Содрогнувшись, он понял, что у него на плечах лежало что-то тяжелое. Но груз был живой, не мертвый. Он шевелился, чуть-чуть.

– Господи, – прошептал он, и ему тут же показалось, что он слышит смех где-то рядом. Он замер, прогоняя этот ментальный образ, ведь наверняка у него просто разыгралось воображение, подогретое ромом. Иллюзия зеленых глаз исчезла – но тяжелый груз лежал по-прежнему, хотя Грей не мог сказать, то ли он лежал на его плечах, то ли в его фантазии.

– Так, – удивленно сказал тихий голос. – Лоа уже пришел. Ты понравился змеям, букра.

– И что теперь? – спросил Грей. Он говорил нормальным голосом, и его слова эхом отлетали от окружающих стен.

Голос кратко засмеялся, и Грей скорее почувствовал, чем услышал движение рядом с собой, шуршание и мягкий стук, когда что-то ударилось о пол возле его правой ноги. Его собственная голова казалась ему огромной, она болела от рома, волны жара пульсировали в теле, хотя в пещере было холодно.

– Посмотрим, любит ли тебя эта змея, букра, – проговорил голос. – Возьми ее.

Он ничего не видел, но медленно пошарил ногой по илистому полу. Пальцы наткнулись на что-то, и он замер. То, чего он коснулся, резко отпрянуло от него. Тут он почувствовал пальцем ноги крошечные касания змеиного языка – змея пробовала его палец.

Как ни странно, это его успокоило. Конечно, это не его подружка – крошечный желтый констриктор, – но это была похожая по величине змея, насколько он мог судить. И нечего ее бояться.

– Возьми ее в руки, – снова проговорил голос. – Крайт скажет нам, говоришь ли ты правду.

– Неужели скажет? – сухо спросил Грей. – Каким образом?

Голос засмеялся, и Грею показалось, что он слышит еще два или три смешка – но, возможно, это было только эхо.

– Если ты умрешь – ты солгал.

Грей презрительно фыркнул. На Ямайке нет ядовитых змей. Он подогнул колено и протянул руку, но заколебался. Ему не хотелось, чтобы его укусила змея, ядовитая или нет. И откуда он знал, как поведут себя те люди, стоявшие в темноте, если змея все же укусит его?

– Я доверяю этой змее, – тихо сказал голос. – Крайт приехала со мной из Африки. Уже давно.

Грей резко выпрямил колени. Из Африки! Теперь он узнал название змеи, и его лицо покрылось холодным потом. Крайт. Проклятый африканский крайт. У Гвинна была такая змея. Маленькая, в диаметре не больше мужского мизинца. «Чертовски смертельная», – ворковал Гвинн, гладя ее спину кончиком гусиного пера – но змея, бурое, узкотелое существо, была равнодушна к его ласкам.

Такая змея медленно ползла по ступне Грея. Он с трудом перебарывал желание отшвырнуть ее прочь или раздавить. Какого дьявола он так привлекает к себе змей? Впрочем, подумал он, могло быть и хуже: это могли быть тараканы. Ему тут же почудилось, что по его рукам ползут эти жуткие насекомые, он прямо видел их – да, черт побери, видел их тут в темноте – колючие лапки и шевелящиеся, любопытные антенны, щекочущие его кожу, – и машинально стряхнул их ладонью.

Возможно, он вскрикнул от отвращения. Кто-то засмеялся.

Если бы он начал думать, то не смог бы так сделать. А он просто нагнулся, схватил змею и швырнул ее в темноту. Там раздались возгласы и царапанье, потом краткий, отчаянный крик.

Он стоял, тяжело дыша и дрожа от испуга. Он проверял, ощупывал свою руку – но не чувствовал боли и не находил точечных ранок от укуса. Крик в темноте сменился лавиной неразборчивых проклятий, перемежавшихся с возгласами ужаса. Голос хунгана – если это был он – торопил, настаивал, а другой голос был полон сомнений и страха. Где они звучали – позади него, впереди? Грей больше не понимал, куда ему идти.

Что-то пронеслось мимо него, чье-то тяжелое тело. Оно отшвырнуло его к стене пещеры, и он оцарапал руку. Он даже обрадовался боли – она была реальностью, за которую он мог держаться.

В глубине пещеры снова послышался спор, внезапно все затихло. Затем раздался сильный удар – тунн! – и в ноздри Грея ударил медный запах свежей крови, заглушивший запах горячих камней и воды. И тишина.

Он сидел на полу пещеры. Чувствовал под собой холодную грязь и прижимал к ней ладони, приходя в себя. У него кружилась голова. Через минуту он встал на ноги, покачиваясь.

– Я сказал правду, – сказал он в темноту. – И я получу моих парней.

Обливаясь холодным потом, он побрел назад, к радуге.

Солнце вынырнуло из моря, когда он вернулся в горную деревню. Между хижинами горели костры. От запахов еды его желудок болезненно сжался, но еда подождет. Он с трудом передвигал ноги – его ступни покрылись мозолями так, что он не мог надеть башмаки и шел босой по камням и колючкам – к самой большой хижине, где спокойно сидел капитан Аккомпонг и ждал его.

Том и солдаты тоже были там и стояли на коленях у костра, уже не связанные все вместе, но со спутанными веревкой руками. Кресвел понуро сидел чуть в стороне, но хоть уже не валялся на земле.

Аккомпонг кивнул одному из своих лейтенантов, тот вышел вперед с большим мачете и несколькими небрежными, но, к счастью, точными ударами перерезал веревки на руках пленников.

– Вот твои люди, полковник, – великодушно проговорил Аккомпонг, махнув толстой рукой в их сторону. – Я отдаю их тебе.

– Я глубоко признателен вам, сэр. – Грей поклонился. – Только не хватает одного человека. Где Родриго?

Внезапно все замолкло. Даже дети мгновенно перестали кричать и спрятались за матерей. Грей слышал только журчание воды, падавшей со скалы, и стук своего сердца.

– Зомби? – наконец спросил Аккомпонг. Говорил он мягко, но Грей уловил тревогу в его голосе. – Он не твой.

– Мой, – твердо заявил Грей. – Он пришел в горы вместе со мной – и уйдет тоже со мной. Это мой долг.

Лицо коротышки-капитана трудно было понять. Толпа все еще стояла молча, никто не шевелился и не разговаривал, хотя краем глаза Грей заметил, как все тихонько переглядывались, словно спрашивая друг друга.

– Это мой долг, – повторил Грей. – Он под моей защитой. Я не могу уйти без него. – Он всячески избегал мысли о том, что уходить или не уходить – это не его выбор. Хотя зачем Аккомпонг отдавал ему белых парней, если он собирался убить Грея или сделать его своим пленником?

Капитан выпятил мясистые губы, потом повернул голову и что-то спросил. В хижине, из которой накануне вечером появился Ишмаэль, послышалось движение. За ним последовала значительная пауза, и наконец появился хунган.

Его лицо было бледным, а одна нога туго замотана окровавленной тканью. Ампутация, с интересом подумал Грей, вспомнив раздавшийся в пещере металлический звук тунн, эхом отозвавшийся тогда в его собственном теле.

– А-а, – сказал Грей. – Значит, крайт любит меня больше, да?

Ему показалось, что Аккомпонг тихонько засмеялся. В глазах хунгана вспыхнула ненависть, и Грей пожалел о своей шутке, опасаясь, что теперь Ишмаэль отыграется на Родриго.

Впрочем, несмотря на свой шок и ужас, он помнил, что сказала ему миссис Эбернати. Парень не был мертвым по-настоящему. Грей вздохнул. Сможет ли Родриго восстановиться? Мисс Эбернати утверждала, что это невозможно, – но не исключено, что она ошибалась. Ясно, что Родриго недолго пробыл зомби, лишь несколько дней. А она говорила, что наркотик со временем ослабевает. И тогда…

Аккомпонг говорил резко, и хунган наклонил голову.

– Анда, – мрачно буркнул он. В хижине послышался топот ног, и хунган шагнул в сторону, почти вытолкнув Родриго на свет. Парень остановился с открытым ртом, бессмысленно глядя на землю.

– Ты хочешь этого? – Аккомпонг махнул рукой в сторону Родриго. – Зачем он тебе? Какая тебе от него польза? Никакой, это точно. Разве что ты хочешь взять его в постель – он не скажет тебе нет!

Все мароны сочли это очень смешным и покатились от смеха. Грей выждал, когда стихнет веселье. Уголком глаза он видел девушку Азил. Она смотрела на него с боязливой надеждой в глазах.

– Он под моей защитой, – повторил Грей. – Да, я хочу, чтобы мне его отдали.

Аккомпонг кивнул и с удовольствием втянул носом запахи каши из маниока, жареного банана и жарившейся свинины.

– Садись, полковник, – пригласил он, – поешь со мной.

Грей неторопливо сел рядом с ним и дал отдых своим усталым ногам. Оглядевшись, он увидел, что Кресвела грубо отволокли в сторону, но оставили на земле возле одной из хижин. Тома и двух солдат, все еще не пришедших в себя, кормили у одного из костров. Тут он увидел Родриго, по-прежнему стоявшего возле хижины хунгана, словно огородное пугало, и поднялся на ноги.

Он взял парня за обтрепанный рукав и сказал:

– Пойдем со мной. – К его удивлению, Родриго послушал его и повернулся как автомат. Грей отвел парня сквозь любопытную толпу к девушке Азил и сказал: – Стой. – Он взял руку Родриго и протянул ее девушке. Та после секундных колебаний твердо взяла ее.

– Пожалуйста, позаботься о нем, – сказал ей Грей. Только отвернувшись, он сообразил, что рука, за которую он держался, была забинтована тряпкой. А-а. У мертвецов кровь не течет.

Вернувшись к костру Аккомпонга, он увидел ожидавшую его деревянную дощечку, на которой дымилась еда. Он снова с блаженством сел на землю и закрыл глаза – и вскоре открыл их, удивленный, когда почувствовал, как что-то спустилось ему на голову. Он обнаружил, что теперь смотрел на всех из-под обвислых полей поношенной шляпы капитана Аккомпонга.

– О, – сказал Грей. – Благодарю. – Он неловко огляделся, то ли отыскивая взглядом кожаную шляпную коробку, то ли свою самодельную шляпу из пальмовых листьев, но не увидел ничего.

– Не переживай, – сказал Аккомпонг и, наклонившись вперед, бережно положил свои руки на плечи Грея, ладонями кверху, словно поднимая что-то тяжелое. – Вместо шляпы я возьму твою змею. По-моему, ты достаточно потаскал ее на своих плечах.