Глава 2. Мутанты

Осеннее солнце светило немилосердно, как в летний полдень. Если бы не затемненные окуляры противогаза, глазам, привыкшим к темноте подземелья, было бы бо-бо…

Что ж, зато видимость отличная.

Расположившись на четвертом этаже полуразрушенной свечки-многоэтажки, Илья наблюдал за аэропортом. В его распоряжении имелся давно и удачно выменянный монокуляр от мощного армейского бинокля с увеличенным удалением выходного зрачка. Такую оптику можно использовать через стекло противогазной маски. Илья и использовал.

Прежде чем удаляться от метро, следовало проверить опасные участки, а аэропорт был самым опасным.

Монокуляр давал неплохое приближение. Илья тщательно изучал каждый фрагмент пространства, не упуская из виду ни одной детали.

Здание аэровокзала с обвалившейся крышей. Уцелевшая лишь наполовину VIP-зона. Огромный бетонированный пустырь, заляпанный темными пятнами помета. Разрушенные терминалы. Потрескавшиеся взлетно-посадочные полосы. Самолеты…

То, что от них осталось.

Проржавевшие фюзеляжи, отвалившиеся крылья и обвисшие хвостовые плоскости. Салоны железных птиц облюбовали для себя совсем другие птички. Теперь в самолетах гнездились «черные пилоты». Летающие монстры, в которых мутировало обычное городское воронье.

Побитые клювами, исцарапанные когтями, почти лишившиеся защитного покрытия самолеты, целыми днями стоявшие на солнцепеке, выполняли функцию инкубаторов. В душной парилке за грязными запотевшими иллюминаторами дозревали яйца и возились птенцы. Каждый новорожденный птенчик был размером с человека. Взрослая особь была похожа на бандитский черный джип с крыльями. Обычно «пилоты» кружили над аэропортом и примыкающей к нему территорией, бродили по взлетке или сидели, нахохлившись, на ржавых фюзеляжах. Однако сегодня небо было чистым. И что удивительно, на земле Илья тоже не обнаружил ни одной твари. Наверное, стая дорвалась до какой-то крупной добычи за аэропортом – в Александровке. Или, может быть, улетели к Дону на водопой. Воды этому отродью требовалось много, но никогда раньше они не бросали свое потомство без присмотра.

Скорее всего, кто-то все-таки остался на страже в развалинах терминалов или в аэровокзале. Но «черных пилотов» в аэропорту явно было немного, и пока они себя никак не обнаруживали.

Что ж, какова бы ни была причина, Илья не огорчился по поводу отсутствия опасных соседей. Раз он не видит аэропортовских монстров, можно было надеяться, что и они не заметят его. И слава богу!

Ему лишь дважды удавалось подстрелить это отродье. И оба раза сам он спасался лишь чудом. Издали «пилотов» не взять даже автоматной пулей: толстое упругое оперение защищает их не хуже бронежилета, а в ближнем бою погибнуть самому шансов гораздо больше, чем убить или хотя бы ранить крылатую тварь. Мутировавшее воронье ничего не боится, набрасывается стаей и способно растерзать в клочья любого противника.

Таких птах можно сбивать разве что из гранатомета. Или решетить крупным калибром счетверенной зенитной установки. У Ильи, увы, нет ни того, ни другого. А появляться на открытом пространстве возле гнездовья «пилотов» с одним калашом было равносильно бессмысленному самоубийству.

Самоубийство в планы Ильи не входило. Он поднимался на поверхность мстить, а не умирать.

Он должен уничтожить рыскающих по Ростову тварей как можно больше, прежде чем они убьют его. Бесконечная охота-месть – вот весь смысл его оставшейся жизни.

На территорию аэропорта Илья не совался и на яйца в инкубаторах-самолетах не покушался. Пока, во всяком случае, он не видел надежного способа туда добраться. Когда этот способ найдется, он непременно туда наведается. Но не сейчас. Не сегодня.

Сегодня хорошо было бы обогнуть аэропорт на безопасном расстоянии, двинуть на юг, выйти к Дону и поискать жабоголовых. Но что, если там действительно хозяйничает стая «пилотов»? Нет, охотиться на земле в ожидании нападения сверху – это все-таки не самый лучший вариант.

Тогда куда идти? На север – через непролазную зеленку и Орджоникидзевский поселок? Или на запад – в Сельмашевские кварталы?

Оленька и Сергейка молчали. При свете они с ним не говорили, и надеяться на советы жены и сына сейчас не стоило. Дорогу нужно было выбирать самому.

Илья решил отправиться на восток по резервному, редко использовавшемуся маршруту. Собственно, почему бы и нет? Он давно уже не появлялся в «Меге» – крупном торговом комплексе, расположенном за городской чертой. А ведь там всегда можно было и мутанта подстрелить, и найти что-нибудь полезное – для себя или на обмен. Да и Сергейке он обещал принести гостинец.

От аэропорта к «Меге» путь не очень долгий. Хотя и небезопасный, конечно. Но в окрестностях пока вроде бы все спокойно. И вроде бы можно идти. Спрятав монокуляр в поясной подсумок и сняв автомат с предохранителя, Илья покинул укрытие.

Охота началась.

* * *

Странно. Очень-очень странно… На улицах – пусто. Ну, то есть совсем. Абсолютно. Да когда такое было?! Словно все мутанты враз вымерли.

Илья ничего не понимал. Он добрался до выезда из города, не встретив по пути ни одной твари. «Пилоты» шороху навели, что ли? Неужели аэропортовская стая вылетела поохотиться в том же направлении, которое и он избрал для себя? Но раньше восточные окраины не особенно привлекали воронье. Здесь, конечно, тоже есть чем поживиться, однако добыча будет недостаточно многочисленной и крупной для целой стаи.

Выйдя к Новочеркасскому шоссе, Илья решил все же хорошенько осмотреться, прежде чем продолжать путь. Он остановился у городской границы и укрылся за монументальной плитой, эту самую границу обозначавшей. Часть плиты – та, к которой некогда крепились барельефы орденов, присвоенных Ростову, – была отколота. А на оставшейся… «Ростов-на-Дону» – кричала огромными буквами надпись на плите. И уточняла буковками поменьше: «Город воинской славы».

Выпуклые буквы были выщербленными, потрескавшимися и искрошенными. Первая литера отвалилась вовсе, оставив после себя лишь едва различимый на бетоне след, так что нынешнее название города можно было прочитать как «остов-на-Дону».

Илья невесело усмехнулся.

«Остов» города-миллионника, областного и окружного центра, ворот Кавказа, порта пяти морей и прочая и прочая, являл собой печальное зрелище. Безлюдные улицы. Полуразрушенные здания, зияющие провалами пустых окон, дверных проемов и пробитых в стенах брешей. Смятые машины. Целые районы, захваченные буйной растительностью. И голые кварталы-пустыри, в которых, наоборот, по неведомой причине вымирало подчистую все живое.

Илья снова вытащил монокуляр.

В небе над шоссе «черных пилотов» видно не было. Уже лучше: атаки с воздуха можно не опасаться. Признаков жизни, впрочем, пока не наблюдалось и на земле.

Впереди располагался покосившийся блокпост контрольного пункта милиции и трасса М-4 «Дон». Слева – рынок «Алмаз». Справа – овощной рынок.

Несмотря на отсутствие явной угрозы, Илья медлил. Огромные базары с их непролазными лабиринтами разрушенных павильонов, магазинчиков, ларьков и контейнеров, в которых мог затаиться кто угодно, представляли немалую опасность. На некогда оживленной трассе, забитой искореженными автомобилями, тоже запросто можно было нарваться на неприятности.

Он выждал несколько минут, в очередной раз осматривая окрестности. Ничего. Никого… Илья решился. Ощущая под резиной сталкерской перчатки спусковой крючок «калашникова», он шагнул на шоссе.

Ноги в тяжелых армейских берцах осторожно ступали по потрескавшемуся асфальту, глаза и ствол шарили по трассе и обочинам.

Илья проверял каждую машину, мимо которой проходил. Внутри ржавых металлических коробок со сгнившими колесами лежали обглоданные человеческие кости и отравленные мумифицированные тела, которыми брезговали даже падальщики. Трупов Илья не боялся. Но среди останков могло прятаться кое-что пострашнее.

Движение на трассе он заметил, когда заглядывал в помятый «жигуленок». Далеко впереди среди помятого транспорта мелькнуло пятнистое, словно одетое в камуфляж тело – сильное, гибкое, стремительное.

Существо практически не пряталось, но передвигалось так быстро, что сразу разглядеть его оказалось непросто. Пока было ясно лишь одно: виляя между машинами и перепрыгивая через них, оно бежало прямо на Илью.

А впрочем, куда ему сейчас еще бежать-то? Только к попавшей в поле зрения добыче. Но большой вопрос, кто тут чья добыча.

Илья поднял автомат. Так… Голова, отдаленно похожая на собачью, три пары лап… Хм, незнакомый вид. Пришлая, видать, тварь. Не местная. Хотя какая разница? Мутант он и есть мутант! И все они достойны только одного.

Смерти.

Илья почувствовал, как привычно вскипает ненависть. Та особая холодная ее разновидность, что переполняет все существо, но при этом остается подконтрольной разуму.

Тварей он ненавидел люто, всей душой. Всех тварей без исключения. И всех без разбора.

Поймать в прицел пятнистое тело оказалось сложно: шустрая попалась зараза… Тратить впустую патроны, которых и так было немного, не хотелось. Илья решил подпустить шестилапого пса поближе.

Ждать пришлось недолго.

* * *

Мутант замер метрах в двадцати от него, положив передние лапы на ржавый капот искореженного «мерса» и прижав уши. Принюхался. Оскалился, продемонстрировав клыки – гораздо более внушительные, чем обычные собачьи. Заглянул в лицо человеку. Приготовился к последнему броску.

Видимо, тварь была непуганой: автомата она не боялась совсем. Что ж, очень кстати. Илья взял на мушку крупную песью морду.

Кажется, мутант все же почуял опасность. Дернулся было в сторону. Но – поздно!

Илья выстрелил.

Сухой отрывистый звук короткой автоматной очереди разнесся над шоссе. Голова мутанта взорвалась, забрызгав остов иномарки мозгами и кровью.

Три стреляных гильзы, выплюнутые из экстрактора, поскакали по асфальту. За Оленьку! За Сергейку! Ну и за него, Илью, тоже за отнятое у него счастье.

Он улыбнулся. Хорошо… Счет открыт. Сегодняшний день уже не пройдет даром.

За рекордами Илья не гнался. Пара-тройка тварей за вылазку – вполне достаточно. В таком деле лучше меньше, но чаще. Смысл его охоты заключался в регулярном и расчетливом истреблении мутантов, а не в кровавой мясорубке, в которой проще погибнуть, чем выйти победителем.

Шестилапый оказался не один. Похоже, эта особь лишь отвлекала внимание, пока остальные…

Илья едва не пропустил еще две пятнистые тени, метнувшиеся к нему одновременно справа и слева: противогаз все-таки ограничивал периферийное зрение. Но твари, на свою беду, выдали себя шумом. Нет, сами смышленые псы во время атаки не рычали и не издавали никаких иных звуков. Но когда мутанты перескакивали через машины, их когти гулко стукнули по ржавому металлу. И тут уж Илья сориентироваться успел.

Тварей, атаковавших с флангов, встретили еще две очереди. Каждая – в пяток патронов. Один мутант с разорванной бочиной, визжа и суча всеми шестью лапами, сразу укатился за обочину. Второго удалось остановить лишь добивающей очередью – уже в заключительном прыжке. Пули вспороли псу горло, грудь и брюхо за мгновение до того, как зубастая пасть вцепилась в противогазную резину и ворот сталкерского плаща.

Уже безжизненная туша врезалась в Илью и чуть не сбила его с ног.

Так… Три мертвых псины. А сколько патронов осталось в рожке? Проверить Илья не успел.

Из-под грузовика со сгнившими протекторами выскочила четвертая тварь. Лишняя пара лап ничуть не мешала ей двигаться, наоборот – приумножала толчковую силу.

Снова закашлял автомат. Но даже пунктир кровавых фонтанов и вырванных клочьев шерсти, прочерченный калашом вдоль хребта мутанта, не смог остановить зубастого урода.

Пасть клацнула у самых ног Ильи. Он чудом увернулся от смертоносного капкана и отскочил в сторону.

Тварь с перебитым позвоночником скользнула мимо Ильи, оставляя в пыли широкий кровавый след.

Добить!

Сухой щелчок возвестил о том, что магазин пуст.

А вот это уже плохо, очень плохо. Это значит, что возвращаться домой придется с НЗ. Илья быстро сменил магазин. Теперь у него оставался последний десяток патронов, и путь назад вдруг показался таким длинным.

Раненый и парализованный пес щерился в нескольких шагах от него, но опасности, похоже, уже не представлял. Тратить на него пулю Илья не стал – сам сдохнет. Его сейчас больше волновало другое. Что, если он перебил еще не всю стаю? Илья опасливо оглядел шоссе. Нет, больше никакого шевеления поблизости не было. Поблизости – нет, но вот вдали…

Илья остолбенел.

Что за дьявольщина?!

Шоссе оживало, на глазах превращаясь в выходящую из берегов реку.

* * *

Еще одна собачья стая? Да нет, не одна. И не только собачья. Несколько стай. Много стай, состоящих из мутантов самых разных видов. Ни с чем подобным Илья еще не сталкивался.

За первой группой тварей мчится следующая. За ней – еще одна. И еще, еще, еще… Монстры лавируют между ржавыми автомобильными остовами и перехлестывают через машины.

Со стороны Новочеркасска и Аксая на Ростов сплошной волной надвигались мутанты. По шоссе, по обочинам, по разросшимся вдоль трассы непроходимым лесополосам, по заброшенным полям, покрытым жестким колючим кустарником и непролазными сорняками. Знакомые, и не очень, и вовсе незнакомые твари. Десятки. Сотни…

Илья с тоской глянул на бесполезный автомат. Что такое сейчас десять патронов НЗ? Да будь при нем хоть крупнокалиберный пулемет с полным коробом боепитания, да хоть установка залпового огня, вряд ли он смог бы отбиться от этой накатывающейся на город волны.

– Оленька, Сергейка, простите, – пробормотал Илья.

А взгляд уже судорожно искал укрытие.

Машины? Выбитые стекла, проржавевшие насквозь кузова. Нет, там уцелеть шансов не будет.

Милицейский блокпост? Он уберег бы от пуль, но что делать, когда мутанты попрут через бетонные блоки и посыплются сверху? Блокпост тоже не годится.

И надежных строений, в которых можно было бы отсидеться, поблизости нет. Вот разве что…

Илья бросился на территорию «Алмаза». На рынке его тоже могла ждать смерть. Но то, что валом валило на Ростов, не оставляло выбора.

Илья заметался по торговым рядам.

Сюда? Не пойдет. Слишком хлипкий павильон.

Может, сюда? Опять не то: в магазинчике с добротными кирпичными стенами зияют разбитые окна, да и крыша вон вся обвалилась.

А если здесь? Да, вот здесь!

Контейнер. Большой, длинный. Помятый, но вроде бы не совсем еще прогнивший и довольно прочный на вид. Металлические створки кажутся надежными. С автоматом наизготовку Илья ввалился внутрь. Пошарил стволом по сторонам. Никого. Только кучи истлевшего тряпья в темном нутре контейнера. Когда-то это барахло было товаром. Что ж, можно сказать, ему повезло.

Илья захлопнул двери, сунул между скоб автоматный приклад. Вот так. Теперь выковырнуть его отсюда будет непросто. Теперь он хорошо спрятался. И это не было трусостью. Это был трезвый расчет. Чтобы продолжать охоту на мутантов потом, нужно было выжить сейчас.

Тяжелые створки контейнера закрылись на удивление плотно. Осталась лишь узкая щель. Света в нее попадало мало. В глубине контейнера сгустилась привычная темнота, почти такая же плотная и непроглядная, как в метро.

Живая волна между тем достигла Ростова. Уже слышались истошные вопли тварей, грохот сминаемого металла, топот тысяч ног… лап… копыт… Из контейнера ничего видно не было. Да и выглядывать наружу не особенно хотелось.

Судя по доносившемуся снаружи шуму, поток разделялся. Кажется, основная масса мутантов двинулась по проспекту Шолохова прямиком на Аэропорт. Но часть свернула вправо и через рынок устремилась дальше – к поселку Орджоникидзе.

Что-то громыхнуло сверху: какая-то тварь запрыгнула на контейнер, в котором прятался Илья. Потом что-то ударило в дверь. Контейнер тряхнуло. Едва не сломался приклад-засов. На рифленой поверхности металла появилась отчетливая вмятина.

Однако по-настоящему внутрь ломиться никто не стал.

Вскоре все стихло. Илья отвернулся от узкой полоски света у запертых дверей. Взгляд уперся в темноту.

– Они ушли, Илюша, – сказали ему из мрака.

Оленька снова была с ним.

– Пап, здесь нет ничего интересного, – прозвучал разочарованный голос сынишки. – А ты обещал принести что-нибудь.

Да, ничего нет. Да, он обещал. И вообще, надо бы уже выходить…

Илья вышел.

Справа что-то скрипнуло. Звук донесся из торгового павильона – того самого, в котором он сначала хотел укрыться, но забраковал по причине ненадежности.

Илья машинально вскинул автомат.

Открытая дверь. Которая, между прочим, прежде была закрытой. Темнота за дверью. В темноте наметилось движение. Из мрака выступила размытая фигура.

Чудище какое-то!

В прицеле калаша появилась уродливая голова. Гладкая, лысая с выступающей вперед массивной челюстью. Крупное бесформенное тело с наростами на груди и на боку. Что-то торчит из-за правого плеча и болтается на левом бедре. Одна рука с тонким длинным и изогнутым отростком – длиннее другой.

– Э-э-э! – гулко, почти по-человечески завыло существо, вскидывая обе руки – длинную и короткую.

Илья едва не нажал курок. И…

И опустил оружие.

* * *

Из павильона выходил не мутант. Сталкер.

Противогаз. Фильтр. Мешковатый защитный костюм. Разгрузочный жилет. За плечом – автомат. На груди – бинокль в футляре. На боку – противогазная сумка. Слева – длинные ножны. Пустые. В правой руке – обнаженная шашка, которую Илья принял в полумраке за изогнутый отросток. На прорезиненных штанах – красные полосы. Не кровь, нет – грубо намалеванные лампасы.

По лампасам и шашке Илья, собственно, и опознал знакомого.

– Казак?

Это был сталкер-разведчик с дальних западных станций красной ветки, частично занятых казачьими дружинами.

Несколько станций, расположенных в Западном жилом массиве, были отрезаны от остального метро довольно протяженной эстакадой, выходящей на поверхность в районе Вокзальной. По этой причине «западники» жили обособленно, но все же старались не терять связи с внешним миром и формально принадлежали к сообществу красной линии. Отношения с другими станциями – не только с красными, кстати, но и с синими – «западники» поддерживали лишь благодаря своим отчаянным сталкерам.

Казак, например, колесил по всему городу на инкассаторском броневичке – то ли чудом сохранившемся после Войны, то ли тщательно восстановленном. Причем сталкер на бронированном «коне» собирал не только полезные вещицы, но и информацию обо всем, что творится в Ростове. Изолированные западные станции нуждались в ней не меньше, чем, например, в патронах.

Порой Казак добирался даже до Аэропорта. И как оказалось, заезжал еще дальше.

– Колдун? – глухо прозвучало из-под противогаза. – Что ж ты людей-то на мушку берешь, г-хэть твою мать?!

Характерное басовитое донское «гэканье» Казака было лучше всякого пароля.

– А не фиг к людям из темных углов подкрадываться! – буркнул Илья в ответ.

– Ладно, не кипешись. Не стрельнул – и добре!

Казак вынул из противогазной сумки грязную тряпицу, аккуратно обтер шашку и вложил клинок в ножны.

А вытирать-то было что: Казак, похоже, рубился с мутантами врукопашную. Крепко его, видать, тут прижало.

– Патроны есть, Колдун?

– Аж десять штук.

– И то хлеб, – вздохнул Казак. – У меня вообще нема, голяк полный. Два полных рожка потратил.

Казак огляделся:

– Ушли твари, а?

– Ушли, – уверенно кивнул Илья. Ему еще в контейнере об этом сказала Оленька. И он ей верил. – А что с твоими колесами стряслось?

– А? – не расслышал сталкер.

– Тачка твоя где, спрашиваю?

– Да здесь она, родимая, недалече. – Казак хмыкнул. – В ДТП я, типа, попал. Врезался. Айда за мной – подсобишь малость.

Глава 3. Казак

«Недалече» оказалось за территорией рынка и, вообще-то, на изрядном удалении. Тяжелый приземистый броневик лежал на крыше. Левая водительская дверца – открыта. Рядом – россыпь стреляных гильз и пятна крови. Кровища, судя по всему, из кого-то хлестала как из десятка свиней. Правда, кого поливал огнем Казак, непонятно: раненные мутанты то ли уползли сами, то ли были утащены другими голодными тварями.

Илья обошел машину. Ого! По правому борту шли четыре глубокие борозды, почти разорвавшие броню.

Очень похоже на следы когтей.

Дела… Илья тихонько присвистнул. Что ж это за монстр должен быть, который ударом лапы переворачивает бронемашины и оставляет такие отметины? И какой крепости должны быть у него когти?

– ДТП, говоришь? – переспросил Илья. – Так это ты врезался, Казак, или тебя врезали?

– Ну, врезали.

– Кто?

Или уместнее будет спросить «что»?

– Была тут одна зверюга, – отмахнулся Казак. Из-под противогазной маски вырвался нервный смешок. – Раньше таких не встречал. Нездешняя, видать. Пришлая.

Видно было, что вспоминать о встрече со «зверюгой» ему не хочется. Илья окинул взглядом стреляные гильзы и решил не напрягать человека.

– Откуда мутанты идут, не знаешь? – перевел он разговор на другое. – Не было ведь раньше у нас таких.

– Не было, – согласился Казак. – Только ведь они не того… не идут, Колдун. Бегут они. Драпают со всех ног.

Верно! Илья вспомнил недавний гон по Новочеркасской трассе. Это была не какая-нибудь миграция. Это было паническое бегство. Сейчас Илья не удивился бы даже, если бы вдруг узнал, что шестилапые псы напали на него потому лишь, что он столбом стоял на их пути и первым открыл огонь.

– И важнее не то, откуда они бегут, а то, почему. Или нет, не так. – Казак мотнул головой. – От чего бегут твари – вот что сейчас важно. – И, вздохнув, добавил: – Прут с востока, волнами, через весь город. Короче, разобраться надо, что это за великое переселение такое. Собственно, я поэтому здесь.

– Понятно, – кивнул Илья. – Думаешь, пришлые от чего-то спасаются?

– Ага. И сами спасаются, и наших ростовских уродов заодно выносят.

– Вот как? – Илье припомнилась и непривычная пустота в небе над аэропортом, и безжизненные улицы.

– Это ж такие твари, Колдун… – Казак сделал рукой неопределенный жест. – Нам с тобой не чета. Они нутром чуют, если где жареным запахло.

Жареным? А если и в самом деле?..

– Может, пожары идут? – предположил Илья.

– Может, пожары, – пожал плечами Казак. – А может, и нет. Я лучше тебе скажу, что сам видел и чего от людей слыхал.

– Ну-ну?

– «Черные пилоты» над аэропортом не летают.

– Знаю, – кивнул Илья.

– Жабоголовые из Дона не лезут.

Так, а это уже интересно…

– На Зеленом острове и на левом берегу тоже никого не видно. Вообще, прикинь! Даже в бинокль.

Странно… Вообще-то раньше там кишмя кишело. Собственно, только Дон и жабоголовые удерживали от массового вторжения в Ростов мутировавшую фауну, расплодившуюся в неимоверных количествах на Зеленом и на заливных лугах Левобережья.

– У нас на Западном «студенты» куда-то пропали, – продолжал Казак.

«Студентами» жители западных станций называли мутантов, облюбовавших для себя общежития студенческого городка и расположенные поблизости университетские факультеты. Илье со «студентами» встречаться пока не доводилось: дальше Вокзальной они не забирались, но судя по слухам, это было жуткое полуразумное зверье, терроризировавшее весь Западный жилой массив.

– «Ботаники» ушли, – перечислял Казак.

Обитатели Ботанического сада, превратившегося в настоящие джунгли, тоже изрядно отравляли жизнь «западникам». Даже самые безбашенные сталкеры предпочитали обходить их логово дальней дорогой.

– На Темере «китайцы» исчезли…

«Китайцы» – маленькие, желтокожие, зубастые и злобные существа, похожие на лисиц, – оккупировали микрорайон Темерник и устраивали на примыкающем к нему необъятном Восточном рынке брачные игры с шумным лаем. На пути их многочисленных стай тоже лучше было не вставать.

– «Вертолетчики» затихли…

О «вертолетчиках», занявших ростовский вертолетный завод и его окрестности, Илье было известно только то, что они есть и что никто еще не возвращался с их территории живым.

– На Северном кладбище, говорят, вурдалаки закапываются в могилы и склепы.

О вурдалаках Илья тоже знал мало и только понаслышке. Эти немногочисленные медлительные и вялые падальщики обитали за Северным жилым массивом на необъятном городском некрополе. Известно было, хотя и не достоверно, что вурдалаки раскапывают старые могилы и вроде бы питаются тем, что в них осталось. Илья не особенно в это верил: ну в самом деле, что там могло остаться после стольких-то лет? Однако многие были убеждены, что вурдалаков интересует не органика даже, а нечто иное, невидимое и неосязаемое, что после разложения человеческого тела впитывается в могильную землю. Впрочем, и свежатинкой «гробокопатели» не брезговали. Если кто-то из сталкеров сдуру приближался к кладбищенской территории, этого безумца можно было смело записывать в невозвращенцы.

Сами вурдалаки, правда, за пределы некрополя выходили крайне редко. Видимо, им и там хватало места. Если верить Книге рекордов Гиннесса, ростовское Северное кладбище являлось до Войны самым крупным в Европе. Впрочем, сейчас, когда вся планета превращена в сплошное кладбище, этот сомнительный рекорд не имел уже никакого значения.

– Даже крыс в метро не стало, – закончил Казак. – Будто потравили всех.

А ведь действительно, крысы куда-то подевались. Раньше на Аэропорте Илья постоянно слышал возню и попискивание грызунов, многие из которых, кстати, достигали размеров крупной кошки. Несколько раз он даже вынужден был от них отбиваться. Но в последнее время крысы беспокоить перестали. Особого значения этому Илья не придал, однако в свете прочих событий…

М-да, новости, следовало признать, были тревожными. Казак вкратце обрисовал ему цельную картину, которую прежде Илья воспринимал лишь фрагментарно. И картинка эта не радовала.

– Грядет что-то, Колдун, – вздохнул Казак. – И, боюсь, нехорошее что-то.

– Хуже, чем есть, все равно не будет, – буркнул Илья.

В самом деле, что для него-то может быть хуже, после случившегося с Оленькой и Сергейкой?

И все-таки на душе было беспокойно.

– Думаешь, не будет? – задумчиво переспросил Казак. – Ну, дай бог, дай бог. Ладно, заболтались мы тут с тобой. Помоги с машиной.

* * *

Вдвоем при помощи рычагов и лебедки они поставили перевернутый броневичок на колеса. Пристроив болтающуюся на поясе шашку между креслом и дверцей, Казак уселся за руль.

– Подбросить до аэропорта? – с видом заправского таксиста предложил он. – Я все равно еще в этом районе покручусь – может, выясню чего. Так что садись…

Ладонь в сталкерской перчатке хлопнула по пассажирскому сиденью.

Вообще-то, общество словоохотливого Казака уже начинало тяготить Илью. Впрочем, ему сейчас было бы, наверное, внапряг любое общество: за последнее время Илья слишком привык к одиночеству. И все-таки возвращаться одному, пешком, с каким-то десятком патронов в автоматном рожке по улицам, на которые в любой момент может нахлынуть новая волна тварей, было не очень разумно. За броней оно все-таки как-то безопаснее.

Илья залез в инкассаторский броневик.

Казак завел двигатель. Машина тронулась с места.

Они медленно и осторожно (лихачить на городских улицах, засыпанных обломками и забитых гниющими автомобильными остовами, нельзя было даже на танке) двинулись обратно к Новочеркасскому шоссе.

– А ты, значит, все мстишь? – снова начал разговор Казак. Он принадлежал к породе тех людей, которые просто физически не могут долго молчать. – Охотишься?

– Охочусь, – коротко ответил Илья.

– Шел бы ты лучше к людям, Колдун. А то живешь на своем Аэропорте как бирюк. Совсем ведь одичаешь.

– Как хочу, так и живу.

– Эх, чудак-человек! Мертвых ведь все равно не воротишь.

Илья промолчал. Развивать тему эту ему хотелось меньше всего.

Казак пожал плечами и…

– Мать вашу! – резко остановил машину. – Опять поперли!

Действительно, по шоссе и окрестностям на Ростов снова надвигалась кишащая река спин, конечностей, оскаленных морд. И пожалуй, сейчас мутантов было даже больше, чем в прошлый раз. Живая волна быстро приближалась. Совсем скоро она выплеснется на проспект Шолохова и устремится к аэропорту.

Казак решил не рисковать и не соваться под этот каток.

Он сдал назад. Развернулся. Погнал в сторону поселка Орджоникидзе. Броня – это, конечно, хорошо, однако, как уже понял Илья, она тоже не всегда и не от всего спасает.

По пути Казак задел несколько ржавых машин, но, увы, набрать нужной скорости так и не смог: здешние улицы тоже не годились для быстрой езды.

А волна тварей уже захлестнула город. Мутанты разом заполонили все пространство. Они теперь были повсюду. Самые разные твари, словно вырвавшиеся из чудовищной кунсткамеры, бежали рядом. За бронестеклами мелькали морды, бока, спины и хвосты существ, которых Илья никогда не видел раньше. Кто-то просто проносился мимо, кто-то перепрыгивал через машину, а кто-то кидался в атаку и норовил цапнуть за броню.

Какая-то тварь – Илья так и не успел ее толком разглядеть – бросилась на лобовое стекло и отлетела в сторону, оставив после себя кровавую кляксу. Броневик сбил и переехал еще одного приземистого монстра, покрытого от головы до кончика хвоста толстыми острыми шипами. Колеса подпрыгнули на нем, как на кочке. И…

Хлопок.

Правое переднее лопнуло. Да и заднее, похоже, тоже. Тяжелую машину перекосило, повело в сторону. По асфальту застучали обода. А еще через секунду броневик уткнулся в груду бетонного мусора, громоздившегося перед высоткой с осыпавшимися верхними этажами. Двигатель заглох.

– Приехали! – процедил Казак.

По его тону Илья понял: запасок в машине нет.

А если бы и были – как менять колеса в такой обстановке?

Огромное, похожее на носорога существо с разбегу садануло по бронированной дверце толстым наростом на морде. Броневик тряхнуло с такой силой, что Илья едва не помял о приборную доску фильтр противогаза.

– Мы здесь у тварей как бельмо на глазу, – в сердцах пробормотал Казак.

Действительно, мимо пробежало несколько клыкастых чудовищ. Одно, не останавливаясь, на бегу вцепилось в левое переднее колесо и вырвало изрядный кусок протектора.

Снова бросился в атаку «носорог». Еще один мощный удар пришелся в район двигателя. Открылся и вздыбился капот. Казака крепко приложило о руль.

– Ох, лучше бы убраться у них с дороги, – тряхнул головой сталкер. – А то помнут, блин, как кильку в банке!

Илья не спорил. Наверное, так сейчас действительно лучше.

Третий удар… Броня на левом борту заметно прогнулась.

Казак попытался завести заглохший мотор и хотя бы на ободах отползти в сторону. Однако машина заводиться не хотела.

– Все, – вздохнул сталкер, – звездец!

– Казак! – Илья указал на подъезд с обвалившимся козырьком и распахнутой настежь ржавой металлической дверью, на которой еще виднелись остатки домофона. Подъезд полуразрушенной многоэтажки казался сейчас более безопасным укрытием, чем броневик, стоявший на пути у обезумевших мутантов. По крайней мере, «носорожья» туша туда не протиснется.

Правда, в подъезд еще нужно будет прорваться.

Казак понимающе кивнул:

– Ты готов, Колдун?

Илья передернул затвор автомата:

– Готов.

Похоже, пришло время потратить НЗ.

На потом откладывать нечего – не будет никакого «потом».

– Бежим на счет «три». Раз… – начал считать Казак.

* * *

– …три! – Они выскочили из машины одновременно.

Проклятущий «носорог» тут же утратил интерес к машине и повернул свою массивную голову к людям.

Илья не стал дожидаться атаки.

Короткая очередь в три патрона. Почти в упор. Слава богу, какая-то из пуль попала в глаз чудовищу.

Толстые ноги монстра подломились. Туша с самосвал размером рухнула на броневик. Но из-за кучи битого кирпича и обломков железобетонных плит уже выскочили старые знакомые. Вернее, новые. Ведь сомнительное счастье завести это знакомство Илье выпало только сегодня.

По краю улицы бежало с полдесятка шестилапых псов. И неслись они прямо на людей. Илья истратил оставшиеся патроны. Уложить всю стаю, увы, не удалось. Двое мутантов прорвались.

Казак рванул из ножен шашку. Обнаженная сталь блеснула на солнце. Хр-р-русь! Собачий череп раскололся надвое.

Хр-р-рясь! Откатилась в сторону срубленная голова второго пса. Реакция у Казака, надо признать, была отличная, да и рука набита неплохо.

Они втиснулись в подъезд. Илья с грохотом захлопнул за собой дверь и обеими руками вцепился в ржавую скобу.

Казак с шашкой наголо выглянул на засыпанную мусором лестницу.

Грязные стены, облупившаяся штукатурка… Раньше в таких местах можно было запросто нарваться на затаившегося хищника. Но теперь, похоже, действительно всех ростовских мутантов выметало из города. В подъезде пахло пылью, сыростью, влажным бетоном и запустением. Но главное: здесь никого, кроме них, не было. Да и снаружи тоже пока никто не ломился. Мутанты вихрем проносились мимо броневика и валявшихся рядом трупов. Лишь несколько тварей ненадолго задержались, чтобы разорвать на куски дармовую добычу.

– Пойдем наверх, – предложил Казак. – Глянем оттуда, что происходит.

Илья снова использовал бесполезный уже автомат в качестве засова. Заперев подъездную дверь, они поднялись на пятый – самый верхний из уцелевших этажей.

При иных обстоятельствах лезть сюда было бы полнейшим безрассудством: на небольшом открытом пятачке не отбиться от «черных пилотов». Но «пилоты» в небе над Ростовом больше не кружили.

Сверху хорошо видна была царившая на улицах суматоха. Через город кто-то будто прокачивал мутный, грязный поток – как ошалелые, по улицам и улочкам без конца перли мутанты. Одиночки, группки, стаи.

Бесчисленные твари растекались по кварталам, петляли между домами, перебирались через баррикады автомобильных остовов и перевернутых автобусов, продирались сквозь разросшуюся городскую флору. Все они двигались в одном направлении. С востока на запад.

А далеко-далеко на горизонте, в той стороне, где восходит солнце…

– Эт-т-то еще что такое? – Казак вытащил из футляра бинокль и поднял его к окулярам противогаза.

На востоке что-то темнело. Какое-то непонятное, пугающее пятно. Словно грозовая туча опустилась с неба и легла передохнуть на землю. Нет, не передохнуть… Туча клубится, растет…

«Дым, что ли? – подумал Илья. – Неужели правда пожары? Или, может, пыльная буря?»

* * *

Илья тоже вытащил из подсумка свой монокуляр, настроил оптику и попытался рассмотреть темный сгусток. Получилось – не очень. Загадочное пятно просто стало ближе, больше и шире. А еще… Внутри вроде бы еще начало угадываться какое-то смутное мельтешение.

Ну и что бы это могло быть?

– Странная тучка. Думаешь, твари бегут от этого? – спросил Илья, отняв монокуляр от противогазной маски.

– А никакой другой причины я пока не вижу, – отозвался Казак. Он тоже опустил бинокль. – И уж если от этого бегут даже ТАКИЕ твари…

Казак бросил взгляд вниз, на свой смятый броневичок. Да уж, мутанты, способные раздолбать бронированную машину, абы от чего не побегут.

– Если из города улетают «черные пилоты», уплывают жабоголовые, а вурдалаки сами закапываются в кладбищенскую землю… – задумчиво продолжал он. – В общем, Колдун, боюсь, как бы и нам всем тоже не пришлось еще глубже зарываться.

– Ты это о чем? – Илья удивленно посмотрел на сталкера.

– А ты не слышал, что жукоеды у себя на синей ветке откопали? – повернулся к нему Казак.

Жукоедами обитатели красной линии Ростовского метро называли жителей недостроенной и перенаселенной синей ветки, которые нашли эффективный, но весьма неаппетитный способ решения продовольственной проблемы. «Синие» разводили насекомых, которые составляют их основной рацион питания, так же, как «красные» культивировали грибы на подземных плантациях.

– Ну и что же они нашли такого интересного? – спросил Илья.

– Подземелья под метро. Там у них вроде бы целые лабиринты вниз уходят. Неплохое убежище, в общем.

– Подземелья под метро, говоришь? – Илья скептически хмыкнул.

– Во-во, – энергично закивал Казак. Его противогазный фильтр зашуршал о защитный костюм. – «Синие» их так и называют: «подметро». Для жизни оно годится вполне. Воздух есть. Вода чистая сочится.

– «Синие» рады, наверное, – предположил Илья. – Я слышал, они там чуть ли не на головах друг у друга живут. Теперь хоть расселятся.

– Были рады, – усмехнулся Казак, – пока люди в подземельях пропадать не стали.

– В смысле?

– А в прямом. Кто спускается вниз – наверх уже не поднимается.

– Сказки, наверное, – отмахнулся Илья.

– Ну, сказки не сказки, а «синие» сейчас как раз собирают опытных бойцов. Хотят провести полномасштабную разведку. Желающих, правда, у них самих немного осталось. Так жукоеды уже приглашают сталкеров-добровольцев с красной ветки.

– Чушь! – фыркнул Илья.

Сказать, что отношения между более-менее благополучной красной и неустроенной синей ветками Ростовского метро были напряженными, – значит ничего не сказать. Единственный перегороженный с обеих сторон блокпостами переход, связывающий красную Ворошиловскую и синюю Пушкинскую, в последнее время часто становился местом ожесточенных приграничных стычек. И хотя на поверхности сталкеры с разных веток хранили негласное перемирие (здесь хватало общих врагов), под землей тлела неутихающая вражда.

– Никакая это не чушь, Колдун, – покачал головой Казак. – Жукоеды даже заплатить обещают.

– Чем? – усмехнулся Илья. – Личинками? Съедобными тараканами? Это ж те еще босяки!

– Патронами.

– Да не могли «синие» «красным» такого предложить!

– Мне предлагали, – ткнул себя кулаком в грудь Казак. – Лично мне.

Илья недоверчиво глянул на него:

– Ну а ты чего?

– Сказал, что подумаю.

– И как, надумал?

Казак снова посмотрел в бинокль на маячившее вдали темное пятно:

– Теперь – да. Надумал. Сейчас пойду в метро – на Орджоникидзе или Сельмаш.

– Пойдешь?

– Ну да. Машины-то больше нет. Расскажу людям, что творится в городе. По красной ветке доберусь до Ворошиловской. Там – перейду к «синим». Посмотрю, что за катакомбы такие жукоеды отрыли. Ну а потом к своим, на Западный, как-нибудь попробую прорваться. Что-то подсказывает мне, Колдун: осваивать надо срочно эти подземелья, причем всем метро, сообща. Вот печенками чую! Может, со мной пойдешь?

– Нет, – отрезал Илья. – У меня других дел хватает.

– Да каких других-то? – раздраженно тряхнул противогазом Казак. – Ты совсем на своей мести помешался, что ли?

– Пасть закрой, – огрызнулся Илья. – Не касайся того, что тебя не касается, понял? Сказал: не пойду – значит, не пойду.

– А ты все-таки подумай хорошенько. Чем бы ни была эта туча, – Казак кивнул в ту сторону, откуда бежали мутанты, – она скоро накроет твой Аэропорт. Тебе уже сейчас нет смысла туда возвращаться.

– Я обещал вернуться, – угрюмо отозвался Илья.

– Кому?

«Оленьке. Сергейке…»

– Не твое дело, Казак. С тобой я не пойду – и точка. И зарываться еще глубже в землю, как вурдалак какой-нибудь, – не стану.

– Ну, как знаешь… – Казак глянул вниз. – Тогда давай спускаться и – разбегаемся. Твари вроде убрались уже.

Улица под ними действительно была пуста.

* * *

Они разошлись там же, у подъезда. Казак двинул на запад – к метро. Илья направился в сторону аэропорта.

Увы, как вскоре выяснилось, путь домой был отрезан. Со стороны Новочеркасского шоссе все еще шли мутанты, а без патронов пробиться даже сквозь этот иссякающий поток не представлялось возможным. В конце концов Илья тоже решил свернуть к ближайшей станции метро – к Поселку Орджоникидзе: там можно было переждать, пока очередная волна тварей схлынет окончательно.

Однако подступы к Орджоникидзе тоже оказались перекрытыми. Возле самой станции Илья едва не наткнулся на большую группу мутантов. К счастью, эти твари были больше озабочены собственным спасением, чем охотой. Судя по всему, они уже не надеялись сбежать от надвигающейся опасности и искали в плотной городской застройке укрытия, так что Илье удалось благополучно с ними разминуться.

Поплутав некоторое время по улицам, он вышел в сельмашевские районы и вскоре оказался на Площади Кобмайностроителей. Здесь вроде бы было тихо и спокойно. Мутантов поблизости не наблюдалось, и можно было немного передохнуть.

Илья огляделся.

Парк Островского после Войны изменился до неузнаваемости. Мутировавшая и сильно разросшаяся парковая флора выбралась далеко за пределы покосившейся ограды и уже захватила почти весь примыкавший к парку проспект Сельмаш.

Большие яркие цветы и огромные плоды манили в глубину губительной чащи. Огрызки старых многоэтажек гигантскими надгробиями торчали из могилоподобных завалов кирпича и бетона. Некогда помпезный Дворец культуры «Ростсельмаш» с отсутствующей крышей, потрескавшимися стенами и поваленными колонами теперь отдаленно напоминал разрушенный античный храм. Из вздыбившегося и рассохшегося асфальта замусоренной площади перед ДК тянулись к свету сухие шипастые сорняки, колючий кустарник и уродливые деревца с кривыми стволами и узловатыми, похожими на змей ветками, покрытыми широкими мясистыми листьями и длинными иглами.

Посреди площади стоял памятник былому величию ростовского сельскохозяйственного машиностроения. Пока еще стоял, хотя выглядел уже весьма плачевно и больше смахивал на бесформенную груду металлолома. Это был водруженный на постамент зерноуборочный комбайн. Постамент потрескался и оброс травой. Комбайн поржавел и покосился. Вот-вот рухнет…

Илья подумал о том, что по-хорошему здесь надо было бы поставить другую машину. Не сельскохозяйственную, а более достойную памятника в этом новом мире. Может, ее и поставили бы. Со временем. Если бы успели.

Илья вспомнил, как во время очередного финансового кризиса государство хорошенько вложилось в перепрофилирование «ростсельмашевских» мощностей. Деньги на поддержку предприятия выделили из бюджета, технологии купили за границей, на заводе в рекордные сроки установили забугорную сборочную линию, и всего несколько месяцев спустя «Ростсельмаш» наряду с привычной сельскохозяйственной техникой освоил выпуск совершенно новой, непрофильной продукции: подземных туннелепроходческих мини-комбайнов последнего поколения.

С конвейера сошла экспериментальная партия машин – маневренных, юрких и мощных. Их испытания, кстати, проходили здесь же, в Ростове, при строительстве метрополитена.

Собственно, именно благодаря запуску нового производства долгожданное метро появилось раньше запланированных сроков. До начала Войны метростроевцы успели проложить и оборудовать всем необходимым первую красную ветку, протянувшуюся под городом с запада на восток. Затем пробурили вторую – синюю, ведущую от центра города к Северному жилому массиву. Ну а потом…

Потом бабахнуло.

Поезда по Ростовскому метро так и не были пущены. Зато подземные станции и туннели – в том числе и недостроенная синяя ветка – пригодились ростовчанам в качестве бомбоубежища.

За развалинами ДК, в густой зеленке парка вдруг дернулись верхушки деревьев. Чей-то рев разнесся над пустой площадью как раскат грома. Но уже через пару секунд рев сменился пронзительным визгом. А еще через мгновение снова стало тихо. Судя по всему, какой-то крупный зверь попался в ловушку плотоядной растительности. Имелась в Ростове теперь и такая…

Происшествие в парке вывело Илью из задумчивости. Там, где бродит один мутант, могут появиться и другие, так что не стоило сейчас зевать по сторонам. Он зашагал прочь от опасной чащобы. До станции метро Сельмаш было уже рукой подать.

Илья знал, что будет делать дальше. Из Сельмаша по подземному туннелю можно дойти до Орджоникидзе. А когда все мутанты наконец покинут город или попрячутся, то и до Аэропорта он как-нибудь доберется поверху.

Илья очень надеялся, что под тучу, от которой бегут все твари, он не попадет и успеет проскочить домой.

К Оленьке.

И к Сергейке.

Глава 4. Инженер

– Так говоришь, Колдун, мутанты покидают город? – Два прищуренных глаза смотрели на Илью, как два прицела.

Небольшой закуток возле эскалаторов станции метро Сельмаш был обставлен не по-жилому, а по-кабинетному. Стол, пара стульев, притащенный откуда-то офисный шкаф. На столе горела керосинка, освещавшая не столько хозяина помещения, сколько гостя. Илья чувствовал себя в неярком свете керосиновой лампы как под прожектором.

Начальник Сельмаша по прозвищу Инженер, лысый, крупный, ширококостный мужик лет сорока с огромными лапищами-лопатами и с кривой ухмылкой на лице, которая, казалось, так и кричала «Даже не пытайтесь меня обмануть!», держался в полумраке и вел себя как какой-нибудь следак во время допроса. Это раздражало. Илья уже начинал жалеть, что вообще сюда пришел.

– Да, именно это я и говорю, – устало произнес Илья. – Мутанты уходят из Ростова. А если кто и остается, то хорошенько прячется.

Дверь в кабинете-служебке была заперта. Духота в маленьком тесном помещении стояла такая, что пот лился градом. От лампы сильно воняло керосином и копотью. Хотелось встать и поскорее убраться отсюда. Однако поскорее не получалось.

– И ты утверждаешь, что видел какую-то тучку, от которой якобы драпают твари? – Инженер задавал этот вопрос уже в третий или в четвертый раз.

– Я не знаю, туча это или не туча, но МНЕ КАЖЕТСЯ, что твари драпают именно от нее, – процедил Илья.

Инженер глубокомысленно кивнул, словно не замечая его раздражения.

– Мы тоже обнаружили, что мутанты в последние дни ведут себя м-м… несколько странно, но чтобы они от чего-то бежали… Не знаю, не знаю…

Илья вздохнул:

– Мое дело – предупредить. И я свое дело сделал.

Он поднялся с расшатанного колченогого стула. Чего сидеть-то, в самом деле? Сколько можно переливать из пустого в порожнее?

Сильная рука перехватила его за локоть.

– Погоди, Колдун, не спеши. Мы не закончили.

По станции разнесся пронзительный вой фрезерного станка. Инженер, выругавшись, распахнул дверь. Раздраженно крикнул куда-то в освещенное кострами пространство:

– Прекратить работу! Я же просил!

– Дык не успеваем, Инженер! – пробасил кто-то. – Диаспорский заказ в срок не сдадим. Им еще два торговых ролета собрать нужно.

– К черту! Полчаса погоды не сделают. У меня важный разговор. Так что – не мешать!

* * *

Фреза стихла.

Инженер хлопнул дверью и снова уселся на свое место. Помолчал немного, глядя исподлобья. Потом заговорил снова:

– Значит, так, Колдун. Я тебя внимательно выслушал. А теперь давай кое-что объясню. Сегодня я потерял тройку сталкеров. Все трое ушли в сторону аэропорта. Потом пропали еще двое, отправленных туда же на их поиск.

– Сочувствую.

– Пять человек за день – ощутимая потеря для станции. Но сейчас речь не об этом. Ни первая, ни вторая группа не сообщали ничего похожего о том, что рассказываешь ты. А у них, между прочим, были рации. И у гермоворот дежурит пост, который принимает все сообщения сталкеров и незамедлительно докладывает мне.

– Если твои сталкеры ничего не сообщили – значит, не успели, – пожал плечами Илья. – Я сам едва убрался с пути тварей. Мутанты валили сплошной волной и…

– Да слышал я уже, – поморщившись, махнул рукой Инженер.

– Не веришь мне – Казак может все подтвердить.

– Правда? – Инженер усмехнулся. – Но его почему-то здесь нет. Вот жалость-то, а? Ты есть, а его – нет.

Илья нахмурился:

– Вообще-то, когда мы расстались, Казак сразу пошел в метро.

Да только, судя по всему, не дошел.

Ни до Сельмаша, ни до Орджоникидзе. Задерживаться в орджоникидзевских притонах он бы точно не стал, и за то время, пока Илья бродил наверху, Казак напрямую, по туннелям, уже добрался бы до сельмашевской станции. Однако здесь его не видели.

– Он пешочком пошел, да? – Язвительная улыбочка не сходила с губ Инженера. – Бросил броневик и потопал на своих двоих. Без патронов, с одной шашкой. Как-то нескладно все у тебя получается, Колдун.

– Я же говорил: патроны у нас кончились, а его машину мутанты угробили.

– Ага, – снова недоверчиво хмыкнул Инженер, – говорил. О тварях, от которых даже броня не спасает. А зачем вы вообще с Казаком разбежались, а, Колдун? Вдвоем ведь безопаснее было бы. Пришли бы к нам вместе.

– Инженер, ты меня чем слушал?! – вспылил Илья. – Я до Аэропорта добраться хотел. А у Казака дело было.

– Ну да, ну да, – продолжал холодно улыбаться ему в лицо начальник станции. – «Синие» Казака пригласили. По подземельям своим пошариться. За патроны. Сам-то веришь в то, что сочинил?

Да, в такое поверить трудно, но…

– Какой смысл мне врать? – устало спросил Илья.

– А такой. – Инженер вдруг перестал улыбаться. Голос его зазвучал сухо и угрожающе. – Все ведь могло быть и по-другому.

– Как по-другому?

– Ну, смотри… Ты приходишь ко мне и начинаешь тут травить байки про драпающих мутантов, про Казака, у которого разбили броневик, про какую-то тучу на горизонте. При этом в автоматном рожке у тебя нет ни одного патрона, а ствол еще пахнет порохом.

– И что в этом странного?

– В том-то и дело, что ничего. Всей ветке известно, что ты помешался на мести мутантам.

– Ну и? – Илья сжал кулаки. Он не любил, когда об ЭТОМ говорили так…

– А трудно, наверное, мстить, когда нет патронов, да? – Инженер сверлил его глазами. – У тебя ведь с боеприпасами вечные напряги, верно?

Илья не ответил. Он никак не мог понять, к чему клонит Инженер.

– Мои сталкеры были хорошо экипированы, но если подкараулить их из засады… Ты же хорошо знаешь все окрестности возле аэропорта.

Теперь Илья понял.

– Ты чего, Инженер? Хочешь сказать… что я… твоих людей?..

– А почему я должен исключать такую возможность? Сталкеров замочил, оружие и патроны где-нибудь заныкал. Снарягу тоже припрятал – на обмен. Пять комплектов – это ж совсем нехило получается. Считай, проблема с боеприпасами решена. До-о-олго мстить мутантам можно будет.

– Бред! А зачем я тогда сюда пришел?

Инженер пожал плечами:

– Пока не понимаю. Может быть, тебя просто мутанты загнали. А может быть, ты надеялся, что ни у кого и мысли не возникнет заподозрить в убийстве человека, который сам явился на станцию убитых.

– А ты, значит, заподозрил?

– А я заподозрил.

Секунду или две они смотрели друг другу в глаза.

– Подозрительный ты слишком стал, Инженер.

– Ну так… – Начальник Сельмаша развел руками. – Иначе и не выживешь. Всех сейчас нужно подозревать – и орджоникидзевских, и диаспорских, и центровых, и западных, и «красных», и «синих»… А такие психи-одиночки, как ты, Колдун, они вообще самые подозрительные.

Илье захотелось врезать по этой наглой самоуверенной морде. Сплеча. От души.

Может, и не сдержался бы, но в дверь тихонько постучали.

– Ну? – недовольно рявкнул Инженер.

Дверь приоткрылась. В станционную служебку заглянула усатая физиономия. В свете керосинки тускло блеснул автоматный ствол.

– Слышь, Инженер, там того…

– Что?

– Дрезина с Орджоникидзе проездом.

– И?

– Диаспорские с гулянки возвращаются.

– Скажи им, заказ скоро будет готов. Мы сами доставим. Пусть катятся дальше.

– Не-е. – Усач покачал головой. – Они чего-то рассказать хотят. Важное, говорят.

– А подождать никак нельзя?

– Никак. Торопятся очень.

Инженер сплюнул:

– Ладно, зови сюда. Или нет… – Он покосился на Илью. – Сейчас сам выйду. А ты присмотри пока за Колдуном. Мы с ним еще не договорили.

* * *

Инженер вернулся минут через двадцать. Мрачный, озадаченный и озабоченный.

Илья молча наблюдал за ним. Снаружи донесся стук колес проехавшей по станции дрезины.

– Ты это… извини, Колдун, – глухо пробормотал Инженер. – Подтверждается твоя информация. Зря я на тебя наехал.

Илья насторожился. Обида ушла, пришла тревога.

– Что случилось?

Начстанции тяжело опустился на стул.

– До Орджоникидзе твоя тучка уже добралась – вот что.

«Быстро», – подумал Илья. И мысленно прикинул: если Орджоникидзе уже накрыло, то и Аэропорт наверняка тоже. Только что накрыло-то?

– Диаспорские там в притонах оттягивались, – продолжал Инженер. – Видели, как с поверхности орджоникидзевкий сталкер спустился. Только один человек из всей группы уцелел. И этот уцелевший такое понарассказывал, что диаспорские и о выпивке, и о девочках забыли. Сразу к своим сдернули. Ну и меня по пути предупредили, чтобы станцию не открывал.

– Да в чем дело-то, Инженер?! – потерял терпение Илья. – Что диаспорские сказали?

Инженер вздохнул:

– То, что ты видел, Колдун, – это не туча, не дым и не пыльная буря.

Илья ждал продолжения.

– Это рой.

– В смысле?

– В смысле – насекомые. Так говорят…

Илья удивленно посмотрел на Инженера. Выходит, мутанты спасаются от каких-то букашек? В глазах Инженера отчетливо проступали тоска и страх. Почему?

– Что еще говорят? – спросил Илья.

– Здоровенные, говорят. Каждая тварь – чуть ли не с человека. Жрут все подряд. Похожи на муравьев, только летающих. Вернее, прыгающих… ну… планирующих, типа… с крылышками… – Инженер издал нервный смешок. – Еще на саранчу очень похожи. В общем, что-то среднее между муравьями-переростками и гигантской саранчой. Муранча, короче. Орджоникидзевские так их и назвали.

«Муранча… – Илья поежился. – Неприятное какое-то словечко».

– И много ее? Муранчи этой?

Неуместный вообще-то вопрос. Судя по тому, что он видел…

– Тьма. – Инженер изобразил слабую улыбку на побледневших губах. – Орджоникидзевский сталкер сказал, что все небо шуршало.

Илья задумался.

Судя по всему, возвращение в Аэропорт теперь откладывается на неопределенный срок.

– Я отправил наверх пару наблюдателей, – вновь заговорил Инженер. – Может быть, до нас муранча еще и не доберется, может, остановится на Орджоникидзе, может, стороной пройдет…

Может, может, может… Голос Инженера звучал не очень-то уверенно. Да и Илье в подобный расклад верилось с трудом. Что-то подсказывало ему: этому рою нужен весь город. Целиком. Одним поселком Орджоникидзе муранча вряд ли ограничится. Илья поймал себя на том, что думает о рое как о чем-то, обладающем разумной волей, – будто об одном громадном существе. Не рой, а Рой. С большой буквы.

В станционной служебке повисла тягостная пауза.

Инженер поднялся и принялся расхаживать по тесному помещению взад-вперед.

– Хорошо, если бы летающие мутанты двинули на юг, за Дон, – негромко, словно разговаривая сам с собой, прикидывал Инженер. – Или если бы эта… мур-ранча… свернула в сторону Чкалова, Темерника и Северного… Нас бы стороной обошло…

Илья вздохнул. Ну и кого ты пытаешься успокоить, Инженер? Себя? Начальник сельмашевцев напоминал ему сейчас шамана, прыгающего с бубном вокруг костра. Только ведь этими «если бы» много не нашаманишь.

Снова раздался стук в дверь. И снова на пороге возник все тот же усатый автоматчик. Лицо его было встревоженным, если не сказать – перепуганным.

– Что там еще? – нахмурился Инженер.

Усатый указал взглядом вверх и произнес лишь одно слово:

– Наблюдатели…

Потом опасливо покосился на Колдуна, не решаясь продолжать при чужаке.

В желтом свете керосиновой лампы видно было, как побледнел Инженер.

– Как? Уже?

Усатый нервно кивнул.

– Подожди, – не оборачиваясь, бросил Инженер Илье и пулей выскочил из служебки.

На этот раз начстанции так торопился, что не потрудился даже плотно закрыть дверь. Ударившись о косяк, она немного приоткрылась.

Далеко отходить Инженер с усачом не стали. Сквозь щель до Ильи доносились обрывки фраз.

– Муранча… Сельмаш… – взволнованно говорил автоматчик. – Наблюдатели… видели… не успели… оба… там…

Потом заговорил Инженер. Тихо, быстро и неразборчиво.

А еще пару секунд спустя на станции поднялась суета. Забегали люди. Зазвякало железо.

– Задраить внутренние гермоворота! – перекрывая топот и гомон голосов, прозвучал чей-то приказ.

Что-то лязгнуло и противно – до боли в зубах – заскрежетало на всю станцию металлом о металл.

«Хреново, – подумал Илья. – Если сельмашевцы закрывают вторые гермоворота, значит, дело дрянь».

* * *

В служебку вернулся Инженер. Сел на стул – как упал.

– Муранча уже на Сельмаше, – обреченно выдохнул он. – И похоже, движется дальше. Огромные такие твари с крыльями. Действительно, какая-то жуткая помесь муравьев и саранчи. И много их… Кружат в воздухе так, что неба не видать. Короче, все, что рассказали диаспорские, – правда. Но самое скверное то, что мутанты эти – хорошо организованы и умеют действовать сообща. Наблюдатели разглядели, как муранча тащит по воздуху какую-то гусеницу-переростка размером с поезд.

– Гусеницу? С поезд? – удивился Илья. Такие мутанты по Ростову еще не проползали.

– Ага. Муранча облепила ее со всех сторон и летит вместе с ней. То поднимет в воздух выше домов, то опустит на землю. Вот так и перетаскивает…

– И что бы это значило?

– Понятия не имею. И наблюдатели толком не разглядели. Добыча, наверное. Видать, муранча отловила какую-то тварь, но сразу сожрать не смогла, а бросить – жалко. Вот и тягает с собой.

Илья поежился:

– Твои наблюдатели точно это видели?

– Да, – помрачнел Инженер. – Видели. Сообщили по рации на пост у гермоворот.

– А сами-то они вернулись?

Инженер отвел глаза:

– Не успели. Я потерял еще двух человек.

Помолчав немного, Инженер продолжил:

– Муранча наступает слишком быстро. Движется широким фронтом. Занимает дома. Кому не хватает места – те прут дальше.

– Занимает дома? – Илья насторожился. – Это еще зачем?

Инженер невесело усмехнулся:

– Полагаю, что уходить в ближайшее время эти твари не собираются. Боюсь, там… – Инженер ткнул пальцем вверх, – они теперь обоснуются надолго.

Илья встал.

– Ты чего, Колдун?

– Пора мне. Пойду.

– Куда?! – вытаращился на него Инженер.

– К себе. Домой. В Аэропорт.

– Совсем спятил?! Как ты туда доберешься?

Илья пожал плечами. Он и сам пока не знал.

– Сначала по метро – до Орджоникидзе, – пробормотал Илья. – Потом… Потом как-нибудь проскочу поверху.

– Как-нибудь? – невесело усмехнулся Инженер. – Один? Без патронов?

– Когда Рой уйдет, думаю, стрелять будет уже не в кого.

– А если не уйдет?

– Значит, буду ждать, пока муранча не уберется из города. Короче, не грузи, Инженер. На Орджоникидзе что-нибудь придумаю.

– А тебе не один хрен, где пережидать – в орджоникидзевских притонах или у нас?

Илья не ответил. Наверное, Инженер прав: большой разницы не было. Но небольшая, махонькая совсем все же имелась: станция метро Орджоникидзе была ближе к Аэропорту, чем Сельмаш. А значит – ближе к Оленьке и Сергейке.

– Пойду я. – Упрямо нагнув голову, Илья шагнул к двери.

Инженер преградил ему путь.

– Никуда ты не пойдешь, Колдун, – решительно заявил он. – Останешься здесь.

– Это еще с какой стати? – опешил Илья.

– А с такой. Я объявил мобилизацию. С этой минуты станцию не покинет ни один человек.

Илья прищурился:

– Ну это мы еще посмотрим…

Илья мысленно прикидывал расстояние от служебки, где они находились, до туннеля, ведущего к Орджоникидзе. Дистанция, в общем-то, пустяковая. Прорваться можно. Даже без патронов. Если высадить сейчас Инженера вместе с дверью. Если сразу сбить с ног любого, кто окажется на пути. И если бежать быстро. Только бы сельмашевцы не перекрыли туннели решетками.

– Колдун, – уже мягче и дружелюбнее обратился к нему Инженер, – сегодня я потерял семерых человек. Мне могут понадобиться хорошие бойцы.

– Я не так хорош, как ты думаешь.

– Брось! – поморщился начальник станции. – Ты столько времени живешь один на Аэропорте. Любой другой на твоем месте давно бы скопытился. Так что не прибедняйся.

Илья раздраженно тряхнул головой:

– Ты меня не остановишь.

– Решетки остановят, – резонно заметил Инженер. – Я уже приказал изолировать туннели.

А вот это плохо! Это было очень плохо.

– Твою ж мать! – Илья в сердцах грохнул кулаком по столу.

– Успокойся, Колдун. Давай сделаем так. – Инженер перешел на деловой тон. – Ты остаешься здесь и, если возникнет необходимость, помогаешь мне. А когда все закончится… ну, если все закончится благополучно. В общем, тогда я с тобой за помощь рассчитаюсь. О цене сговоримся. Не обижу и не обману. Ты же знаешь – мое слово крепкое.

– Да пошел ты!

– Патронами рассчитаюсь, слышь? Тебе ведь нужны патроны? – Инженер улыбнулся. – В самом деле, какой мститель без патронов?

Илья хмуро смотрел на сельмашевского начальника. Да, патроны нужны были позарез. От охоты на мутантов он отказываться не собирался. Пусть эта кочующая муранча и не даст ему пока высунуться из метро, но не навечно же она застряла в Ростове, в самом деле! А после ее ухода в город начнут возвращаться другие твари. Жабоголовые, «черные пилоты», «студенты», «вертолетчики», «китайцы», «ботаники»… Выкопаются из кладбищенской земли вурдалаки. Или появятся какие-нибудь новые мутанты, которые конечно же тоже виноваты в смерти Оленьки и Сергейки. Потому что если не виноваты они, в кого тогда стрелять? Как и чем тогда жить дальше?

– Орджоникидзевские тебе такого предложения не сделают, – продолжал уговаривать Инженер. – У них и без тебя хватает бойцов и стволов. А боеприпасов мало. И со жратвой – напряг. Если дело затянется, лишние рты им на фиг нужны не будут.

Илья отошел в темный угол, куда не попадал свет керосинки. Прислонился лбом к холодному бетону. Зажмурил глаза.

– Оставайся, Илюша, – шепнула из темноты Оленька. – Оставайся здесь. Ты нужен нам живым.

– Пап, я подожду, правда… – послышался голос Сергейки.

Жена и сын снова были с ним, где-то здесь, рядом. Так стоило ли рваться на Орджоникидзе?

– Ты ведь еще не нашел для меня ничего интересного, пап.

– Оставайся, Илюша…

– Ладно, – пробормотал Илья, обращаясь к родным.

– Так ты согласен, Колдун? – Инженер бесшумно подошел сзади. – Значит, по рукам?

Илья открыл глаза и повернулся. В одной руке начальник Сельмаша держал керосинку. Другую протягивал Илье.

Илья промедлил еще секунду, глядя на широкую сильную ладонь. Потом вяло, без энтузиазма ее пожал.

– Ну, вот и славно! – выдохнул Инженер. – Чувствуй себя как дома. И еще раз прошу, Колдун, не держи на меня зла, лады?

Илья ничего не ответил: Инженер повернулся к двери и гаркнул в голос:

– Бульба!

На пороге вновь нарисовался давешний усатый автоматчик.

– Принимай пополнение, – распорядился Инженер. – Устрой бойца где-нибудь.

* * *

Бульба (как выяснилось, и имя у усатого сельмашевца вполне соответствовало прозвищу – Тарас) провел Илью через станцию. В распоряжение гостя была предоставлена одноместная палатка на самом краю платформы возле орджоникидзевского туннеля.

Свет станционных костров едва-едва сюда попадал. Вокруг царил приятный полумрак. Было почти уютно. Как дома почти.

– Здесь пока поживешь. – Бульба кивнул на свернутый спальник перед палаткой.

Илья сел на спальник.

– Тут раньше наш сталкер жил, – зачем-то добавил усатый.

«Наверное, один из тех, кто погиб сегодня», – подумал Илья.

– Хороший был мужик…

Бульба словно добивался, чтобы Илья хорошенько проникся мыслью о том, чье место занимает. Это напрягало. Хотелось, чтобы усатый сельмашевец ушел поскорее. Хотелось побыть, наконец, одному.

Увы… Присев рядом на голый бетонный пол, Бульба принялся рассказывать о том, какого кореша потерял. Хотя никто его, вообще-то, душу изливать не просил. Илья вежливо кивал, лишь вполуха прислушиваясь к откровениям Бульбы и наблюдая за станцией.

Суета уже улеглась. Подготовка к осаде закончилась. Все, что можно было сделать, сельмашевцы сделали. Теперь оставалось только ждать неизвестно чего. И ему, Илье, придется ждать вместе с этими людьми, хочет он того или нет.

На самом деле не хотел. Ну, то есть совсем. Только теперь Илья по-настоящему осознал, насколько отвык от человеческого общества. А залезть в палатку, зарыться с головой в чужой спальник и поговорить в темноте с Оленькой и Сергейкой ему мешал бубнивший под ухом Бульба.

Илья вынужден был молча кивать. Он смотрел вокруг.

Глава 5. Сельмаш

Станция Сельмаш не была похожа на другие станции ростовского метро. Конечно, здесь, как и везде, тоже имелось жилое пространство, уставленное палатками и отделенными друг от друга, как соты в улье, спальными местами, а вдоль стен высились многоярусные грибные плантации. Но при этом Сельмаш вызывал стойкую ассоциацию если не с полноценным заводским цехом, то, во всяком случае, с крупной мануфактурой. Словно скелеты диковинных мутантов из полумрака выступали электрогенераторы и небольшие станки. Местные мастера притащили их в разобранном виде из расположенных неподалеку ростсельмашевских корпусов, а затем заново собрали и установили уже под землей.

Значительная часть станционного пространства и примыкающих к Сельмашу туннелей была завалена слесарным инструментом, деталями и заготовками, о конечном предназначении которых можно было только догадываться. Под стенами валялся металлический лом, который либо еще не пустили в переработку, либо не успели вынести на поверхность как отработанный мусор. Из огороженных стальными листами завалов торчали трубы, куски арматуры, массивные чушки, ржавые и не очень фрагменты машин и механизмов. Со стен свисали тросы, цепи и крючья. Под ногами валялись мотки проволоки, обрезки кабеля и пучки оголенных проводов.

Из хлама, который тщательно выбирали и стаскивали сюда местные сталкеры или который сельмашевцы скупали по дешевке у соседних станций, со временем появлялись весьма нужные в нехитром хозяйстве метрожителей предметы.

Высокотехнологичных вещей здесь, конечно, не производили. Но простенькую продукцию из разряда «дешево и сердито» подземный Сельмаш изготовлял быстро, недорого, а главное, довольно качественно. Здесь могли также починить или выточить заново почти любую деталь или запчасть, которую не удавалось отыскать на поверхности.

Накрылся ротор электрогенератора? Износились запоры гермоворот? Полетел станционный вентилятор, или возникли проблемы с очистительным фильтром? Не хватает дырчатых коробов для грибных плантаций? Совсем «убился» ствол, а на новое оружие пока не заработал? Всей ветке было известно: с такими проблемами – прямая дорога на Сельмаш.

В первые годы после Войны, кстати, именно сельмашевцы изваяли из подручных материалов несколько легких и удобных в эксплуатации дрезин и вагонеток, ставших впоследствии универсальным метротранспортом. Перекупленные по несколько раз одиночные рельсовые экипажи на ручной тяге и парные сцепки до сих пор исправно курсируют по красной ветке, хотя и принадлежат теперь разным станциям.

Разумеется, Сельмаш не бедствовал. Кроме мощной по меркам метро производственной базы сельмашевцы могли похвастаться и серьезной оборонительной системой. Созданной главным образом благодаря все той же материально-технической базе и золотым рукам местных умельцев.

Узкие отверстия вентиляционных шахт были забраны снаружи такими частыми защитными слоями решеток и сеток, что до фильтров добиралась только радиоактивная пыль, которая благополучно в них и задерживалась.

Выход на поверхность здесь закрывали тяжеленные гермоворота. Укрепленные толстыми бронепластинами, они способны были, наверное, выдержать натиск танка – не то что живой твари. Внизу, под эскалаторами, имелись не менее надежные внутренние ворота, также сваренные из бронелистов и запирающиеся в самые опасные моменты. Дополнительные ворота были снабжены бойницами, так что пара-тройка автоматных стволов способны были создать в замкнутом пространстве над эскалаторами убийственную мясорубку рикошетов. Трудно было даже предположить, что какой-нибудь мутант с поверхности способен прорваться сквозь такую преграду.

В глубине туннелей, ведущих от Сельмаша к Орджоникидзе и к диаспорским станциям, тоже располагались укрепленные огневые точки и стальные решетки, которыми в считаные секунды можно было перегородить подступы к станции. Эта защита была попроще. Она оберегала станцию не от мутантов, а от соседей, у которых чувство зависти к сельмашевскому благополучию однажды могло взять вверх над элементарной осторожностью.

Судя по словам Инженера, туннели уже были перекрыты решетками. Что ж, обычное дело: когда над метро нависает серьезная угроза – каждый сам за себя. Станции пытаются оградить свой мирок и выжить самостоятельно. О помощи соседям в таких случаях речи не идет – самим бы уцелеть.

* * *

Бульба наконец закончил рассказ о дружке-сталкере, место которого занял Илья. Однако не похоже было, чтобы усатый сельмашевец собирался уходить. Более того, к палатке на краю платформы подтянулось еще несколько человек. Чему Илья был уже совсем не рад.

Завязалась вялая беседа ни о чем.

«Какие все-таки болтливые создания люди, – с тоской думал Илья. – Как много слов произносится всуе, без всякого смысла и без малейшей надобности!»

Да, отвык он от людишек, сильно отвык.

Меж тем разговор плавно и как-то незаметно перешел на Илью. Стало ясно, что именно он притягивает сельмашевцев как магнит. Ну, еще бы! Чужак… Да еще такой! Отшельник-Колдун. Как же тут совладать с любопытством?

Хотя не в любопытстве, наверное, дело. Не только в нем, во всяком случае. Пустопорожний треп просто помогает снять напряжение и отогнать страх. Ни к чему не обязывающая болтовня позволяет хоть бы ненадолго отвлечься и не думать о главном – о том, что родной город прямо сейчас захватывают гигантские насекомые.

– Слышь, Колдун, – снова заговорил Бульба. – Как по-твоему, надолго муранча к нам пожаловала?

Нет, о муранче сельмашевцы не забывали ни на миг. Сидевшие кружком люди, умолкнув, ждали ответа от Ильи.

– Без понятия, – передернул плечами он.

В самом деле, откуда ему было знать о таких вещах? Однако блестевшие в полумраке глаза отчего-то смотрели на него так, будто он знал.

– А правду говорят, что ты язык любого мутанта понимаешь? – вмешался в разговор молодой парень с длинными грязными волосами.

Патлатый глядел на него во все глаза.

– Врут, – буркнул Илья.

Ну что за бред, в самом деле?

Его ответа словно и не услышали.

– А еще про тебя рассказывают, будто ты заговаривать тварей умеешь, – снова подал голос Бульба.

Ах, вот в чем дело! Неужели сельмашевцы всерьез рассчитывают, что он выйдет сейчас наружу, по-быстренькому перетрет базары с муранчиным племенем и решит все проблемы? Может быть, и Инженер его на станции оставил именно поэтому? Так, на всякий случай – вдруг поможет…

– Умеешь, а? – не отставал Бульба.

– Не умею, – отрезал Илья.

– А как же ты тогда на Аэропорте один столько времени продержался? – В голосе Бульбы послышались обида и недоверие.

– Я не один, – вырвалось у Ильи.

– Что? – вытаращил глаза Бульба. – В каком смысле – не один?

Заинтересованно придвинулись остальные слушатели.

– Не важно. – Илья прикусил язык: не нужно им знать об Оленьке и Сергейке.

Однако недоговоренность только заинтриговала сельмашевцев.

– А еще говорят, тебя мутанты боятся, – снова нерешительно заговорил патлатый парень.

– Ну… – Илья мрачно улыбнулся. – Такое может быть. Теоретически.

Скольких тварей он уже замочил? Немало. Так почему бы им, в самом деле, его и не побаиваться?

– Ага, – торжествующе улыбнулся Бульба. – А если они тебя боятся, значит, ты можешь их и заговаривать, верно?

Странная логика. Вернее, выдавание желаемого за действительное.

– Неверно, – устало вздохнул Илья. – Брехня все это.

Разочарование окружающих он ощутил почти физически. Тяжелые охи, опущенные головы, потухшие взгляды… Ну да, надежда на могущество Колдуна рассеивалась как дым. Глупые люди! Неужели они не понимают: если бы он умел хотя половину из того, что приписывает ему молва, то не сидел бы сейчас здесь, с ними.

* * *

– Может быть, «синие» с муранчой справятся, – прозвучал после недолгой паузы чей-то хриплый голос.

Из полумрака показалось бородатое лицо. Какой-то пожилой сельмашевец подсел поближе.

– Ну, ты скажешь тоже, дядя Миша! – фыркнул Бульба. – Голодранцы-жукоеды против муранчи! И что они с ней смогут сделать?

– Сожрать, – нервно хихикнул патлатый парень.

Шутка не встретила понимания. Никто даже не улыбнулся.

Бородатый продолжил, словно не замечая скепсиса собеседников:

– «Синие» разводят себе на пропит насекомых, так?

– Ну, так, – согласился Бульба.

– У них короба со съедобными букашками и червячками стоят повсюду, как у нас – грибные плантации, так?

– Фу, пакость! – поморщился Бульба. – Ну, предположим, стоят, и что с того?

– А то, что муранча – это ведь та же самая букашка, только большая.

– М-м-м… – Бульба задумался. – Ну, наверное.

– А если «синие» знают, как плодить всяких жуков, может, подскажут, чем их можно извести. Ну, там, отрава какая-нибудь или еще что. Они же это жучиное племя изучили небось как облупленных.

«Вообще-то дельная мысль, – подумал Илья, – если кому-то в метро и известно, как избавиться от муранчи, то только „синим“.

Однако сельмашевцы его оптимизма не разделяли.

– Ну да, так уж и изучили! – поморщился Бульба. – А вспомни этих… Летающих пираний, которые «синих» чуть не сожрали. Или гнус, что жукоеды у себя на ветке наплодили.

– Какие пираньи? – вскинулся патлатый. – Какой гнус?

– Не слышал, что ли? – удивленно повернулся к нему Бульба. – Говорят, у «синих» в туннеле на каком-то перегоне завелись то ли мухи, то ли слепни, которые прямо из стены вылетают и за пару секунд человека до кости обгладывают. А потом обратно – в стенки туннеля зарываются и сидят, пока не проголодаются снова. В том туннеле никто не живет. Жукоеды по нему даже стараются лишний раз не проходить. А если посветить туда фонариком – скелеты видно.

– Ни фига себе! – поежился патлатый. – А гнус – это что такое?

– Это – в другом туннеле. Там вроде боковой выход на поверхность есть. Но «синие» им вообще не пользуются. Он весь мошкарой забит. Мелкая-мелкая такая, тучами вьется, на стенах и потолке сидит. Чем и как живет – непонятно. И почему гнус именно это место облюбовал – тоже никто не знает. Но человеку туда не зайти.

– Тоже сожрут?

– Ну, всего сожрать-то, может, и не сожрут. Это все-таки не летающие пираньи. Но глаза, говорят, гнус выест – и моргнуть не успеешь. А еще забивает уши, нос и глотку, так что не вдохнуть. И в самые потроха лезет, зараза.

– А если это… – Патлатый почесал затылок. – Защитный костюм надеть и противогаз?

– Не помогает, – авторитетно заявил Бульба. – Гнус окуляры залепит и фильтр забьет, так что по-любому ослепнешь и задохнешься на раз-два. И хоть гоняй эту мошкару, хоть дави ее – все равно каюк.

– И что, неужели эту пакость сами же «синие» на свою голову и развели?

– Ну… – Бульба замялся. – Вообще-то, наверняка сказать не могу. Может быть, конечно, насекомые в метро с поверхности пробрались. Но скорее всего это все-таки что-то у «синих» на жучиных фермах не сложилось, вот и повыводились какие-то мутанты.

Сельмашевские умолкли. Но тишина длилась недолго.

– А я тут еще одну историю недавно от диаспорских слышал, – снова осторожно заговорил патлатый парень. – Тоже про синюю ветку.

«Ну кто бы сомневался», – подумал Илья.

Самые нелепые и невероятные байки о метро были связаны с ней. Вероятно, потому, что эти россказни проверить труднее, чем какую-нибудь страшилку о красной станции. Сам Илья всем этим слухам не особенно верил. О нем, как выяснилось, тоже ходят та-а-акие слухи… И язык мутантов, мол, понимает, и тварей заговаривает…

– Что за история? – Бульба заинтересовался заявлением патлатого.

– Говорят, – сдавленным голосом начал тот, – будто на синей ветке есть места, где темнота человека убить может.

– Как это?

– А вот так. Идешь-идешь по туннелю, а потом свет у тебя вдруг гаснет сам собой. И не важно, с чем идешь – со свечой, с факелом или с фонариком. Один хрен – темнота как колпаком все вокруг накрывает. И густая такая – ну прямо глаз коли!

Сельмашевцы слушали разинув рты. Видимо, байка была из новых.

– И там уж хоть фонариком щелкай, хоть зажигалкой, хоть спичку чиркай – все равно света больше не будет. А потом… потом…

Похоже, рассказчик напугал сам себя. Парень судорожно сглотнул, опасливо покосился в непроглядный туннельный мрак за краем платформы. Но все-таки продолжил:

– Потом, короче, темнота начинает уплотняться, наваливается на грудь, на лицо, как матрас. Прижимает к полу, к стене или прямо на месте обволакивает и начинает давить.

– И что? – спросил Бульба.

Патлатый передернул плечами:

– В общем, человек с места сдвинуться уже не может и в конце концов задыхается.

– Может, это и не темнота вовсе? – предположил бородач дядя Миша. – Может, тварь какая?

– Не-е-е, – замотал космами парень. – Тварь хоть кусочек бы да откусила. Иначе зачем ей вообще нападать? А так трупы находят нетронутые. Только глаза выпучены и язык – наружу.

* * *

Дослушав сбивчивый рассказ патлатого, Илья решил, что с него на сегодня, пожалуй, хватит. Он уже потянулся к спальнику с твердым намерением вползти в палатку и отгородиться, наконец, от назойливых сельмашевцев. Благо те на время забыли об оказавшемся бесполезным чужаке Колдуне и затеяли беседу между собой.

Именно в этот момент снова заговорил Бульба. Причем заговорил на тему, которая Илью заинтересовала.

– А про подземелья, которые жукоеды откопали, слыхали? – понизив голос, спросил усач.

Илья насторожился. Подземелья, обнаруженные «синими», не были похожи на очередную страшилку. Казак о них рассказывал тоже.

– Подметро, что ли? Слышали, конечно, – закивал патлатый парень. – Вроде лабиринт там у них. Большой, как целый город, и куда-то на глубину уходит. Но жить в нем можно.

– Ага, только «синих» кто-то в этом самом подметро гасит почем зря, – вставил свое слово дядя Миша. – Стены там, говорят, сжимаются и давят людей, а то, что остается, – втягивают в себя.

– А я другое слышал, – растерянно пробормотал патлатый. – Будто там зомби бродят.

– Брось, – отмахнулся бородатый сельмашевец. – Откуда там зомбям-то взяться? Это ж не Северное кладбище. Никого там не хоронили. Сейчас все трупы на поверхность вытаскивают…

Бородач осекся, покосившись на Илью. «Почти все» – читалось во взгляде сельмашевца. Но хорошо, у дяди Миши хватило ума не ляпнуть вслух какую-нибудь глупость об Оленьке и Сергейке, похороненных на Аэропорте. Неловкая заминка осталась незамеченной другими участниками разговора. Или они просто сделали вид, что ничего не заметили.

– Ну-у, я не знаю… – протянул патлатый. – Мало ли… Говорят, будто зомби…

– Кто бы или что бы там жукоедов ни убивало, вряд ли это страшнее, чем муранча, – снова взял слово Бульба. – Иначе вся синяя ветка уже повымирала бы на фиг. Да и нашей бы тоже досталось.

– Вообще-то да, – согласился дядя Миша. – Тут ты прав.

– И я вот чего думаю… – продолжил усач. – Сельмаш-то мы удержим. Но если эти твари, – Бульба ткнул пальцем вверх, – прорвутся на какую-нибудь станцию, туннельные перегородки могут их и не остановить. А тогда…

– Что тогда? – вскинулся молодой и патлатый.

– Тогда подземелья синих – наша единственная надежда и последнее убежище.

«А ведь о чем-то подобном говорил и Казак, – подумал Илья. – А когда к разным людям приходят одинаковые мысли, может, это правильные мысли?»

– В случае чего – всем придется отступать туда, – продолжал Бульба. – Там можно замуроваться и переждать. Не навсегда же муранча в городе обосновалась. Сожрет все и уберется куда-нибудь.

«В случае чего», значит… Похоже, упаднические настроения уже овладевают станцией. А что будет через день? Через два? Через неделю?

– А как же жукоеды? – спросил патлатый.

– Что жукоеды? – уставился на него Бульба.

– Ну, вдруг они нас к себе на ветку пускать не захотят.

– Не пустят – подвинем и сами пройдем.

– Тогда – война, – вздохнул дядя Миша.

– А хоть бы и так! – Бульба обвел взглядом собеседников. – Вы бы с кем предпочли дело иметь – с жукоедами или с муранчой?

Никто не ответил. Ответ и так был очевиден.

Разговор как-то стих сам собою. Люди начали расходиться.

И слава богу.

* * *

Палатка погибшего сталкера оказалась плотной и уютной. Свет снаружи сюда не проникал. Голоса сельмашевцев тоже стихли. Хозяева станции, окончательно утратившие интерес к Илье, расползлись по своим углам. Люди громко не разговаривали. Ощущение было такое, будто находишься в большой братской могиле, где тебе отведен укромный закуток.

Укутавшись в чужой спальник и закрыв глаза, Илья размышлял о подземных ходах, обнаруженных «синими»… Подметро жукоедов никак не выходило из головы.

– Туда тебе надо идти, Илюша, – шепнул в ухо тихий голос Оленьки. – На синюю ветку. В подземелья подметро. Как только представится такая возможность – не упускай ее, иди.

– Но зачем?

– А зачем тебе умирать? Мы с Сергейкой умерли. Нет в этом ничего хорошего, уж поверь.

– Ну почему же сразу умирать-то, Оленька?

Она вздохнула. Илья слышал звук ее голоса возле самого уха, только дыхания не ощущал.

– Потому что в метро скоро будет много смерти. Мы чувствуем это. И нам не хочется, чтобы смерть забрала тебя.

– Да, пап, правда, уходи отсюда, – заговорил с другой стороны Сергейка. – Нам тут страшно.

Кажется, Сергейка даже всхлипнул.

– Вам страшно? – удивился Илья.

– Конечно, Илюша, – опять Оленька. – Мы всегда там, где ты. И где страшно тебе, там и нам не по себе тоже.

– Мне не страшно, – соврал Илья. – И вам бояться нечего.

А лгать не стоило. К чему? Оленька и Сергейка все равно видят его насквозь.

– Уходи, Илюша, – еще раз то ли попросила, то ли посоветовала мертвая жена. – Тебе к «синим» нужно идти. Просто нужно, и все.

«Просто нужно». Что она имеет в виду?

– Ты о чем, Оленька?

Кто-то дернул полог палатки.

Оленька и Сергейка умолкли.

– Колдун! – раздался голос Бульбы. – Ты с кем разговариваешь?

– Ни с кем, – буркнул Илья. – Тебя не учили, что входить без спроса невежливо?

– Ой какие мы стеснительные! – фыркнул усач. – Колдуешь, что ли?

Послышалось негромкое жужжание. Темноту разрезал свет диодного фонарика-«жучка» с ручной подзарядкой. Холодный синий луч, показавшийся с непривычки ослепительно ярким, зашарил по палатке.

Илья почувствовал нарастающее раздражение. Любопытство не порок, конечно, но свинство то еще!

– Чего надо? – Илья, прищурившись, прикрыл глаза рукой.

– Инженер приказал нам с тобой отдежурить смену на входе. Между воротами.

– Почему обязательно между воротами? – удивился Илья. – А перед внутренними воротами дежурить нельзя?

– Там… – Бульба шумно сглотнул слюну. – В общем, там слышно лучше…

– Что слышно? – не понял Илья.

– Муранчу.

Илья хмыкнул:

– Инженер думает, что я с ней договорюсь, что ли?

– Не знаю я, что он там думает. – Судя по заминке и недовольному тону Бульбы, догадка вполне могла оказаться верной. Инженер, похоже, еще питал какие-то иллюзии насчет сверхъестественных способностей гостя с Аэропорта. – Но приказ есть приказ. Держи…

На спальник упал автоматный рожок. Судя по весу, снаряженный никак не меньше, чем наполовину.

– Это для дежурства, – пояснил Бульба. – Если все будет спокойно – сдашь потом. Пошли.

* * *

Пост действительно был оборудован между воротами, в ведущем наверх эскалаторном туннеле.

Снизу, из бойниц запертых внутренних ворот выглядывало рыльце пулемета и пара автоматных стволов. Там тоже дежурили часовые, и Илья не мог не думать о том, что в случае опасности сельмашевцы запросто могут изрешетить заодно с мутантами и его, и Бульбу.

Небольшой костерок, разведенный прямо на ржавых ступенях эскалатора, скупо освещал округлые своды с осыпавшейся штукатуркой.

Под потолком чернел ряд прямоугольных забранных металлической сеткой отверстий: вдоль эскалатора тянулась главная вентиляционная шахта. Ни через ее наружную защиту, ни через внешние гермоворота муранча пробраться на станцию не могла. Сама – нет, но вот производимые ею звуки…

Да, Бульба оказался прав. Слышно здесь все было хорошо. Даже более чем. Необычный акустический эффект впечатлял… Да что там «впечатлял» – ввергал в ужас.

Шум, пробивавшийся снаружи, а после искажаемый и усиливаемый эхом внутри, заполнял все замкнутое пространство над неработающим эскалатором. Доносившиеся с поверхности звуки свидетельствовали о том, что муранча хозяйничает в городе.

Что-то упорно скреблось о бронепластины внешних гермоворот. Что-то шуршало и тихонько скрежетало над вентиляционными шахтами.

А еще… Еще ухо отчетливо различало какое-то странное…

Чириканье? Стрекот? Илья прислушался. А ведь очень даже может быть.

– Чири-хи-чири-хи. Чири-хи-чири-хи. Чири-хи-чири-хи…

Наверху неумолчно звучало пугающе-однообразное и неприятно-скрипучее многоголосье.

– Чири-хи-чири-хи. Чири-хи-чири-хи. Чири-хи-чири-хи…

Вот он каков, язык муранчи… Впрочем, вряд ли это был язык в привычном человеческом понимании. Скорее всего, муранча издавала эти звуки, подобно кузнечикам или сверчкам, путем трения задних лапок о надкрылки. Хм… лапок. Лап. Лапищ.

А может быть, все обстоит не так? Обычные букашки стрекочут лапками потому, что миниатюрные размеры не позволяют им издавать громкие звуки при помощи глотки. Но если каждая особь муранчи, как говорят, не меньше человека, то…

– Чири-хи-чири-хи. Чири-хи-чири-хи…

Прислушиваясь к звучанию неведомых тварей, Илья пытался представить, что же на самом деле может представлять из себя помесь гигантского муравья и огромной саранчи. Представлялось с трудом. Слишком мало информации. Чтобы понять такое, это надо было видеть.

Илья заметил, как косится на него Бульба. Что он себе вообразил, интересно?

– Слушай, Бульба, я же сказал, что не умею общаться с мутантами, – еще раз объяснил Илья. – Постарайся сам с этим смириться и передай Инженеру: пусть он тоже примет это как данность.

Сельмашевец отвернулся.

И снова – шелест, шорох и неумолкающее, сводящее с ума «чири-хи-чири-хи».

Илья поежился. Что же творится сейчас наверху? Даже страшно подумать. И как долго все это будет продолжаться?

Вопль – дикий, полный безысходного отчаяния и невыразимой боли – вдруг разорвал звуковой фон.

Бульба вздрогнул. Вскочил на ноги. Схватил автомат.

Илья тоже непроизвольно вцепился в оружие.

Кричали, судя по всему, где-то совсем близко, возле входа в метро. Вопль нарастал, усиливался, истончался, переходил в пронзительный звенящий визг. Теперь было похоже, будто под самыми гермоворотами режут хряка размером со слона. Даже нет, не режут, а жарят заживо.

Визжали долго, с полминуты, наверное. Потом звук оборвался – резко и внезапно. Однако воздух между гермоворотами еще вибрировал некоторое время. Эхо не желало успокаиваться. А когда успокоилось…

Все то же нудное невозмутимое «чири-хи-чири-хи» заполнило тишину. Как будто ничего и не произошло.

– Чт-т-то это? – дрожащими губами выдавил из себя Бульба. Говорил он тихо-тихо, на грани слышимости. – Что это было, Колдун?

– Муранча зачищает город, – так же тихо сказал Илья. – Жрет мутантов, которые не успели сбежать и недостаточно хорошо спрятались.

Сказал и улыбнулся. А может быть, все не так уж и плохо? В конце концов, муранча ведь сейчас выполняет его, Ильи, работу. Мстит другим тварям вместо него. Истребляет тех, кого раньше каждый день убивал он сам.

Где-то заверещала еще одна тварь, обнаруженная муранчой. На этот раз убийство происходило на значительном удалении от метро, и предсмертные вопли не заглушили зловещего стрекота, а лишь смешались с ним.

Илье расхотелось улыбаться. Нет, то, что происходило сейчас на поверхности, не имело ничего общего с его местью. Это было трудно объяснить, но Илья чувствовал, что это было именно так. Смерть, которую несет с собой муранча, – холодна, бездумна и безлика. Она лишена оправданий и не нуждается в них. Это смерть-стихия, самая жуткая и неотвратимая смерть, которой неважно, кого умерщвлять, и которая стремится уничтожить всех без разбору.

«Все-таки хорошо, что Инженер закрыл вторые ворота, – подумал Илья. – Так шум с поверхности почти не проникает на станцию, не нервирует и не смущает лишний раз обитателей Сельмаша».

– Чири-хи-чири-хи. Чири-хи-чири-хи… – настырно лезло в уши. Было страшно. И с каждой минутой, проведенной в этой шуршащей и стрекочущей полутьме, страх становился все сильнее.

А ведь не так давно ему казалось, что он уже не способен испытывать этого чувства.

Вспомнились слова Оленьки о том, что смерть скоро будет хозяйничать в метро. Просто так Оленька такими словами бросаться бы не стала.

Глава 6. Тютя

Время шло. Муранча не уходила.

Достаточно было провести несколько секунд в замкнутом пространстве между внутренними и внешними воротами, чтобы понять: пришлые твари действительно обосновались наверху всерьез и надолго.

Воплей пожираемых заживо мутантов больше слышно не было, но снаружи, из-за гермоворот, по-прежнему доносились деловитое копошение, шуршание, шелест, шорох и скрежет. Смерть словно поглаживала костлявой шершавой рукой укрытую под землей станцию. Непрекращающееся «Чири-хи-чири-хи» уже успели услышать во время дежурств на эскалаторе почти все обитатели Сельмаша.

Муранча жила своей непонятной муранчиной жизнью, и впечатление было такое, что насекомые-мутанты поселились в Ростове навсегда.

О выходе на поверхность никто даже не помышлял. Контакты с соседними станциями не поддерживались. Да и соседи, судя по всему, замкнулись на своей территории до лучших времен, в наступление которых уже почти не верилось. Весь мир сжался до размеров подземного пространства Сельмаша, закрытого мощными гермоворотами и туннельными решетками. И больше, казалось, в этом мире никого и ничего не осталось. Никого и ничего, кроме проклятой муранчи, только и ждущей возможности заполнить собою все. Абсолютно все.

Изоляция и полная безнадега – вот как можно было бы охарактеризовать это безрадостное время. С каждым днем осады отчаяние овладевало Сельмашем все больше. На станции царила гнетущая атмосфера уныния и обреченности и крепли панические настроения, с которыми Инженер поделать уже ничего не мог. Да и не собирался он, похоже, ничего делать. Начстанции ходил мрачный, как туча. Люди жили словно по инерции, и жизнью это можно было назвать с большой натяжкой. Скорее уж – комой. Или вялым копошением погребенных заживо.

Подспудное ожидание того, что муранча прорвется в метро, нарастало. Почти никто не сомневался, что рано или поздно это произойдет. Отсутствие известий с других станций только укрепляло уверенность в приближающейся гибели.

Света стало мало. Костров почти не жгли: приходилось экономить топливо. Разговоры были невеселыми и велись на пониженных тонах. Сельмашевцы словно боялись привлечь звуком голосов внимание хозяйничающих наверху тварей. Из темноты доносились слова-шуршание, как будто люди тоже уподобились муранче.

– Все… конец… никак… без вариантов… скоро… скоро… скоро…

Все чаще обсуждалась возможность отступления на синюю ветку – к таинственными туннелям подметро, которое виделось теперь спасительной соломинкой и последним убежищем. «А то ведь можно и не успеть», – шептались по углам самые отчаявшиеся.

Пассивное ожидание, ощущение собственной беспомощности, неизвестность и, главное, вынужденное соседство с сельмашевцами окончательно утрачивавшими волю к жизни, угнетало Илью. Хотелось вырваться из этого набитого живыми трупами склепа хоть куда-нибудь. С новой силой просыпалась притихшая было ненависть.

Ненависть к мутантам, убившим Оленьку и Сергейку и сбежавшим из Ростова. Ненависть к муранче, захватившей город. Ненависть к людям, которые раздражали уже одним лишь своим присутствием…

* * *

В тот день Илья и Бульба снова дежурили вместе. Слава богу, не на эскалаторе между воротами. На этот раз Инженер поставил их у решетки туннеля, ведущего на диаспорские станции.

Едва теплившийся свечной огарок в ржавой консервной банке заменял им костер. Свеча была неровная – слепленная вручную, похожая на маленький сталагмитик. Догорит – из оставшегося парафина вылепят новую.

Возле жестяного «подсвечника» Бульба положил свой фонарик-«жучок» с миниатюрной динамо-машиной. Хорошая вещь, кстати. Почти вечная и, главное, дефицитных батареек не требующая. Нажимаешь рычажок – фонарик жужжит и светит. Света дает больше, чем свеча, причем света направленного. Можно заглянуть в темноту довольно далеко. Но ведь все дежурство жужжать механическим светляком тоже не будешь – пальцы отвалятся. Поэтому часовым выдают свечи. Пока еще выдают.

Илья задумчиво постукивал ногтями по прутьям решетки.

Тюк-тюк-тюк-тюк. Тюк-тюк-тюк-тюк…

Эх, рвануть бы с остофигевшего уже Сельмаша! И плевать на все договоренности с Инженером…

Вот только куда он пойдет? Вряд ли на другой станции будет веселее. И людей, которых видеть уже не хочется, вряд ли там окажется меньше. И совсем уж маловероятно, что сейчас его пропустят через все кордоны на синюю ветку, куда советуют податься Оленька и Сергейка.

Может, просто пересидеть нашествие муранчи где-нибудь в туннеле? Одному. Только с женой и сыном.

Расстояние между станциями не очень большое, правда: ростовское метро – не московское. Но все-таки жизненного пространства здесь хватит. Особенно сейчас, когда весь подземный народ сбился в кучки и поныкался по своим норам.

А долго ли он протянет в пустом необжитом перегоне без воды и пищи?

Тюк-тюк-тюк-тюк… – стучали ногти по ржавому железу.

Да и как уйти с Сельмаша, если туннельные решетки заперты, а все ключи – у Инженера?

Тюк-тюк-тюк-тюк…

– Слышь, Колдун, не стучи а? – почему-то шепотом попросил Бульба.

– Отвали, – огрызнулся Илья.

Тюк-тюк-тюк-тюк…

– Не стучи, говорю, – уже сердито шикнул Бульба. – Погремуна подзовешь.

– Кого-кого?

– Погремуна с синей ветки.

С синей? Илья хмыкнул. Ну да, конечно… Еще одна страшилка из мирка жукоедов.

– А ты не лыбься. Не слышал о нем, что ли?

– Не-а, – признался Илья.

Честно говоря, не особо и хотелось. Да разве ж Бульба станет его спрашивать.

– Погремун по синей ветке на дрезине ездит, – начал рассказывать сельмашевец. – Но иногда, говорят, и к нам на красную тоже заскакивает.

Более нелепой чуши трудно было представить.

– На синей ветке рельсов нет, – напомнил Илья. – И потом… Как твой Погремун на дрезине через пограничные блокпосты переехал бы? Тем более с линии-то на линию? По переходу между ветками, что ли?

– Дурак ты, Колдун, – поморщился Бульба. – Не знаешь, о чем речь, а умничаешь. Погремуну рельсы даром не нужны. Ему даже метро не нужно. У него дрезина особенная. Захочет Погремун – по туннелям ездит, а захочет – прямо в стену въезжает. А потом опять выезжает, где пожелает.

– В стену, говоришь, въезжает? – хмыкнул Илья.

– Да, въезжает, – убежденно прошептал Бульба. – Его за стеной метро слышали.

– А видели? Хотя бы раз?

– Если кто и видел, то уже не расскажет. Погремун людей с собой увозит. На станции, где много народу, он, правда, пока не суется, но если наткнется где-нибудь в туннеле на одного-двух человек – пиши пропало. Схватит и затащит на дрезину. А жертв своих Погремун по звуку ищет. Кого услышит в темноте – к тому и едет. Но и сам тоже при этом шумит. Так… Слегка…

Бульба замолчал и практически сразу же…

«Дзынь, дзынь!» – уловило ухо посторонний звук.

Показалось? Илья передернул плечами. Неужели услышанная байка произвела на него такое впечатление?

Нет, не показалось. В туннельном мраке дзинькнуло снова и уже вполне отчетливо.

И Бульба, вон, услышал. Схватился за автомат – аж пальцы побелели.

– По-а-агремун! – простонал усатый сельмашевец, глядя поверх ствола распахнутыми от ужаса глазами. Однако стрелять Бульба не спешил.

Илья тоже потянулся к оружию. Ему вдруг стало не по себе. Живо представилось, как выныривает из мрака призрачная дрезина. А на ней – размытый силуэт в колышущихся одеждах, с развевающимися волосами. Одной рукой Погремун качает рычаг. Другую – протягивает к ним. А пальцы – длинные, когтистые, цепкие. И решетка для того, кто способен проезжать сквозь бетонные стены метро, конечно же не помеха.

Дзынь-дзынь, дзынь-дзынь, дзынь-дзынь, – доносилось из темноты. Что-то действительно двигалось в их сторону. Неторопливо и неотвратимо. И непонятно уже, что хуже: то ли «чири-хи-чири-хи», сдерживаемое бронированными гермоворотами, то ли это позвякивание, которое скоро приблизится вплотную к решетке.

Илья поднял автомат, приспособив цевье на горизонтальном пруте как на упоре.

– Ты что?! – перепуганным шепотом прохрипел Бульба. – Не стреляй! Погремуна убить нельзя. А шум его привлекает. Чем громче – тем он ближе.

Да уж куда ближе-то? Дзынькало где-то совсем рядом. Илья взял фонарик.

– Нет! – сдавленно пискнул Бульба. – Не смей!

Наверное, свет Погремушку привлекал тоже, но об этом Бульба сказать уже не успел.

Илья не послушался напарника. «Неизвестность хуже всего», – решил он. И нажал рычажок, раскручивая миниатюрную динамомашину. Раз нажал, два, три…

Ж-ж-ж-ж-жу – загудел фонарик. И это негромкое жужжание показалось в тишине туннеля оглушительным. По густому мраку резанул свет.

* * *

Луч вырвал из темноты фигуру. Обычную. Человеческую. Длинные волосы. Длинный балахон. Босые ноги…

Человек прикрывал глаза рукой.

– Ай-ай! – раздался мягкий и плаксивый голос. Незнакомец всхлипнул, как ребенок. – Глазкам больно!

– Тютя! – с облегчением выдохнул Бульба. – Да это же Тютя Приблажный!

Судя по реакции Бульбы, Погремун должен выглядеть иначе. Да и дрезины поблизости не наблюдалось.

А это просто…

Некто Тютя. Ну-ну…

Илья убрал фонарик.

Ж-ж-жух – фыркнул «жучок». И погас. Темнота вновь навалилась на решетку, сторонясь лишь свечного огарка. Через пару-тройку секунд на свет вышел, чем-то тихонько позвякивая, обладатель странного имени.

Тютя…

Теперь Илья смог разглядеть его получше. Босые ноги – грязные и худющие – одинаково ловко ступали по шпалам и щебню, насыпанному между ними. Тонкие руки все время находились в движении. Засаленные слипшиеся волосы не знали расчески, наверное, целую вечность. Изможденное лицо хранило печально-отрешенное выражение. В глазах поблескивал нездоровый огонек. На губах застыла нездешняя улыбка – добрая, ласковая, грустная и безумная одновременно.

Одет Тютя был в сшитое из грубой мешковины рубище – рваное и бесформенное. Сквозь многочисленные прорехи нехитрого балахона тускло поблескивал металл. Какие-то ржавые и не очень железки. Консервные банки, коробочки, втулки, гайки, пластинки, шестеренки… Все это связано проволокой в путаную подвесную систему, крепившуюся под одеждой прямо на голое тело.

– Мира вам и благодати, добрые дяденьки, – заговорил Тютя, прислонившись к решетке.

– И тебе того же, Тютя, – усмехнулся в усы Бульба. Настроение сельмашевца, избежавшего встречи с Погремуном, заметно улучшилось. – Как делишки?

– Ох, плохо, дяденька, плохо… – легко пустил слезу странный гость. Утерся грязной рукой, оставив на щеке темный развод. – У Тюти свечки кончились. Тютя шел, как слепой. Темноту щупал. Долго шел. Страшно было Тюте. Устал Тютя. Открой решеточку, дяденька, а? О-откроо-ой…

– Почему его Тютей зовут? – шепотом спросил Илья у Бульбы.

– Да потому что…

– Тю на тя! – Гость вдруг резко дернул решетку. – Да открывай же скорее, дяденька! Тю на тя! Тю на тя!

И – снова жалобно заныл:

– Открыва-а-ай…

– Вот по этому самому, – хмыкнул Бульба. – «Тю на тя» у него любимая присказка. В смысле «тьфу на тебя». Короче, прозвали дурачка Тютей Приблажным. Он теперь ни на что иное и не откликается.

– А Приблажный почему?

– Поговоришь с ним немного – сам поймешь. Он вроде как юродивый. Раньше жил на синей ветке, а теперь вот и к нам, на красную, частенько захаживает. Типа проповедует…

Бульба пренебрежительно фыркнул, выразив свое отношение к «типа проповедям» Тюти.

– И его пропускают?

– А почему нет? Вреда от него никакого, только народ веселит. Да и про «синих» интересности всякие рассказывает.

«Уж не Тютя ли разносит слухи о синей линии, которыми сельмашевцы пугают друг друга?» – подумал Илья.

– От убогого этого – ни горячо, ни холодно, – продолжал Бульба. – Беспокойства не доставляет – и ладно. А надоест – выгнать всегда можно. Так вот Тютя и бродит между станциями. Кто чего подаст – тем и живет.

– Открыва-а-ай! – все канючил Тютя, дергая решетку. – Дяденька, открывай, тю на тя! Тютя спешит! Тюте дальше идти нужно.

Мощная решетка лишь чуть поскрипывала, зато под Тютиным балахоном вовсю звенело железо.

– А это у него что такое? – спросил Илья.

– Вериги, – ответил Бульба. – Сам сделал, сам нацепил. Говорит, что никогда не снимает. Хотя кто его знает.

– Дя-я-яденька, тю на тя!

Бульба подошел к решетке:

– Ну, чего буянишь, Тютя? Не видишь: нет дороги дальше. Станция закрыта. Возвращайся назад.

– Тюте не надо назад. Тюте надо вперед. Тюте надо…

Юродивый всем телом повис на решетке.

– Очень надо…

– Да куда тебе надо, дурень? Ты и так уже почти до конца ветки дошел. Дальше только Орджоникидзевская.

– Туда надо, туда, – оживился Тютя. – Вразумить гнездо порока надо. Пока время есть. И вам тоже истину открыть надо, слепцы несчастные.

Бульба неодобрительно покачал головой:

– Недовразумлялся еще? Мало тебя били орджоникидзевские?

Повернувшись к Илье, Бульба пояснил:

– Постоянно туда ходит. Учит орджоникидзевских жизни. Они терпят-терпят, а потом накостыляют хорошенько, вывезут на дрезине и бросят где-нибудь в туннеле. Тютя уползет, отлежится немного – и опять на рожон лезет.

– Надо, надо Тюте, – ныл Приблажный. – Спасать надо. И их, и вас, и всех. Беда везде потому что. Смертушка скоро везде будет. Во всем метро так будет.

От слов юродивого веяло тоской и непоколебимой уверенностью. А ведь и Оленька тоже говорила о смерти, которая вскоре заполнит метро…

– Тютя идет и рассказывает людям, что делать. А люди Тютю не слушают.

– Погоди-ка. – Бульба вдруг посерьезнел. – А ты вообще откуда идешь-то, Тютя?

– Оттуда. – Тютя махнул рукой куда-то себе за спину.

Да, очень исчерпывающий ответ…

– И на каких станциях был?

– На разных. И на синей ветке, и на красной.

– И что там сейчас творится?

– Ай, плохо, дяденька, все плохо. – Тютя снова заплакал, размазывая грязь по лицу. – Большая саранча в городе.

– Муранча? – переспросил Бульба.

– Тю на тя! Саранча, – упрямо возразил Тютя. – Тютя знает.

– Ну хорошо-хорошо, – закивал усатый сельмашевец. – Пусть будет саранча.

Потом Бульба задал еще один вопрос – осторожно так, ласково:

– Тютя, а скажи-ка, осталась где-нибудь хотя бы одна станция, над которой нет этой самой саранчи?

– Нет-нет-нет, – заскулил Тютя. – Она везде-везде-везде. Весь город в саранче, дяденька. Люди прячутся. Забились под землю. Но они уже не спасутся. Жалко Тюте людей. Жалко-жалко…

– Почему не спасутся-то? – нахмурился Бульба.

Даже в слабом огоньке свечи видно было, как сильно побледнел усач.

– А потому что Тютя давно говорил: нельзя жить так, как вы живете! – с вызовом выкрикнул Приблажный. – Во вражде, разобщенности и пороке. Своей неправедной жизнью вы, глупые людишки, уже навлекли на себя кару, но даже теперь не хотите внимать предупреждению и живете, как жили.

Тютя потряс в воздухе грязным пальцем:

– Нельзя человекам грызться друг с другом подобно дикому зверью, как грызутся «красные» и «синие». Нельзя строить и посещать притоны и погрязать в распутстве. Нельзя сидеть по норам и множить разобщенность. Нельзя отделяться от подобных себе решетками и заслонами. Нельзя только за себя думать и за одну лишь свою станцию держаться.

Илья молча слушал юродивого. Бред какой-то. Или… Или все же не такой уж это и бред?

– Нельзя ближнему своему отказывать в помощи…

– Начинается, – поморщившись, вздохнул Бульба. – Проповедник, блин!

От его прежнего приподнятого настроения не осталось и следа.

– Кара небесная послана всем нам за такую беспутную и неразумную жизнь, – продолжал Тютя. – Только праведники теперь уцелеют. Слушайте Тютю, он спасет, он знает. Тютю слушать надо. Тюте верить надо.

Бульба повернулся к Илье:

– Колдун, знаешь что? Ты посиди пока здесь, а я к Инженеру смотаюсь. Вдруг он послушать захочет…

– Послушать? – удивился Илья. – Проповедь, что ли?

– Ну… – Бульба замялся. – Может, не проповедь. Может, захочет расспросить поподробнее, что Тютя на других станциях видел. А может, Инженер его и на Орджоникидзе пропустит. А то, чувствую, сам Приблажный отсюда так просто уже не уйдет. Не стрелять же в убогого через решетку. Да и патронов жалко…

* * *

Едва Бульба удалился, все внимание Тюти переключилось на Илью.

– Колдун? – заговорил он, прижавшись к решетке так, словно намереваясь продавить сквозь прутья голову. – Тебя назвали Колдуном. Ты из Аэропорта, да, дяденька? Тютя слышал о тебе. Ты за метро живешь. Один. С могилками. С мертвецами. С мертвой супружницей и мертвым сыночком.

– Заткнись! – Неожиданная осведомленность Приблажного и бестактность, которую мог позволить себе только безумец, застали Илью врасплох.

– Ты тоже живешь неправильно, дяденька, – назидательно заявил Тютя. – Злостью живешь. Местью живешь. Людей сторонишься. И тебя за то тоже кара ждет. Если Тюте не внемлешь, если Тютю не послушаешь.

– Еще чего не хватало! – буркнул Илья. – Сумасшедших всяких слушать…

Тютя тихонько захихикал:

– Тю на тя! Тютя не сумасшедший. Он Приблажный. А вот ты сам Колдун… Скажи, в своем ли ты уме? Дома у себя возле могилок спишь. С мертвецами, наверное, разговариваешь. А? Разговариваешь?

– Я сказал, пасть закрой!

– У-у-у, на Тютю-то легко кричать, дяденька. Тютю легко обижать. Только ведь от казней египетских это не спасет.

– От чего, от чего? – нахмурился Илья. – От каких казней?

– Было уже такое. Записано было, – скороговоркой затараторил Тютя. – И то, что было записано, повторяется снова. Вода в кровь превращается. Лягушки выходят из рек и заполняют жилища. Мошка облепляет людей. Песьи мухи жалятся. Скот гибнет от мора. Язвы и нарывы идут по телу. Гром гремит, буря бушует и огненный град низвергается на землю. Саранча наступает. Тьма накрывает мир человеческий. Первенцы гибнут…

– Ты что несешь, Тютя? – поморщился Илья.

– Кары уже начались, дяденька. Давно начались и продолжаются до сих пор. Тютя видит, Тютя слышит, Тютя знает. Тютя понимает. Последняя кара пришла. Саранча…

– Муранча, – машинально поправил Илья.

– Саранча, саранча, саранча! – Тютя вел себя как капризный ребенок. – Большая саранча. Записано было: саранча – значит саранча.

Илья наконец сообразил, какие аналогии проводит воспаленное воображение Тюти и какими белыми нитками Приблажный пытается сшить то, что несвязуемо.

– Вообще-то, в библейских-то карах, насколько я помню, саранча не последней была, – усмехнулся Илья. – Напутал ты что-то, Тютя. Последовательность у тебя не та.

– Тю на тя, глупый дяденька! – Тютю аж трясло от обиды и раздражения. – Не важно, в какой последовательности и как насылаются кары. Важен итог. А итог таков: из-под земли грешникам уже не выбраться. Большая саранча сожрет здесь всех, кроме праведников. Тютя знает!

– Большая саранча еще не в метро, – напомнил Илья.

– Она придет в метро. Скоро уже. Тютя знает. Знает! Знает!

Илья покачал головой. Спорить с сумасшедшим – себе дороже. Но удержаться от спора он уже не мог.

– Эти твои кары египетские… Они ведь вроде фараону были посланы, чтобы он евреев отпустил. А у нас здесь никакого фараона нет.

– Тю на тя! – тихонько хихикнул Тютя. – Есть, есть фараон! Самый главный фараон, который сидит в каждом из нас и держит в нас то, что должно выпустить. И который не выпускает.

– Что не выпускает-то?

– Злую желчь и ненависть, похоть и зависть, гордыню и алчность, невоздержанность и отчаяние, уныние и тщеславие… Все, что травит человека изнутри.

Илья махнул рукой:

– За уши у тебя все притянуто, Тютя. Нет никакого фараона. И вода в кровь пока, слава богу, не превращается. Да и все остальное тоже – выдумки твои.

– Ах, выдумки?! А ты попробуй, Колдун, попить водицы с поверхности – отравленной и неочищенной. Так ведь кровавой рвотой сразу изойдешь. Чем это не превращение воды в кровь? А подумай, что загнало людей под землю? Разве не гром, буря и огненный дождь?

– Ракеты и бомбы, вообще-то, – вставил Илья.

И не был услышан.

– А мрак подземелий, в котором мы живем и который душит нас, – чем не тьма египетская?

Илья вспомнил рассказы сельмашевцев о темноте, якобы убивающей людей. Ее, значит, Тютя тоже приплел…

– И скотина нормальная наверху вся передохла. Такого мора никогда раньше не было. А язвы на коже? Разве ты не видел их у тех, кто часто выходит наружу и много времени там проводит?

Лучевая болезнь действительно оставляла следы в виде жутких язв.

Но ведь это совсем другое!

– И мошки с песьими мухами на нас уже насланы.

Гнус и летающие пираньи… Похоже, Тютя подводил под свою теорию любые слухи, будоражившие воображение метрожителей. А может быть, он сам же их и распространял с этой целью?

– И казнь лягушками тоже уже вершилась. Вспомни, кто твою станцию уничтожил, Колдун? Жабы!

А вот этой темы Тюте касаться не следовало.

– Слушай ты, – прохрипел Илья, – еще одно слово и…

– И первенцы наши гибнут. Знаешь, сколько детей и младенцев в метро умирает? – Приблажный сделал скорбную мину. Потом улыбнулся, словно вспомнив о чем-то важном. – Да ведь и твой первенец тоже…

Илья метнулся к решетке, но Тютя, звякнув «веригами», с неожиданным проворством отступил назад.

Илья поднял автомат.

– Убью! – глухо сказал он.

Тютя растерянно улыбнулся и развел руки:

– Тю на тя! А кто же тогда вас, неразумных, спасать-то будет? Кто вразумит вас? Кто покаяться уговорит? Тютю убьешь – спасения не получишь, Колдун. А коли сам не спасешься – как мертвых жену с сынишкой из геенны огненной вызволишь?

– Убью! – тихо и твердо повторил Илья.

Указательный палец правой руки уже поглаживал спусковой крючок калаша.

– Колдун, мать твою! Совсем сдурел?!

На него набросились. Сзади. Двое.

Повалили. Отобрали автомат.

– Ты что это надумал?! – Недовольное лицо Инженера нависло над Ильей. Из-за плеча начальника станции выглядывал озадаченный Бульба. – Здесь тебе не Аэропорт, чтобы стрелять во все, что движется.

– Этот ублюдок… – процедил Илья.

– Он мне нужен, – отрезал Инженер, – так что уймись, понял?

Больше Илья не сказал ни слова. Молча встал. Молча отряхнулся.

Бульба, державший его АК, оружие возвращать не спешил.

– Заходи, Тютя. – Инженер собственноручно открыл решетчатую створку, перегораживавшую туннель. И едва Тютя скользнул в проход, запер замок снова.

– Спасибо, дяденька. Ты добрый, ты, может быть, и спасешься, – посулил Тютя.

– Иди за мной, – велел Инженер. – Поговорить надо. Расскажешь обо всем, что видел и что слышал в метро.

– Тютя готов говорить, – закивал Приблажный. – Сначала Тютя поговорит здесь. Потом пойдет говорить дальше. Да, дяденька?

– Пойдет-пойдет, – пообещал Инженер. И, повернувшись к часовым, добавил: – Через час смену пришлю. Бульба, ты это… приглядывай за Колдуном.

* * *

Сменившись ровно через час и сдав автоматные рожки с патронами следующей паре часовых, Илья и Бульба вернулись на станцию. И попали, судя по всему, в самую гущу событий.

Еще из туннеля они услышали гул голосов и отрывистые истеричные выкрики Тюти:

– Грехи тяжкие!.. Кара небесная!.. Не по-людски живете!.. Саранча придет в метро!.. Большая саранча!.. Ничто ее не остановит!.. Всех сожрет!.. Скоро!.. Тютя знает!.. Кайтесь!.. Живите праведно!.. Последние часы!.. Может быть, спасетесь!.. Слушайте Тютю!.. Слу-у-ушайте!..

Перед небольшим костерком, разложенным в самом центре станции, царило непривычное оживление. Горела пара факелов, светили фонарики. Зал и обе платформы были заполнены народом. Между многоярусными грибными плантациями, выступающими из тьмы станками, грудами металла и палатками, шумели люди. Все население Сельмаша, за исключением часовых, стянулось к единственному костру.

Илья увидел, как разъяренный Инженер, окруженный полудюжиной вооруженных то ли помощников, то ли охранников, за шиворот тащит Тютю сквозь толпу.

Толпа неохотно расступалась и недовольно гудела.

Илья и Бульба поднялись с путей на платформу, протолкались поближе.

– Не обижайте Тютю, если хотите спастись! – бился в лапищах Инженера тщедушный юродивый. – Помогите Тюте! Выслушайте Тютю! Поверьте Тюте! Ибо не видит пока Тютя спасения для этой станции! Ибо скорбит обо всех вас Тютя! Ибо жалеет он вас! И ноет у Тюти сердце от того, что будет с вами!

Кое-кто начал заступать дорогу начальнику станции. Чьи-то руки хватали подручных Инженера. Фонари светили им в лицо. Уже слышались возмущенные крики:

– Оставьте его!

– Не трожь Тютю, Инженер!

– Пусть говорит убогий!

Однако Инженер и не думал отпускать Приблажного. Верные помощники начальника станции раздвигали толпу прикладами.

– Р-р-раступись! Освободить дор-р-рогу! – рычала охрана.

Недовольство сельмашевцев росло. Дело начинало попахивать бунтом.

Откуда-то справа вынырнуло знакомое бородатое лицо.

– Дядь Миш, что происходит? – вцепился в бородача Бульба.

– Сам не видишь? – буркнул тот. – Инженер Тютю выгоняет.

– Приблажный ничего не рассказал?

– Рассказать-то рассказал. – Пожилой сельмашевец в сердцах сплюнул под ноги. – Но лучше бы он молчал!

– Чего так?

– А ничего! На других станциях все то же самое, что у нас. И на синей ветке, и на красной. Сверху – муранча, а под землей люди от страха трясутся.

Ничего нового, в общем, Тютя не сообщил.

– Об этом и так нетрудно было догадаться, – заметил Илья.

– Догадываться – это одно, Колдун, а знать наверняка – совсем другое, – смерил его неприязненным взглядом старик. И продолжил, обращаясь к Бульбе: – Когда посты меняли, за Тютей недоглядели. Приблажный выскользнул из служебки и вон как народ перебаламутил своими проповедями. Страху только нагнал. Зря Инженер его сюда впустил. И без Тюти тошно было, а уж теперь…

Переполнявшие его чувства сельмашевец выразил еще одним смачным плевком.

Бульба витиевато выругался.

– А не фиг было мне мешать, когда я Тютю вашего на мушку взял, – процедил Илья.

Теперь-то «проповедника» уже не пристрелишь. Прилюдно – никак. Взбудораженные сельмашевцы не позволят. Но вытурить со станции его еще можно было. Чем, собственно, и занимался Инженер.

Начстанции заметил Бульбу и бородача, с которым тот разговаривал. Пихнул Приблажного им в руки. Под рваным рубищем юродивого звякнули самодельные «вериги».

– Бульба, дядя Миша! Тютю – в орджоникидзевский туннель, живо! Колдун, помоги!

– Дяденька Колдун? – тихонько заскулил Тютя, увидев Илью. – Опять Тютю убить хочешь?

Приблажный пустил слезу и на время затих, так что они без особого труда спихнули его с платформы на пути.

Здесь Тютя хотел было снова воззвать к оставшейся на платформе пастве, но Бульба, не мудрствуя лукаво, заткнул ему рот ладонью.

Инженер тоже спрыгнул с платформы. Крикнул вооруженным помощникам:

– В туннель никого не пускать!

А через пару секунд темнота туннеля поглотила и юродивого, и четырех сопровождающих.

Отсеченные автоматчиками сельмашевцы остались на станции. Возмущенный гул толпы начал стихать. Потеряв Тютю из виду и не слыша больше призывов проповедника, люди быстро утрачивали пробудившийся было воинственный пыл. Возвращалась апатия, души вновь наполняли отчаяние и чувство безысходности.

* * *

Они дотащили Тютю до туннельной решетки. Инженер, сделав охране знак расступиться, открыл замок и собственноручно выпихнул юродивого с сельмашевской территории.

– Тютю выгнали, – разочарованно, словно не веря в случившееся, пробормотал Приблажный. – Отсюда тоже выгнали. Тютю нигде не любят. Тюте никто не верит.

– Топай-топай давай! – посоветовал Инженер. – Хотел вразумлять гнездо порока – флаг тебе в руки! Иди на Орджоникидзе. Пусть там тебя пришибут, наконец. Но от моей станции держись теперь подальше, понял?

– Тю на тя, дяденька! – раздалось в ответ плаксивое и обиженное. – Тютя-то пойдет. Но Тютя всех вразумить и спасти хочет. Только Тютю не слушают.

Инженер, позвякивая ключами, уже возвращался обратно на станцию. Бульба и дядя Миша последовали за начальником станции. У решетки остались только два молчаливых часовых и Илья. Маленькая свечурка едва освещала пространство.

Тютя прислонился щеками и лбом к толстым ржавым прутьям. К грязным разводам, покрывавшим его лицо, добавились две коричневые полосы. Тютя смотрел на Илью.

Глаза Приблажного горели.

– Дяденька Колдун, не злись на Тютю. Тютя просто говорит, как есть и как будет. Тютя уйдет, но придет большая саранча, ибо кару небесную нельзя остановить. Ваши решетки закрыли вход Тюте, но от нее они не защитят. Ты, дяденька Колдун, объясни это остальным, раз уж никто здесь Тютю слушать не хочет. Скажи, пусть хоть немного люди поживут по-людски. Пусть очистятся от скверны, вражды и ненависти. Пусть откроют решетки и заслоны в туннелях и в душах. Пусть не запираются, а идут навстречу друг другу. Пусть вместе встречают конец. Легко и достойно. В радости и умиротворении, а не в страхе и разобщенности. Пусть будет так, и тогда, может быть, кому-то повезет. Может быть, кто-то и будет помилован.

– Тютя, слышь, валил бы ты отсюда, – не очень уверенно пробормотал кто-то из часовых. – Инженер сказал…

Однако Тютя его не слушал:

– И ты, Колдун, будь со всеми вместе тоже. Пока еще есть такая возможность. Пойми: в той жизни, которой ты живешь сейчас, нет радости и нет смысла. Жить одному и думать только о мертвых – это все равно… все равно что…

Тютя на миг запнулся и задумался. Растопырил пальцы, замахал рукой, подбирая подходящее сравнение. И, глянув на свою пятерню, расплылся в улыбке озарения.

– Все равно что держаться за жизнь рукой, на которой не хватает пальцев. Ты думаешь, что держишься крепко. Но как такое может быть, если ты один? Ты думаешь, что вцепился в жизнь здоровой пятерней, но на самом деле это уже калечная трехпалая рука. И вот что получается… Смотри…

Грязные пальцы Тюти обхватили толстый прут решетки. Потом Приблажный убрал мизинец и безымянный. И сильно дернул рукой.

Оставшиеся пальцы соскользнули с железа. Зазвенели «вериги» юродивого.

– Трехпалой ладонью трудно за что-то держаться. Тютя знает, Тютя видел.

Видел? Илью прошиб холодный пот.

– Постой-постой! – Он подошел к решетке. – Что ты видел? Ты хочешь сказать, что видел человека с тремя пальцами?

– Тютя много ходит. Тютя многих видит, – пятясь в темноту, забормотал Приблажный. – И сейчас Тюте пора уходить.

Свет трепещущего огонька свечи почти не доставал до него.

– Так видел или нет? – Теперь уже Илья бросился на решетку.

Он едва различил в слабом свете слабый кивок.

– Тютя видел.

– Где?

– Там, откуда Тютя пришел.

Фигура юродивого растворилась во мраке. Тихонько бряцнул металл, которым был обвешан Приблажный.

Бульба говорил, что Тютя пришел с синей ветки. Значит… Значит, искать надо там?

– Кто он, этот человек?!

– Он мертвый, – донесся из темноты негромкий голос.

– Что?!

– И он хороший. Тютю слушает, Тюте верит, Тютю понимает…

– Как его звать?!

– Нет-нет! – Приблажный словно вспомнил о чем-то. – Больше Тютя ничего не скажет. Больше Тюте нельзя ничего говорить.

– Как – его – звать?!

Юродивого видно не было. И на этот раз ответа от него не последовало. Тютя исчез без следа и звука. Не слышно было даже позвякивания «вериг».

– Сапер?! – крикнул Илья в темноту. – Это был Сапер? Он называл себя Сапером?

Темнота безмолвствовала.

Илья в сердцах саданул кулаком по запертому замку. Посыпалась ржавчина. Завибрировали прутья решетки.

– Колдун, не буянь, – потребовал один часовой.

– Возвращайся на станцию, – посоветовал другой.

Глава 7. Бегство

Стараясь уснуть, Илья ворочался в наглухо закрытой палатке. Но сон не шел.

Шли мысли… Одна за другой. Одни и те же. Нескончаемой каруселью. После встречи с Тютей Приблажным они не давали ему покоя, эти мысли. Муранча… Кара небесная за разобщенность… Дурацкие проповеди сумасшедшего, возомнившего себя пророком…

Дурацкие – да, но почему же тогда они так запали в душу?

И главное.

Самое главное.

Человек с трехпалой ладонью, о котором упомянул Тютя. Кто это? Илья знал только одного трехпалого, которого звали Сапером.

Но Сапер мертв.

Однако и тот человек, о котором обмолвился Тютя, тоже был мертв. Вроде бы. Если верить словам Тюти. И если он, Илья, правильно понял его слова.

Мысли… Тяжелые, шершавые, беспокойные. Они как жернова ворочались под черепной коробкой, перемалывая мозги. Голова болела от этих мыслей.

А Илья все думал, думал…

Синяя ветка не так хорошо защищена от радиации, как красная. Мало ли там может оказаться мутантов? Трех– и шестипалых. Одно– и трехруких. Незадолго до нападения жаб на Аэропорт там, по слухам, даже родился двухголовый младенец. Правда, он долго не прожил. Или ему просто не дали жить.

Трехпалость на таком фоне – это так… По нынешним временам не уродство даже, а легкий косметический недостаток. Наверное ж, нередкий. Если Тютя и видел кого, то не обязательно Сапера.

А скорее всего, Приблажный никого не видел вовсе. Или приглючилось ему просто, что видел. Так есть ли смысл верить больному на голову Тюте, который разносит по метро глупые байки?

Нет никакого смысла. Нет! Илья наматывал на себя спальник мертвого сталкера, как кокон, и пытался убедить себя в том, что смысла нет.

Не получалось…

Все в его рассуждениях вроде было верно, все было так убедительно, но почему тогда окончательно утрачен душевный покой? И почему голос Оленьки снова нашептывает ему из темноты о синей ветке.

– Идти тебе нужно туда, Илюшенька. Там разберешься во всем. Успокоишься. И сам спасешься. И нам там будет не так страшно.

– Да, папа, уходи, – присоединяется к Оленьке Сергейка. – Я боюсь. Здесь страшно.

«Уйду, – твердо решил Илья. – При первой же возможности уйду».

Возможность такая представилась даже раньше, чем он рассчитывал. Намного раньше. Собственно, это и не возможность была даже, а полное отсутствие выбора.

– Тревога! – донесся снаружи чей-то всполошный вопль.

Вой мощного ревуна огласил станцию. Снаружи хлынули крики и топот.

* * *

Илья выкатился из палатки и едва не попал под ноги мечущихся в полутьме сельмашевцев. Многие были при оружии. Никто ничего не понимал. На станции царила паника. Туда-сюда метались огни факелов и фонарей.

«Взять автомат?» – промелькнуло в голове. Но какой прок от автомата без патронов? А патроны на Сельмаше выдает Инженер. И где его искать в этой суматохе?

Илья решил пока оставить бесполезный калаш в палатке.

Первым делом он бросился к гермоворотам. Но нет, там вроде все нормально. Ворота – целы. Значит, дело не в муранче. Значит, самого страшного не случилось.

Вскоре стало понятно, что основная движуха происходит возле орджоникидзевского туннеля, через который сельмашевцы не так давно вытурили Тютю. Люди вбегали в туннель и выбегали оттуда. Может, Приблажный вернулся? Но вряд ли его появление могло наделать столько шума.

Илья заметил Бульбу. Бросился к нему. Перехватил.

– В чем дело, Бульба?!

– Дрезина с Орджоникидзе, – выдохнул усач. – Беженцы!

– Какая дрезина? – не сразу сообразил Илья. – Какие беженцы?

– Муранча прорвалась! – выпучив глаза, крикнул ему в лицо Бульба. – Муранча в метро!

Бульба вырвался, побежал куда-то. За чем-то.

Илья остался на месте.

Все-таки прорвалась! Хотя и не там, где ждали. Все-таки самое страшное произошло…

* * *

Оцепенение длилось недолго. Вскоре Илья был в орджоникидзевском туннеле возле решетки.

У стены в ржавой банке-подсвечнике горела почти ничего не освещавшая свечурка часовых. Но темноту за железными прутьями рубили лучи нескольких фонарей, и Илье удалось кое-что разглядеть.

С той стороны в решетку уткнулась легкая ручная дрезина, сошедшая с рельс. Судя по всему, дрезина таранила преграду, но безуспешно.

Решетка выдержала удар. Лишь пара погнутых прутьев свидетельствовала о столкновении. Туннельная решка по-прежнему была запертой. Прямо перед ней неровной шеренгой выстроились сельмашевские автоматчики с калашами наизготовку. Оружие было направлено в сторону туннеля. За спинами стрелков с кем-то яростно переругивался Инженер.

С противоположной стороны перегородки кричали люди. Кричали громко, с надрывом, срываясь на визг. Там было двое или трое мужчин, с полдесятка женщин и вроде бы два плачущих ребенка.

«Орджоникидзевские, – понял Илья. – Беженцы».

Удивительно, как столько народу уместилось на маленькой дрезине, лишенной пассажирской вагонетки. Хотя могло оказаться и так, что на спасительную дрезину забралось еще больше людей, но остальные пассажиры потерялись по пути.

Откуда-то из глубин туннеля докатывалось эхо отдаленных выстрелов. Стрельба, впрочем, быстро затихала. Похоже, муранча действительно прорвалась в метро и двигалась на Сельмаш.

– Ах вы, ироды! Сволочи! – доносился из-за решетки истеричный женский вопль. – Пусти-и-ите!

– Ма-а-ама-а-а! – кричал перепуганный ребенок.

– Открывайте, суки! – тряс решетку парень лет двадцати.

Другой орджоникидзевец – крепкий мужик в возрасте – молча и яростно колотил по толстым железным прутьям автоматом. Видимо, все патроны уже были расстреляны и ни для чего другого калаш больше не годился.

От сильных ударов автоматный приклад разлетелся в щепу.

– Назад! – Сельмашевские тыкали стволами между прутьев. – Всем отойти от решетки! Стрелять будем!

– А я говорю, мы им не откроем! – орал на кого-то из своих подчиненных Инженер. – Откроешь одним – попрут остальные. Потом не закроешь.

– Там же дети! – Кажется, это был голос дяди Миши.

– У нас здесь тоже дети! Может быть, муранча только и ждет, чтобы мы открыли!

– Инженер, ты не прав!

– Молчать!

– Ма-а-ама-а-а! Ма-а-ама-а-а! – все плакал и плакал с той стороны решетки ребенок.

Илья уже понял, что к чему. За орджоникидзевскими идет муранча, а сельмашевцы боятся впустить мутантов вместе с беженцами на станцию. А ключи от решетки – только у Инженера. И похоже, по доброй воле он отдавать их никому не собирался.

Илья начал проталкиваться к нему.

* * *

– Дополнительный вооруженный заслон сюда! – командовал Инженер. – Готовить станцию к эвакуации. Брать самое необходимое. Оружие, боеприпасы, свечи, батарейки, воду, еду, топливо… Поставить на рельсы эвакуационную дрезину.

Два человека бросились из туннеля выполнять приказ.

Илья подошел к начальнику Сельмаша.

– Инженер, дай ключи.

Инженер скользнул по нему невидящим взглядом.

– Или сам людей впусти, пока не поздно, – предложил Илья.

В глазах Инженера появилось осмысленное выражение.

– Ты так любишь людей? – фыркнул он. – И с каких это пор бирюк Колдун воспылал любовью к роду человеческому? Тюти наслушался, что ли?

Илья поморщился. Нет, людей он не любил, но кое-чего в них попросту не переносил…

– Я не люблю крыс среди людей, – процедил Илья. – Открой решетку, Инженер.

– Отвали.

– Не уподобляйся Саперу.

– А ты на меня не наезжай, Колдун, не надо! – зло прошипел начальник Сельмаша. – И не путай божий дар с яичницей. Ваш Сапер бросил станцию и сбежал. А я должен сохранить своих людей.

Все верно. Своих Инженер не бросал. Своих он сохранял.

– А чужих? – спросил Илья.

– Каждый сам за себя. И каждая станция – тоже.

– Как говорил Тютя?

– Да пошел ты…

Времени было в обрез, и тратить его на пустопорожние разговоры – нельзя.

Илья шагнул ближе, сокращая дистанцию. Чуть пригнулся. И – р-р-распрямился.

Кулак хрустко впечатался в подбородок Инженера. Точный апперкот свалил начальника станции с ног и вырубил его на некоторое время.

Все прошло быстро, неожиданно, под шумок. В общей суматохе и полутьме никто толком даже не понял, что случилось. Автоматчики и прочие сельмашевцы в момент нападения на Инженера либо смотрели за решетку, либо бестолково суетились вокруг. А если кто и видел, что произошло, то от изумления и растерянности попросту не успел ничего предпринять.

Илья, нагнувшись над Инженером, взял связку ключей и, молча растолкав автоматчиков, протиснулся к решетке. На глазах у ошалелых сельмашевцев он вставил в замочную скважину первый попавшийся ключ из связки. Повезло: ключ подошел. Замок щелкнул. Помятая дрезиной решетка со скрипом отворилась.

– Быстро! – Илья мотнул головой орджоникидзевским.

Тех не пришлось упрашивать дважды. Толпившиеся у дрезины люди – всего около десятка человек – проскользнули на территорию Сельмаша.

Больше за решеткой не было никого.

* * *

– Закрывай! – простонал за спиной пришедший в себя Инженер. Открытая решетка сейчас волновала начальника станции больше, чем тот факт, что кто-то посмел поднять на него руку. – Скорее закрывай, Колдун!

«Быстро очухался», – отстраненно подумал Илья.

И захлопнул решетку. Провернул ключ. Вот и все дела.

– Ты что это себе позволяешь?! – Инженер уже стоял перед ним, потирая оцарапанную скулу. – Ну-ка дай сюда!

Он вырвал из рук Ильи связку ключей. Глаза Инженера горели от едва сдерживаемой ярости. Сельмашевцы стояли вокруг плотной угрюмой стеной. Автоматчики держали на прицеле и Илью, и беженцев. Во взглядах хозяев станции читались страх и ненависть. Гремучая смесь вообще-то. Один только дядя Миша неодобрительно качал головой, глядя на соратников.

Орджоникидзевские сбились в кучку. Мужчины смотрели исподлобья. Женщины всхлипывали. Дети – действительно, среди беглецов были два ребенка – тихонько скулили.

– Надо было их в туннеле оставить, – процедил кто-то из сельмашевцев.

– Правильно! Надо было! – тут же сыскалась группа поддержки. – Сами запустили муранчу в метро – сами пусть бы и расхлебывали.

Илья невесело усмехнулся. Ну вот и виноватые нашлись. Этак и до самосуда недалеко. Эх, люди-люди. А ведь прав был Тютя, когда проповеди о разобщенности толкал, ох как прав!

– Да не мы муранчу впустили! – не выдержав, заголосила какая-то грудастая орджоникидзевская баба. – Не мы!

– А кто же тогда?

Круг сельмашевцев угрожающе сжимался.

– Тютя! – с ненавистью выплюнула грудастая. – Тютя Приблажный!

Та-а-ак… Если это правда, тогда… Ну тогда кое-что проясняется. Вот, оказывается, для чего на самом деле Тютя шел к орджоникидзевским. Чтобы кара небесная обрушилась в первую очередь на «гнездо порока», не желающее внимать душеспасительным проповедям.

И вот почему Приблажный был уверен в том, что муранча непременно прорвется в метро. И что произойдет это скоро. Да потому, что сам он собирался открыть ей путь. Тютя возомнил себя карающей Десницей!

Илья вздохнул. Кто бы мог подумать, что безобидный юродивый с тихим голосом и мягкой блаженной улыбкой на лице способен на такое?

– Тютя впустил! Тютя! – все не унималась грудастая тетка. – Будь он проклят, дебил несчастный!

Одно только непонятно: как Тюте удалось в одиночку разблокировать гермоворота? Пусть на Орджоникидзе ворота всего одни, а не двое, как на Сельмаше, но замки и там такие, что без ключей не отпереть. И сами ворота – массивные, широкие. Насколько знал Илья – самые большие ворота во всем метро. В такие железнодорожный вагон, наверное, вогнать можно.

Может быть, проповедник как-то сумел уболтать часовых и те позволили ему впустить муранчу на станцию? Вообще-то, в это не очень верилось.

– Ага, как же, рассказывай! – Сельмашевцы тоже тетке не поверили. – Тютя что же, вот так просто взял и открыл гермоворота?

– Тютя запоры взорвал, – угрюмо пробасил мужик, разбивший о решетку автомат.

«В принципе такое возможно», – подумал Илья. Если взорвать запоры гермоворот, от самих ворот проку уже не будет.

– Надо было лучше взрывчатку охранять! – Злость сельмашевцев от услышанной новости только возросла.

– Да у нас на станции взрывчатки никакой не было! – выкрикнул орджоникидзевский мужик. – Это он ее от вас небось притащил.

– Что?! Что ты сказал?!

– Что слышал!

– Хватит! – Крик Инженера перекрыл шум. – Ну-ка, тихо все!

Начальник Сельмаша вглядывался куда-то за решетку.

* * *

Тишина наступила мгновенно. И в тишине этой…

Во-первых, стало ясно, что в туннеле уже не стреляют. А во-вторых… Во-вторых – звуки. До боли знакомые звуки доносились из темноты, с той стороны решетки.

Шорох невидимых тел. Шелест невидимых крыльев. Поскребывание и быстрый перестук невидимых лапок. Десятков тел, сотен крыльев, тысяч лапок…

И стрекот. Звонкий, холодный и бездушный, от которого душа норовит уйти в пятки.

– Чири-хи-чири-хи. Чири-хи-чири-хи…

Далекий пока еще, но вполне отчетливый и неотвратимо приближающийся.

Муранча шла по метро. Шла, летела, ползла сквозь непроглядный чернильный мрак…

Она заполняла собой туннель, как нечистоты заполняют канализационный сток.

Илья почувствовал, как волосы становятся дыбом. Странное и страшное чувство. Страшное и знакомое…

Время выкинуло диковинный фортель. Илья уже переживал нечто подобное. Только в тот, в прошлый раз эхо доносило из мрака другие звуки. Шлепки, чавканье и глухое «гуру-гуру» жабоголовых. Да, звуки были другие, но суть – та же. И тогда по метро шла смерть, и теперь идет она. Лишь в другом обличье. И с другой песней.

– Чири-хи-чири-хи. Чири-хи-чири-хи…

Так отчетливо и так близко муранчу они еще не слышали.

Впрочем, теперь ее приходилось не только слышать. Обонять – тоже.

– Что за вонь? – пробормотал кто-то.

Из туннеля несло острым неприятным запахом. Запах становился все сильнее и резче.

Люди попятились от запертой решетки. Лучи светивших сквозь прутья фонарей нервно елозили по темноте, но пока там ничего видно не было. А потом…

Мрак вдруг словно обрел плоть и материализовался на границе тьмы и мечущегося по туннелю света. Глаз, не различая деталей, уловил лишь движение и…

Команда «Огонь!» вслух произнесена не была. Инженер вместе со всеми завороженно пялился в темноту и молчал. Но словно кто-то другой – невидимый и неслышимый – отдал эту команду. Автоматчики начали стрельбу одновременно. Из всех стволов сразу.

От грохота заложило барабанные перепонки. Выстрелы заглушили и зловещий шорох, и леденящее душу «чири-хи-чири-хи» и все прочие звуки. Илья оглох. Пока гремели калаши, слышать он ничего не мог. Только видеть.

Пули звякали о прутья решетки, сбивая ржавчину и высекая искры, и уносились во мрак. Мрак флегматично пожирал свинцовый град.

Затем пальба стихла.

Начал возвращаться слух.

Магазины, судя по всему, были опустошены до последнего патрона. А вот был ли от этого какой-нибудь эффект?

Эффекта – ноль!

Впечатление такое, будто стрельба велась холостыми. Из туннеля по-прежнему надвигались шуршание и невозмутимое «чири-хи-чири-хи». Смердело еще сильнее.

Лучи фонарей вновь поймали движение.

А в следующий миг что-то прошелестело в воздухе. Откуда-то сверху, из-под самых сводов, куда не светили фонари, темнота выплюнула что-то продолговатое и большое, рубящее – рух-рух-рух-рух! – воздух длинными узкими крыльями, как вертолетными лопастями.

Массивное муранчиное тело ударилось о решетку и сразу же отскочило обратно во тьму. Решетка гулко завибрировала. Мазнувшие по железным прутьям лучи не поспели за тварью и высветили только облачко оседающей пыли и содранной ржавчины.

Глаз снова не смог выцепить никаких деталей. А удар о решетку словно послужил сигналом. Люди с воплями бросились из туннеля на станцию. Свет фонарей погас.

Только стоявшая в уголке свечурка часовых еще кое-что освещала. Кое-что, близкое к «ничего».

Вместо того чтобы бежать вместе со всеми прочь отсюда, Илья наблюдал за происходящим, как кролик, застывший под гипнотизирующим взглядом удава. Краем сознания он понимал, что остался в туннеле один. Но мысль эта почему-то ничуть его не волновала. Он не мог да и не хотел ничего делать. Он просто стоял и смотрел, пытаясь разглядеть нового врага…

О решетку ударилось еще одно существо. И еще… И опять. И снова…

«Чири-хи-чири-хи!» – наполнялся звоном воздух вокруг. Решетка сотрясалась и ходила ходуном.

Муранча, напрыгивавшая на преграду, уже не отскакивала обратно в темноту. В слабом свете свечи Илья различал, как длинные – в полторы человеческой руки – сухие, темные лапы, усеянные уродливыми хитиновыми наростами, шипиками и жесткими волосками, цепляются за прутья, сдирая ржавчину. Что-то, похожее на огромные кусачки, которые, казалось, держит в руках сама тьма, скрежетало о металл, оставляя на решетке глубокие отметины.

«Челюсти! Да это же челюсти!» – догадался Илья. И почувствовал, как струится по спине холодный пот.

Как раз в этот момент муранчиная лапа, шарившая по полу, опрокинула банку со свечой. Илья оказался в кромешном вонючем мраке, наполненном стрекотом, хрустом, шуршанием и скребущими звуками. После этого оставаться возле решетки было уже невыносимо.

– Беги-и! – закричала ему из темноты сквозь звенящее «чири-хи-чири-хи» Оленька. – Беги, пока тебя здесь не заперли!

– Папа, скорее! – умолял Сергейка.

И Илья побежал.

Он бежал так, как не бегал никогда раньше. Спотыкаясь в темноте о подгнившие шпалы и падая. Поднимаясь снова и продолжая бег.

* * *

Станционный зал и платформы были уже пусты. В неярком свете затухающего костра едва угадывались смутные очертания станков, широкие ящики грибных плантаций вдоль стен, бесформенные груды металла и поваленные палатки.

Лишь в туннеле, ведущем к Диаспоре, еще слышались чьи-то крики. Последние сельмашевцы покидали станцию.

Похоже, Инженер объявил всеобщую эвакуацию. И правильно сделал. Туннельные перегородки – это все-таки не мощные гермоворота. Задержать-то муранчу они, может быть, и задержат, но вот остановить – это вряд ли. Илья слышал, как под натиском тварей сотрясается решетка. И какие челюсти у этих тварей, он видел тоже.

Самый лучший и самый верный вариант был бы сейчас взорвать, к дьяволу, выход в орджоникидзевский туннель. Но где взять столько взрывчатки? Тогда, на Аэропорте, Сапер готовился к подрыву депошного туннеля не одну неделю. Диаспорские несколько дней собирали для него взрывчатку со всей ветки и с поверхности. Выгребли, наверное, все подчистую. Так что сейчас взрывать перегон на Орджоникидзе было попросту нечем. И выход сейчас был только один: запирать поскорее обе внутренние перегородки и уносить ноги.

К решетке, перегораживавшей диаспорский туннель, Илья едва не опоздал. Здесь еще горела свечурка часовых, и в ее свете видно было, как последняя группка сельмашевцев зашла за перегородку.

Бульба и Инженер возились с тяжелой решетчатой дверью. Бульба, повесив на плечо автомат, придавливал решетку. Инженер, просунув между прутьями руку, пытался попасть ключом в замочную скважину с внутренней стороны. Видимо, конструкция замка не предусматривала возможности открывать и закрывать защитную перегородку снаружи – со стороны туннеля.

Что ж, надо отдать должное начальнику Сельмаша, он своих людей не бросил. Инженер, в отличие от Сапера, покидал станцию одним из последних.

Но самым последним был все же Илья.

– Стойте! – крикнул он на бегу.

– Колдун?! – выдохнул Бульба. – Там Колдун остался!

Инженер тоже поднял глаза на крик.

И… сунул наконец ключ в замок.

Губы Инженера над разбитым подбородком сложились в недобрую улыбку. «Неужели отомстить решил, сволочь?!»

Илья услышал удивленный голос Бульбы:

– Ты чего, Инженер? Пусти человека.

Пальцы начальника станции теребили ключ в заевшем замке.

– Ах ты, зараза! – Последние метры Илья не пробежал даже – пролетел. Он бросился на решетку подобно муранче. С разбегу врезался в прутья.

Инженер не успел провернуть ключ. Замок не закрылся. Решетка распахнулась, отбросив начальника станции в темноту туннеля. Бульба сам убрался с пути Ильи, влетевшего в туннель, словно пушечное ядро.

– Твою ж мать! – выругался Инженер. Он поднялся с рельсов, держась за вывихнутую руку. – Ключ где?

Бить морду Инженеру как-то сразу расхотелось. В самом деле, выяснение отношений можно было отложить. А сейчас есть дела поважнее. Сейчас главное – запереть решетку.

Ключ, к счастью, долго искать не пришлось. Он остался торчать в замке.

Бульба снова навалился на решку. Тяжелая металлическая дверь, пронзительно скрипнув ржавыми петлями, захлопнулась. Теперь ее запирал Илья.

Получилось. Запер. Ключ со скрежетом провернулся в замочной скважине. Илья вытащил его.

На пути муранчи появилась еще одна преграда. Хоть и временная, но все же…

– Держи. – Илья бросил ключ Инженеру. Тот ловко поймал тускло блеснувшую железку.

Вот только понадобится ли он теперь кому-нибудь, этот «золотой ключик»?

* * *

– Бульба, забери свечку, – приказал Инженер.

Да, свечка, конечно, вещь нужная. Такими в метро не разбрасываются. Бульба взял консервную банку-«подсвечник» с тлеющим огоньком. Повернулся к Илье:

– Слышь, Колдун, ты видел ее, а? Видел муранчу?

– Видел… – буркнул Илья. – Кое-что.

– И чего? И как?

Инженер, стараясь не показывать виду, все же прислушивался к их разговору.

– Вряд ли решетки удержат ее надолго.

– Я так и знал, – вздохнул Бульба, – если в этих тварях действительно есть хоть что-то муравьиное…

– Есть-есть, – заверил его Илья.

Во всяком случае, челюсти-клещи, которые грызли решетку, были как у муравьев-солдатов, только тысячекратно увеличенных.

– Говорят, обычный муравей раз в десять сильнее человека, – пробормотал Бульба. – Ну, с учетом пропорций…

В отношении к муранче разницу в пропорциях можно было не учитывать.

– Сильнее, – кивнул Илья.

И подумал про себя: «А уж насколько сплоченнее!» Он снова вспомнил проповеди Тюти. Все-таки что-то в них было, в проповедях этих.

– Бульба, уходим, – буркнул Инженер.

Илью он приглашать не стал.

Бульба погасил свечу и, зажужжав своим фонариком «жучком», посветил вперед.

Ага… О себе, любимом, начальник Сельмаша все-таки не забыл. За решеткой в глубине туннеля Инженера ждала дрезина, вроде той, на которой прибыли орджоникидзевские.

Во всеобщей эвакуационной суматохе сельмашевцы как-то умудрились поставить ее на рельсы. К дрезине была прицеплена вагонетка, в которой громоздились какие-то ящики. И дрезину, и грузовую платформу облепили автоматчики. Охрана, видать. На рычаги дрезины опирался бородач дядя Миша.

Да, Инженер покидал Сельмаш последним. Но очень скоро он окажется впереди беженцев, ушедших со станции пешком.

– Извини, Колдун, для тебя места нет, – с кривой ухмылкой сообщил Инженер.

– Ничего, – ответил Илья. – Дальше я уж как-нибудь сам. Только фонарик дайте.

Бульба протянул ему свой.

– Поехали, – распорядился Инженер.

– Ну, бывай, что ли, Колдун, – растерянно и, как показалось Илье, немного виновато бросил ему Бульба. Усач вскочил на дрезину. Встал за рычаги вместе с дядей Мишей.

Дядя Миша молча кивнул на прощание и отвел глаза. Остальные на Илью даже не взглянули.

Сельмашевцы навалились на рычаги. Двое автоматчиков, соскочив с грузовой платформы, подтолкнули перегруженный транспорт сзади. Что-то звякнуло, что-то лязгнуло. Что-то скрежетнуло…

Дрезина медленно, натужно покатилась по рельсам в туннельный мрак. Инженер включил фонарик, освещая дорогу. Автоматчики снова заскочили в вагонетку.

Колеса застучали веселее. Вскоре парная сцепка скрылась из виду.

И все стихло.

Только со стороны сельмашевской станции доносились шорох, скрежет и стрекотание. Однако муранча больше не приближалась. Орджоникидзевская решетка пока сдерживала тварей. Но насколько ее хватит? И как долго выдержит вторая решетка?

Снова Илья стоял в темноте один.

– Уходи, уходи! – испуганно твердили ему в один голос Оленька и Сергейка. – Скорее уходи отсюда…

– Иду…

Надавив на рычажок «жучка», Илья широко и размашисто зашагал по шпалам.

С каждым новым шагом росла обида, ненависть и злость на весь мир, которому он был безразличен, и на судьбу, которая вынуждала его снова идти к людям – таким никчемным и ненужным созданиям.

– Ж-ж-ж-у-ж-ж-ж-у-ж-ж-ж-у, – тихонько жужжал в руке фонарик.

Привлечь Погремуна Илья не боялся. Тот запарится сейчас собирать на свою дрезину рассеянных по туннелю беглецов с Сельмаша. Если Погремун вообще существует…

Пятно диодного мертвенно-синего света освещало дорогу. По стенам скакали тени. Сзади была тьма и невнятное эхо, в которое обращалось отдаленное стрекотание муранчи.

Впереди была только тьма.

Глава 8. Диаспора

Илья нагнал отставшую группу сельмашевцев уже на подходе к диаспорской территории, когда впереди замаячил свет.

Беженцы выходили к станции метро Шолоховская. В глубине туннеля багровые отблески костров мешались с лучами фонарей. Слышалась непонятная возня и бубнеж человеческих голосов. Илья даже различал отдельные фразы.

– Живее, закладывай.

– Здесь закрепи.

– Раствора побольше…

Интересно, что там происходит?

– Движение в туннеле! – Их заметили.

– К бою! – прозвучала чья-то команда.

Лязг передергиваемых затворов. И – еще одна команда.

– Свет!

В туннеле словно вспыхнуло солнце. Яркий луч прожектора ударил из-за перегораживавшей проход кромки, слепя глаза и выпихивая темноту далеко назад.

Мощно! Что ж, диаспорские станции – богатые. У них и генераторы есть, и топлива небось заныкано немало. Они могут себе позволить такую иллюминацию. Хотя бы на короткое время.

– Люди! – облегченно выдохнул кто-то. – Это люди. Опять сельмашевские идут.

– Выключить прожектор!

Солнце в туннеле погасло.

– Продолжать работу!

Илья, пристроившись к беженцам, подошел ближе. Стало ясно, какого рода работу ведут диаспорские пограничники.

На Шолоховской не было железных решеток-перегородок от стенки до стенки и от пола до потолка, как на Сельмаше. Диаспора, как, впрочем, и другие станции красной ветки, предпочитала укрепленные блокпосты с хорошо вооруженной охраной, шлагбаумом над путями и передвижными заграждениями.

Для того чтобы сдержать агрессию со стороны соседей, этого было вполне достаточно. Но даже самый укрепленный блокпост не способен был остановить муранчу. Видимо, беженцы с Орджоникидзе и Сельмаша уже популярно объяснили это местным. И теперь диаспорские усиливали оборону.

Надежно перегородить туннель можно было лишь двумя способами. Либо взорвать его, либо замуровать. Необходимого количества взрывчатки у диаспорских не нашлось. Зато цемента, кирпичей и прочего строительного материала оказалось достаточно.

И теперь несколько бригад рабочих, сменяя друг друга, обкладывали пограничный пост кирпичом, шлакоблоком, какой-то плиткой и заливали в дощатые щиты опалубки бетонный раствор.

Работа кипела. Диаспорские спешили, надеясь закончить строительство прежде, чем под натиском муранчи падут сельмашевские решетки. Только на крепость этих решеток и на расторопность каменщиков сейчас и оставалось уповать.

Кто-то подтаскивал стройматериалы и мешки с цементом, песком и щебенкой, кто-то мешал бетон, кто-то наращивал стены блокпоста в ширину, высоту и толщину. По обе стороны спешно возводимой преграды горели костры и стояли наспех сбитые леса. К сводам была прицеплена опутанная проводами и кабелями зеркальная тарелка прожектора. Вооруженная охрана вглядывалась в темноту туннеля.

Слышались скупые команды военных, сдавленная ругань бригадиров, звяканье железа и стук мастерков по камню. В воздухе висели цементная пыль и негромкий матерок рабочих.

Блокпост превращался в подземную стену с не заложенными еще бойницами, сужающимся проходом над рельсами и не замурованной пока аркой туннельного свода.

* * *

– По одному заходим. Быстро-быстро! – Стоявший перед стеной невысокий горбоносый брюнет с автоматом указал стволом на проход.

Сельмашевские беженцы протискивались на территорию Диаспоры.

– Повезло вам, – хмыкнул брюнет. – Еще бы немного – и замуровали вход. В туннеле кто-нибудь остался?

– Нет, – буркнул Илья, замыкавший шеренгу. – Только муранча.

Он тоже вошел в узкую щель.

За ним потянулись охранники и каменщики, работавшие снаружи.

– Закладывай! – приказал брюнет.

«Диаспорские хоть по-человечески поступили, – подумал Илья, – не оставили подыхать снаружи».

Впрочем, благородству хозяев станции вскоре нашлось вполне рациональное объяснение. Не успели новоприбывшие беженцы пройти и нескольких шагов по стройплощадке, как их взяли в оборот:

– А вы чего гуляете? За работу! Живее! Давайте помогайте!

Деловитые бригадиры хватали беженцев и тут же, с ходу, припрягали. Каждому находилось дело. Что ж, в такой ситуации рабочие руки лишними не бывают.

Диаспорские, надо отдать им должное, и сами пахали не разгибаясь, но большая часть подсобных рабочих все же оказалась из пришлых. Среди работников, по-стахановски вкалывающих на подземной стройке, Илья начал узнавать знакомые лица.

Вон сельмашевцы… И там. И там тоже. А вон орджоникидзевский мужик, разбивший автомат о прутья решетки. Рядом – бородач дядя Миша. Чуть поодаль – Бульба и патлатый парень.

Ого! А это никак Инженер собственной персоной. Закатив рукава, начальник Сельмаша месит раствор. Рожа недовольная, а что делать? Все работают… Важная стройка идет. Стройка, от которой зависит жизнь. Может быть, жизнь не одной станции, а всего метро.

Диаспорским каменщикам подавали кирпич обезоруженные автоматчики Инженера. Охрана была возложена на плечи хозяев. Но, похоже, они приглядывают не только за туннелем, но и за беженцами-работниками. Поторапливают вместе с бригадирами. Надсмотрщики, блин…

И сельмашевская дрезина с грузовой платформой тоже здесь! Видимо, спарка протиснулась, когда проход-проезд был еще достаточно широк для этого. Судя по всему, диаспорские реквизировали прибывший транспорт для своих нужд: с вагонетки разгружали кирпичи и мешки с цементом. Собственно, уже разгрузили…

– Эй, ты. – Диаспорский бригадир, пожилой армянин, руководивший разгрузкой, ткнул пальцем в Илью.

– И ты тоже. – Бригадир жестом подозвал Бульбу. – Сюда. Живо!

Так… похоже, к ним здесь уже относятся как к рабам. Ладно, не время сейчас ерепениться. Они всего лишь чужаки, покинувшие свою станцию, а пропуск через диаспорскую территорию нужно отрабатывать. Справедливо… Илья подошел. Бульба – тоже.

– Становитесь на рычаги, – кивнул бригадир на дрезину. – Езжайте на Карла Маркса. Там должны стройматериалы приготовить. Поможете загрузить и сразу сюда. Ашот!

К бригадиру подскочил давешний горбоносый брюнет с автоматом, пропускавший за стену сельмашевских беженцев.

Бригадир, махнув рукой на Илью и Бульбу, что-то сказал автоматчику по-своему. Наверное, просил приглядеть.

Ашот кивнул, вскочил в пыльную вагонетку. Устроился поудобнее, положив автомат на колени. Ну, вот и конвой и охрана в одном лице…

Илья и Бульба, качая рычаги, покатили дрезину, постепенно разгоняя сцепку.

Ашот вытащил из кармана и включил фонарик, освещая не столько дорогу впереди, сколько бесплатную рабсилу на дрезине.

– Раствор заканчивается! – донесся сзади, со стройки, чей-то встревоженный голос. – Кирпича нет!

– Ну-ка быстрее! – поторопил Ашот.

– А ты не нукай! – недовольно пробурчал Бульба, налегая на рычаги. – Не запряг еще.

Хотя, если подумать, было близко к тому.

* * *

Разогнавшаяся дрезина пронеслась по опустевшей Шолоховской. В свете фонаря промелькнула местами побитая и осыпавшаяся мозаичная плитка, изображавшая лубочные картинки из казачьей жизни. Хата, палисад, Дон, станица, степь. Лихой чубастый казак на вороном коне. Чернобровая казачка с коромыслом… Шолоховские мотивы, что тут сказать…

Дрезина влетела в следующий туннель, ведущий на Карла Маркса.

Когда-то над этой частью города располагался армянский район. А еще раньше – старый город-сосед Ростова Нахичевань-на-Дону. Потому, вероятно, именно этот отрезок метро и облюбовала армянская община, к которой позднее примкнули и представители других землячеств.

Разноязыкие группки, стянувшиеся сюда со всего метро, сумели как-то договориться. Национальные общины смогли ужиться мирно. В итоге на двух станциях – Проспект Шолохова и Площадь Карла Маркса – образовался диковинный союз, получивший впоследствии название Диаспора.

Диаспора жила, и притом жила богато, за счет торговли. Практически вся ее территория представляла из себя сплошной базар, где на продажу выставлялись самые разные товары: от продуктов и жизненно необходимых в хозяйстве вещей до бесполезных, в общем-то, но довольно любопытных диковинок, доставляемых сталкерами с поверхности.

Прилавки, ролеты, разномастные павильончики и необорудованные торговые места стояли вперемежку с жилыми палатками, фанерными, дощатыми халупами на несколько семей и основательными фамильными гнездами, обложенными кирпичом. Непосвященному человеку трудно было разобрать, какие строения предназначались для жизни, а какие – для торговли: слишком тесно переплеталось на диаспорской территории и то, и другое.

Базарно-жилые ряды занимали не только обе станции, но и тянулись по туннелям, вплотную подступая к рельсам, так что при необходимости нужную покупку можно было совершить, не выходя из дрезины.

На диаспорские базары наведывалась вся красная ветка. Сталкеры с дальних западных станций тоже были здесь нередкими гостями. Даже «синие» иногда появлялись – те из них, кто мог себе это позволить. Не зря по метро ходила поговорка: «Если что-то нельзя купить в Диаспоре, значит, это нельзя купить нигде».

Честно говоря, Илья никогда не понимал, как можно постоянно жить на круглосуточно работающем рынке, в почти неумолкающем шуме и гомоне. Но время от времени посещать диаспорские базары было даже приятно. Особенно если в карманах позвякивали патроны или имелась другая ликвидная «мелочь». Ощущение праздника и ярмарочной суеты помогало хотя бы на время позабыть о крысином существовании свергнутого царя природы. И это, пожалуй, было главное, за чем метрожители шли сюда пешком и ехали на дрезинах. Ну а покупки… Покупки – это уже дело десятое. Хотя, конечно, тоже важное.

Впрочем, так было раньше. Сейчас все выглядело по-другому. Безлюдье, пустота, тишина. Темнота…

Электрический свет на станции и в туннелях погас. Не горели костры на специально отведенных для этого огороженных местах. Не мерцали забранные разноцветными стеклышками безопасные подсвечники и светильники, которые разрешено было использовать на торговых точках.

Единственным источником света был фонарик Ашота, выхватывавший из мрака отдельные части безрадостной картины.

Товарное изобилие, от которого прежде разбегались глаза, куда-то бесследно исчезло. Вместе с товаром пропали и люди. Среди поваленных прилавков и порушенных построек не наблюдалось никаких признаков жизни. Не сновали торговцы с тюками и коробами, не толпились в узких проходах покупатели и зеваки, не шныряли карманники. Не слышались голоса зазывал, не было азартной торговли и горящих глаз.

Такими диаспорские базары Илья еще не видел.

– Ишь, нас заставляют работать, а своих всех уже эвакуировали, – не прекращая качать рычаги дрезины, сердито процедил Бульба.

«Ну, положим, не всех», – мысленно возразил ему Илья. Диаспорских тоже немало у стены осталось. К тому же к работам из беженцев были привлечены только крепкие и здоровые мужчины. Обременять трудовой повинностью женщин и детей Диаспора не стала.

– И манатки свои унесли! – тихонько возмущался Бульба, зыркая по сторонам.

Унесли… Но это свидетельствовало лишь об организованности и предусмотрительности диаспорских. В самом деле, оказаться на чужой станции с пустыми руками – не самая радостная перспектива. А товар диаспорских – это все-таки не станки и железки сельмашевцев. Такой товар можно упаковывать и забрать с собой. Хотя бы часть товара. Самую ценную часть. Ту, на которую можно купить себе еду, кров. Жизнь.

А остальное – попрятать до лучших времен на станционных и туннельных складах.

– Сейчас, наверное, на Карла Маркса настоящее столпотворение, – снова попытался завязать разговор Бульба. На этот раз – громче и обращаясь уже не только к Илье, но и к конвоиру-охраннику. – Если столько народу разом туда ломанулось, а?

Не дождавшись ни от кого ответа, Бульба замолчал и обиженно засопел.

Охранник в вагонетке тоже притих. Только поворачивал фонарь вправо-влево, осматривая царящее вокруг запустение. Видимо, созерцание некогда шумных родных базаров действовало на Ашота угнетающе.

Тишину нарушали лишь поскрипывание рычагов и стук колес. По безлюдному туннелю разносилось эхо катящейся дрезины.

Илья прикрыл глаза. Монотонная физическая нагрузка, однообразное движение тела и размеренное покачивание скрипучего рычага дрезины вводили его в состояние, близкое к трансу. Илья вспоминал, как было здесь когда-то…

Вспоминалось хорошо. Ярко, четко.

* * *

Они стояли на краю платформы. Втроем.

Илья, Оленька и Сергейка…

Впереди был шумный туннель, освещенный множеством огоньков, пробивавшихся из-за разноцветных стекол. Такие веселые, праздничные светильники – красные, желтые, зеленые и синие – манили к прилавкам со всякими всякостями. Улыбчивые торговцы и торговки зазывали покупателей.

Шум, гам, возня, суета… Людей было много. Даже колея была занята. Впрочем, дрезины по диаспорской территории всегда ездили медленно.

– Ну что, прогуляемся от Шолохова до Карла Маркса? – предложил Илья. – Потом поймаем дрезину и махнем домой.

– Давай, – с радостью согласилась Оленька. Против прогулок по диаспорской ярмарке она никогда не возражала.

– «Шолахва», «Каламакса», «Шолахва», «Каламакса». – Переиначив названия станций на свой лад, Сергейка наморщил лоб. – Мам, пап, а что такое «шолахва» и «каламакса»?

– Не что, а кто, – улыбнулась Оленька. – Люди такие были. Михаил Шолохов и Карл Маркс.

– Карл Макс. – Сергейка, до глубины души пораженный неожиданным открытием, открыл рот. – Один человек и два имени. Он мутант? С двумя головами? А как его фамилия?

– Не Макс, а Маркс, – терпеливо объяснила Оленька. Все-таки иногда, чтобы отвечать на вопросы любопытного Сергейки, требовалось недюжинное терпение. – Маркс – это и есть фамилия.

– Странная фамилия.

– Немецкая, кажется. – Оленька задумалась. – Или еврейская. Точно не помню.

– А немецы и евреи это кто? Не мутанты?

– Нет. Люди. И не «немецы» надо говорить, а «немцы».

– А с какой они станции?

Илья тихонько вздохнул. Ребенок, весь мир которого ограничивался туннелями метро, и не мог, наверное, задавать иных вопросов.

– Издалека, – уклончиво ответила Оленька.

– А эти Шолохов и Мак… Маркс – они вообще кто? – не унимался Сергейка. – Сталкеры? Торговцы?

Оленька растерянно взглянула на Илью. Пришлось взять разъяснительную работу на себя.

– Нет, Сергейка, – начал он. – Шолохов – писатель.

– Кто-кто?

– Ну, человек, который пишет книжки.

– Это что, работа такая?

– Можно сказать и так. Была такая работа.

– Я люблю книжки, – мечтательно улыбнулся Сергейка. – Только с картинками которые.

Ну конечно. Сейчас яркие картинки в добытых сталкерами потрепанных книжечках заменяют детям и телевизор, и компьютер, и прогулки во дворе.

– Я сам рисую книжку, пап, – признался сын. – Про метро книжку. Только у меня тетрадка закончилась.

Сергейка повернулся к Оленьке:

– Мам, купим какую-нибудь книжку и тетрадку?

Оленька бросила быстрый взгляд на Илью. «Хватит?» – спрашивали ее глаза. Илья кивнул. В карманах лежала пара десятков патронов – универсальной валюты метро. Этого должно было хватить на кучу книжек и тетрадок.

– Ну ма-а-ам? Ну пожа-а-алуйста… Купим, а?

– Если увидим – купим, – пообещала Оленька.

Вполне удовлетворенный ответом матери, Сергейка снова повернулся к отцу:

– Пап, а Маркс?

– Что? – не понял Илья.

– Ну, Маркс кем работал? Шолохов – писатель, а Маркс?

– Он м-м-м… – Илья задумался. Как бы объяснить ребенку то, чего и сам не до конца понимаешь. – Ну, тоже вроде как писатель. Помимо всего прочего… Много написал.

– А они хорошие писатели?

– Ну-у… смотря кто. И кому как.

– А у них книжки с картинками?

– У Маркса – вряд ли.

– А кто больше написал – Шолохов или Маркс?

– Думаю, Маркс.

– Наверное, у них на станции бумаги было больше, да?

Илья покачал головой:

– Маркс не на станции жил.

– А Шолохов?

– И Шолохов тоже.

– А где тогда? В туннелях, что ли? Там же со светом плохо. Как там писать?

– Нет, не в туннеле. Они вообще не в метро жили.

– Не в метро?! – сделал большие глаза Сергейка. – На поверхности? Так значит, они все-таки мутанты? Станции назвали в честь мутантов?

– Да нет же, Сергейка! Это давно было. До Войны. Нашего метро тогда еще не построили.

– А-а-а. – На лице сына отразилось понимание. – Они в древности жили, да?

Илья невесело улыбнулся.

– Да, в древности.

Можно сказать и так. В другом мире, в другой эпохе, в другом эоне.

– А еще кто тогда жил?

– Ну… – Илья задумался. – Станцию перед нашим Аэропортом помнишь?

– Это где пьяные дяди и голые тети?

Илья и Оленька переглянулись. Даже транзитом проезжая мимо орджоникидзевских притонов, не всегда удавалось уберечь сына от неприглядных картин.

– Ор-жи-ки-ни-дзе, – с трудом выговорил Сергейка. Это слово всегда давалось ему нелегко.

– Орджоникидзе, – поправил Илья. – Был такой Григорий Орджоникидзе. Он же Серго Орджоникидзе…

– Так это тоже человек?! – смешно вытаращился Сергейка. – И опять с двумя именами!

– Человек, человек, – заверил Илья. – Обычный человек. И имя у него одно. Серго – это партийная кличка. Ну… прозвище, в общем.

– Ор-жи… Ор-джо… – снова попробовал выговорить трудную фамилию сын. Но пока отказался от этой попытки.

– Человек, – задумчиво пробормотал он. – А я-то думал…

Что именно думал сын, осталось тайной. Сергейка быстро переключился на другое:

– Пап, а Сельмаш – это еще один дядя из древности?

– Нет, Сергейка, Сельмаш – это не человек.

– Мутант?

Илья вздохнул. Ничего удивительного в том, что Сергейка так зациклился на мутантах. То, чего больше всего боятся дети, у них обычно на языке.

– Завод такой был, – объяснил Илья. – «Ростсельмаш» назывался. Сельскохозяйственные машины производил. Сначала…

– А что такое сельское хозяйство?

– Это когда люди выращивают себе еду, а потом собирают урожай.

– Понятно-понятно, большие короба для грибов? Это – сельское хозяйство, да?

– И это тоже, – невесело вздохнул Илья. – В некотором роде.

– А кто еще в древности жил? – Видимо, обнаружившаяся связь между седой, с точки зрения Сергейки, стариной и станциями метро всерьез его захватила.

– За Карла Маркса и Театральной есть станция Ворошиловская и Буденновская. Климент Ворошилов и Семен Буденный тоже оттуда… м-м-м… из «древности».

Сергейка погрузился в раздумья. Вероятно, старался заново осмыслить привычные, давно въевшиеся в сознание названия станций и сопоставить их с конкретными людьми, которые, наверное, представлялись ребенку никак не меньше, чем титанами прошлого.

– Ор-джо-ни-ки-дзе, Во-ро-ши-лов, Бу-ден-ный – сосредоточившись и тщательно проговаривая каждый слог, произнес Сергейка. – Они все тоже писатели?

– Нет, они не писатели.

– Но они жили до метро и до Войны?

– И жили, и умерли, – кивнул Илья. – И они, и Маркс, и Шолохов.

Сергейка снова ненадолго задумался.

– Но раз они умерли до появления метро, значит, ничего для нашего метро сделать не могли? – немного разочарованно сказал он.

– Ничего.

– Они даже написать о метро не могли.

– И не писали.

– Зачем же тогда называть станции их именами?

Илья в очередной раз подивился по-детски незамысловатой мудрости и непосредственной проницательности сына.

– Честно говоря, не знаю. Просто привыкли люди, и все. Сначала их именами называли улицы, проспекты, площади, поселки и районы. Ну а потом по привычке уже – станции.

– Мам! Пап! – Сергейка вдруг дернулся в сторону, к освещенному подвесным диодным фонариком прилавку. – Там книжки продают!

Сергейка первым подбежал к торговцу и, видимо, решил блеснуть только что приобретенными знаниями.

– Книжка Карла Маркса с картинками есть? – услышал Илья задорный голос сына.

И – немного разочарованный:

– А Шолохова?

И – совсем уж грустный:

– Ну, хоть что-нибудь с картинками?

* * *

Под колесом что-то звякнуло. Разогнавшуюся дрезину сильно тряхнуло и сбросило с колеи. Илью и Бульбу вышвырнуло на щебенку. Ашоту удалось удержаться в вагонетке. Впрочем, судя по сдавленной ругани, его тоже крепко приложило.

Фонарик Ашота погас. Разбился…

Илья вытряхнул из кармана осколки своего «жучка». Ох, не повезло же им. Совсем без света остались.

– Какого хрена! – простонал из темноты Бульба.

Илья вслепую нашарил рельсы. Ага, вот в чем дело. На путях лежала железная стойка от перевернутого прилавка. На нее-то они и налетели в темноте. Не надо было Ашоту по сторонам фонариком крутить. Дорогу надо было освещать.

Конвоир уже выскочил из вагонетки. И тоже зашерудился возле дрезины.

– Сошла, зараза, – прорычал он сквозь зубы. – С рельсов сошла!

– Втроем поставим? – спросил Илья.

– Да поставить-то, может, и поставим, – вздохнул Бульба. – Но повозиться придется.

Действительно, на то, чтобы в кромешном мраке при помощи рычага, в качестве которого была использована злополучная стойка, и трехэтажного мата поставить дрезину на рельсы, пришлось потратить немало времени. А когда транспортная проблема была, наконец, решена, появилась новая.

– Слышишь? – вдруг тревожно шепнула из мрака Оленька.

– Что? – насторожился Илья.

– Папа, ты слышишь?

А это уже Сергейка.

– Что я должен услышать?

– Ты чего там бормочешь, Колдун? – затесался в разговор голос Бульбы.

Илья не ответил.

– Слушай-слушай, вот сейчас! – снова заговорила Оленька. – Тихо…

– Эй, Колдун!

– Тихо! – велел Илья.

И в туннеле стало тихо. Тихо, да не совсем.

Ухо уловило эхо беспорядочной стрельбы. Расстояние определить было невозможно: отзвуки выстрелов разносятся по замкнутому пространству далеко и в каждом туннеле звучат по-разному. Но было ясно: стреляли отчаянно, не жалея патронов. Пару раз из непрерывной гулкой канонады выделилось уханье ручных гранат.

Это значит, что муранча уже взломала внутренние перегородки Сельмаша и подошла к Шолоховскому блокпосту совсем близко. А еще это означало, что замуровать опасный туннель диаспорские каменщики уже не успеют.

– Что это? – Голос Ашота был тихим и сдавленным.

– Муранча, – дал Илья единственно верный ответ.

– Беги, Илюша! – Оленька чуть не взвизгнула из темноты.

– Папа, уезжай! – захныкал где-то рядом Сергейка.

Им было страшно. Возможно, им было даже страшнее, чем ему самому. И это неудивительно. Они – там, где он. И спасти сейчас их он может, только спасая себя.

– На дрезину, быстро! – велел Илья. – Бульба, отцепляй вагонетку – так легче будет. И – сваливаем.

На дрезине еще была возможность спастись. У них у всех. Если снова под колеса ничего не попадется.

На этот раз Ашот, забросив автомат за спину, помогал им качать рычаги.

Пальба за спиной начинала захлебываться.

«Патроны кончаются, – подумал Илья. – Или стрелки».

Глава 9. Театральная

Им повезло. Больше на рельсах не лежало ничего, что могло остановить мчавшуюся сквозь мрак дрезину.

На полной скорости они влетели на Карла Маркса. Здесь догорало несколько костров, отбрасывавших багровые блики на выложенные плиткой стены. И – никакого столпотворения, предсказанного Бульбой. Вопреки ожиданиям, эта станция, как и Шолоховская, оказалась пустой.

У края платформы Илья увидел сложенные аккуратными стопочками кирпичи, декоративный камень, толстую плитку и целые бетонные блоки, отбитые от стен. Рядом лежало два мешка цемента. Все было подготовлено для быстрой загрузки. Подготовлено и… брошено.

Илья, Бульба и Ашот вертели головами.

Нет. Никого. Нигде.

И еще бросалась в глаза одна странность: изрядно прореженные базарные ряды. Вместе с людьми куда-то исчезла часть торгового оборудования.

«Неужели марксовские даже прилавки унесли вместе с товаром?» – поразился Илья. Впрочем, гадать на эту тему было некогда.

Дрезина нырнула в темноту следующего туннеля. В прощальном отблеске костра Илья успел заметить, что и здесь торговые ряды разобраны. На последнем перегоне диаспорской территории было необычайно просторно.

Мрак в этот раз отступил, так и не сгустившись по-настоящему. Впереди горел свет и угадывалась какая-то возня. А когда дрезина подъехала ближе, из темноты проступили смутные очертания широкой и высокой – чуть ли не до самого потолка – баррикады, наваленной вокруг и поверх западного пограничного блокпоста Диаспоры. Стало ясно, куда подевались прилавки из туннеля и со станции…

Диаспорские и здесь времени даром не теряли. Если бы стена, возводимая на восточной границе, остановила муранчу, разобрать баррикаду – не проблема. А если нет, то груда прилавков посреди туннеля хоть ненадолго, но задержит тварей. Вероятно, так считали те, кто ее соорудил.

Увы, вовремя сельмашевский туннель замуровать не удалось. Муранча наверняка уже прорвалась через незавершенную стену. А на баррикаду мог надеяться лишь тот, кто не видел муранчу своими глазами. Илья ее видел. Он знал, что в лучшем случае возведенный в туннеле завал сдержит мутантов лишь настолько, насколько хватит патронов у защитников баррикады. Это все-таки не каменная стена и даже не сельмашевская решетка. Гигантские муравьи перелезут через нее на раз-два. Или перелетят на раз.

Дрезина проехала мимо костров, горевших по обе стороны колеи. Судя по всему, огни перед завалом были разведены для того, чтобы как можно раньше увидеть опасность.

Илья, Бульба и Ашот перестали качать рычаги. Дрезина прокатилась по инерции еще пару десятков метров. Врезалась в завал. Остановилась…

* * *

– Сюда! Поднимайтесь сюда! Скорее! – прокричали им сверху.

По глазам резанули лучи фонариков. Илья попытался вскарабкаться на баррикаду. Наваленные друг на друга широкие дощатые прилавки ходили ходуном. Ноги скользили и проваливались. Рукам не удавалось нащупать надежной опоры. В пальцы вонзались занозы. Торчавшие палки норовили проткнуть живот и выколоть глаза.

Рядом матерились спутники Ильи. Особенно разорялся Ашот, подниматься которому мешал автомат. Однако оружие свое он бросать не собирался.

С ходу взять штурмом баррикаду оказалось непросто. Человек – не многоногая муранча. Он по таким препятствиям лазить не обучен.

– Держите! – Сверху им спустили грубо и, похоже, наспех сколоченную лестницу.

Дело пошло лучше. Цепляясь за перекладины, Илья, Бульба и Ашот быстро забрались на вершину баррикады. Здесь уже приходилось лезть на карачках и пригибать голову, чтобы не удариться о туннельные своды.

Чьи-то руки подхватили их и втащили на противоположную сторону завала.

– Что там? – спросил кто-то.

Голос – негромкий, простуженный, с хрипотцой. В контрастном месиве густой тьмы и ярких фонарных лучей говорившего трудно было разглядеть.

– Что? Что? Что? – звучали отовсюду встревоженные голоса.

– Муранча, – буркнул Илья.

Как будто мог быть другой ответ.

– Уже?

– Так быстро?

– Точно?

– Да, – еще один короткий ответ на все три вопроса.

– Стенка держится? – спросил хриплоголосый, чьего лицо по-прежнему не удавалось рассмотреть.

– Держалась. – На этот раз заговорил Бульба. – Когда мы были в туннеле между Шолоховской и Маркса – там еще стреляли. Сейчас – не знаю.

– Ладно. – К ним, похоже, утратили интерес. – Люди уходят на Театральную. Идите за ними. Догоняйте.

– А меня автомат! – возмутился Ашот. – Я остаюсь.

– От твоего автомата толку не будет, – осадил его хриплоголосый.

– Почему это?! – вспылил Ашот.

– Потому что здесь от муранчи отстреливаться никто не станет.

Вот как? Очень интересно!

– А зачем вы тогда вообще навалили баррикаду? – поинтересовался Илья. – Сама по себе она муранчу не остановит.

– Значит, задержит, – ответили ему.

– И надолго? – невесело усмехнулся Илья.

– С этим, – луч фонарика скользнул куда-то вправо и уткнулся в гладкие бока двух объемных канистр, – надолго.

– Там что? – оживился Бульба.

– Бензин, – ответил обладатель хриплого голоса. – А вся баррикада – из дерева. Дерево хорошее, сухое. Вспыхнет как порох.

Ах, вот в чем дело! Вот на что расчет. Ну, тогда да, тогда конечно. Вряд ли мутанты полезут в огонь. А наваленная до потолка баррикада будет гореть до-о-олго.

«Чири-хи-чири-хи. Чири-хи-чири-хи…»

Илья вздрогнул. Послышалось? Нет. В самом деле, со стороны Карла Маркса эхо донесло знакомые звуки.

– Чири-хи-чири-хи. – Муранчиный стрекот приближался. А значит, приближалась и она сама.

Кажется, обоняние уже улавливает резкий запах тварей.

– Вижу движение! – крикнул кто-то.

В самом деле, темнота оживала. Отдельные – пока еще единичные – большие смутные и неясные тени, огибая дальние костры, скользили по стенам и сводам. Муранча не любила огонь. Это обнадеживало: план с заградительным огненным валом мог сработать.

Если успеть сделать то, что нужно. И если сделать все правильно.

– Всем покинуть баррикаду! – скомандовал хриплоголосый.

Он, судя по всему, был здесь главным. И он оставался наверху один.

Люди спешно спускались, почти скатывались вниз, рискуя переломать кости.

Илья тоже спустился. Повезло – не поломался. Впереди, быстро удаляясь, плясали лучи фонарей. На баррикаде тоже светил одинокий фонарик. Тот, кто остался там, готовил завал к поджогу. Послышался стук канистр и бульканье. Остро запахло бензином.

А пары бензина в замкнутом пространстве – это же…

Илья бросился прочь от баррикады. Зловещий стрекот раздавался уже где-то у самого ее подножия. Оползали и обрушивались под тяжестью карабкающейся вверх муранчи сваленные в беспорядке прилавки.

Некоторые твари подпрыгивали и – рух-рух-рух-рух! – шумно молотя по воздуху крыльями, взлетали наверх.

– Чири-хи-чири-хи, – доносилось со сводов туннеля: мутанты штурмовали возникшую у них на пути преграду и так – ногами вверх – тоже.

Проклятие! Не успеет ведь уже невидимый поджигатель. Ни спуститься не успеет, ни протянуть бензиновую дорожку на безопасное расстояние, ни запалить ее.

Илья остановился. Оглянулся. Он увидел, как было. И увидел, и услышал. Тот, кто остался на баррикаде, все-таки успел. Не все, но самое важное. Не думая уже о собственном спасении, он чиркнул зажигалкой. Прямо там, на завале.

Канистры взорвались. На вершине баррикады взбух огненный гриб. Взбух, растекся по сводам, расплющивая о бетонную арку свою клубящуюся шляпку. Обрушился вниз.

Жидкое пламя заструилось по сухому дереву.

Илья ощутил волну горячего воздуха, накатившую с баррикады. А потом…

На краткий миг в огне возникла размахивающая руками человеческая фигурка. С вершины вспыхнувшего завала донесся истошный вопль. Так кричат только сгорающие заживо. Голос больше не хрипел – он звенел, тонко и пронзительно.

Потом крик резко оборвался. Фигурка упала. Растворилась в разгорающемся пламени. Но как оказалось, человек на баррикаде был уже не один.

От пылающей груды отделилось огненное пятно и, разбрасывая искры, заметалось по туннелю безумным гигантским светляком. А вон еще одно. И еще, и еще. Несколько тварей успели-таки влезть на завал. Но спастись от огня они не смогли.

По движущимся огненным мишеням ударили короткие автоматные очереди. Горящая муранча посыпалась вниз, словно срубленные головки факелов.

Новые твари в огонь не лезли. Стена пламени сделала то, с чем не справилась недостроенная каменная стена: огромный быстро разгорающийся костер надежно отсекал мутантов от людей. И происходило это потому, что кто-то не побоялся одним движением пальца воздвигнуть огненную стену и стать ее частью. Кто-то сгорел заживо, подарив другим шанс на спасение. Пусть крохотный, но все-таки шанс.

Да, возможно, у него, этого самого кого-то, просто не оставалось выбора. Возможно, забравшаяся на завал муранча уже начинала его жрать, когда он чиркнул зажигалкой. Возможно, смерть от огня показалась ему предпочтительной. Все так, все возможно. Однако это ничуть не умаляло того, что имело место.

Именно так должен был поступить в свое время и Сапер: взорваться сам, взорвать жабоголовых и завалить депошный туннель. Но Сапер так поступить не смог. А кто-то другой – сумел. Кто?

Было обидно: Илья разговаривал с этим человеком, но не узнал его имени и даже не разглядел лица. В памяти остался только негромкий, с легкой хрипотцой голос.

* * *

Воздушный поток шел с Театральной на Карла Маркса. Устроено ли это было специально, или им просто повезло, Илья не знал, но возникшая в туннеле тяга оказалась союзником, а не врагом. Пламя разгорающейся баррикады клонилось в сторону муранчи. Там выгорал кислород, и туда же уносило дым. У людей, уходивших по туннелю в другую сторону, появилась надежда: может быть, муранчу, которую не удалось остановить, удастся выкурить? Хотя бы на время?..

Илья давно потерял из виду Бульбу и Ашота и, в общем-то, не имел ни малейшего желания их разыскивать. Он машинально переступал ногами и двигался вместе со всеми. Задержавшийся у баррикады арьергард догонял растянувшуюся колонну диаспорских беженцев.

Людей в туннеле становилось все больше. Всюду горели фонари и огоньки светильников. Многие беженцы тащили с собой тюки, рюкзаки, баулы и сумки. Мужчины шли молча, сосредоточенно, с хмурыми лицами. Женщины всхлипывали и причитали вполголоса. Дети кричали и плакали. Дрезин видно не было – они наверняка укатили первыми.

Илья хотел поговорить с Оленькой и Сергейкой, но вокруг было слишком людно, светло и шумно. Оленька и Сергейка не любили свет и шум.

Сколько времени они шли? Наверное, не очень долго. Все-таки перегоны между станциями в ростовском метро не очень большие.

Людской поток вынес Илью на следующую станцию.

Театральная… Вот где творилось то самое столпотворение, которое предрекал Бульба. Теснота была просто жуткой. Впрочем, и неудивительно. Как-никак здесь собрались люди с четырех станций: с Сельмаша, с плотно заселенных диаспорских Шолохова и Карла Маркса и с самой «Театралки».

«Плюс несколько счастливчиков, прорвавшихся с Орджоникидзе», – вспомнил Илья. Впрочем, эту каплю можно было не считать.

Живая река вяло вливалась на Театральную, вязла и останавливала течение. Отовсюду неслись крики, отраженные эхом от сводов станции и многократно приумноженные. Впереди стеной стояла плотная толпа беженцев. Многие в панике пытались пробиться к следующему туннелю – на Ворошиловскую. На входе в спасительный туннель возникла давка и вспыхнула драка. Кто-то тонко и истерично визжал, чей-то зычный басовитый голос крыл все и вся трехэтажным матом.

Илья, ошарашенный таким количеством народа и наполнявшим станцию гулом голосов, растерялся и едва не был размазан толпой о край платформы. Изловчившись, он все же сумел вынырнуть из людской реки. По чьим-то плечам и головам выбрался на берег-платформу. Огляделся. Ужаснулся.

Изменилось… Как же все изменилось! Установленные на эскалаторах дощатые подмостки были разрушены, занавес – сорван, самодельные зеркальные светильники рампы – разбиты. Нехитрый реквизит и декорации – разбросаны и растоптаны. Лавочки и тесно составленные рядки стульев, занимавшие прежде пространство перед эскалаторами и представлявшие собой зрительный зал, валялись по всей станции.

Сейчас было не до представлений. Обезумевшая от ужаса толпа смела все. Только остатки сценического оборудования еще торчали возле гермоворот и болтались под украшенными барельефами сводами. Свет фонарей иногда вырывал из темноты огромные гипсовые театральные маски. Давно уже не белые, закопченные, побитые и потрескавшиеся, они смотрели сверху пустыми глазницами, скалились и печалились беззубыми ртами.

«Театралка» всегда считалась особенной станцией. Она располагалась аккурат под Театральной площадью и местной «достопримечательностью» – трактороподобным зданием ростовского академического театра. Кроме того, неподалеку от театра-трактора находился еще и «рояль» – музыкальный театр, внешне напоминавший белый концертный инструмент с поднятой крышкой. До Войны напоминавший, разумеется.

Неудивительно, что во время «Ч» Театральная стала приютом для артистов и заядлых театралов, которые успели спуститься в метро прямо с премьеры. Собственно, это обстоятельство и определило дальнейшую судьбу станции. Когда прошел первый шок и пришлось как-то приспосабливаться к жизни в новых условиях, профессия лицедея вдруг оказалась весьма востребованной. На «Театралке» появилась профессиональная труппа. Местные сталкеры из подручных материалов оборудовали подобие сцены и зрительного зала. Был дан первый спектакль. Сначала – из чистого энтузиазма и любви к искусству. Потом дело было поставлено на коммерческие рельсы.

Со всей красной ветки на Театральную потянулись ценители прекрасного и просто зрители, желавшие хоть ненадолго перенестись из опостылевшей действительности в другой мир и испытать хотя бы иллюзию возвращения в благополучное прошлое. За такую возможность жители метро готовы были платить, и притом платить весьма щедро.

«Театралка» не бедствовала. Режиссеры и актеры старались. Не прекращались аншлаги. Успех был немыслимый для довоенных времен. Что, впрочем, вполне объяснимо: аудиторию больше не приходилось отбивать у кинозалов, телевидения и Интернета. На ура шла и классика, и современные пьесы. Насколько знал Илья, случился только один провал, когда театралы попытались поставить спектакль о новой жизни в метро. Этого публика не поняла и не приняла: метро и так всем хватало по горло. В общем, метрореализм не прошел, и больше в этой области постановщики не экспериментировали. Основной упор в репертуаре с тех пор делался на легкие комедии: за них зрители платили охотнее всего.

Илья улыбнулся. Снова в голову лезли воспоминания. Воспоминания о том, как было раньше.

* * *

Кажется, в тот раз они сидели в восьмом… нет, все-таки в девятом ряду. Сергейке пришлось подложить на стул пару накрытых подушкой брусочков – чтобы было лучше видно.

Сергейка весь аж извелся. Он ерзал от возбуждения и нетерпения, сбивая ненадежное сиденье, вертел головой и все спрашивал и спрашивал:

– Когда, пап? Когда, мам? Когда начнется?

– Тихо, сынуля, тихо, – шептала Оленька, ласково его поглаживая. – Скоро уже, скоро…

– А как скоро?

– Очень скоро. Ты главное, не шуми, Сергейка, ладно? Веди себя прилично. Мы же в театре.

Да, для них это был театр. Самый настоящий.

Прозвучал третий звонок. На Театральной все было устроено таким образом, чтобы публика именно так себя и чувствовала.

Как в театре…

Свет на станции медленно гас. Костры были потушены заблаговременно, и теперь хозяева-театралы выключали фонари и накрывали колпаками факелы. Даже «буфет» – небольшой прилавочек с нехитрой снедью, расположенный неподалеку от плотных рядов скамеек и стульев, – до антракта растворился в темноте.

Остались гореть только зеркальные диодные светильники самодельной рампы и живой огонь в двух железных бочках, выставленных на безопасном удалении от сцены. Бочки были прикрыты со стороны зрителей жестяными листами и освещали лишь тяжелый бархатный занавес. Огонь не только дополнял дорогое электрическое освещение, но и создавал особую непередаваемую атмосферу.

Бархат кулис сверкал таинственными блестками. Под негромкое поскрипывание и покашливание зрительный зал погружался в уютный полумрак. А вместе с ним и вся станция тонула в тишине и темноте. Совсем-совсем не страшной, не такой, как в туннелях.

Недоделанные дела оставлялись на потом. Недоговоренные беседы затихали. Театралы подтягивались со всех сторон и бесшумными тенями, не мешая и не отвлекая, обступали зрителей. Вокруг зала, устроенного для пришлой публики, словно появлялись живые колышущиеся стены. Кто-то из обитателей станции усаживался прямо на пол. Кто-то смотрел стоя.

Когда начиналось представление, вся жизнь на Театральной замирала. Возможно, это создавало местным некоторые неудобства. Зато счастливчики, жившие здесь, могли каждый раз бесплатно смотреть спектакли. Да что там смотреть! Они ежедневно общались с кумирами и звездами, делили с ними кров и пищу, может быть, даже ссорились и ругались.

Хотя Илье казалось, что это все-таки не совсем правильно. Если ты не имеешь прямого отношения к искусству, с ним нужно соприкасаться вскользь и исключительно с парадного фасада, всячески избегая закулисной кухни. У него самого и у его семьи иначе и не получалось. Да и вообще Театральную они посещали нечасто: билеты здесь были недешевыми. Тем более волнующими оказывались ощущения перед, во время и после спектаклей.

Колыхнулся занавес. Зазвучали первые аплодисменты. Открывалась приподнятая и оборудованная на эскалаторах сцена. В расширяющемся проеме кулис показались декорации.

Однако Илья не смотрел на подмостки. Он любовался женой и сыном.

Оленька была одета в свое лучшее платье. Стройная, худенькая, она сидела неподвижно на обшарпанном расшатанном стуле, выпрямив спину и подняв голову. Благородная осанка, гордый профиль…

Оленька завороженно смотрела перед собой. На тонких бледных губах застыла нездешняя улыбка. Глаза блестели от радостного предвкушения чуда. Она была неотразима, непередаваемо прекрасна в тот момент была его Оленька!

И вся убогость, все тщетные потуги окружающего мира создать иллюзию красоты в плохо приспособленной для этого грязной, перенаселенной подземке отступали на задний план. А вот сама красота – никак не связанная с этим миром, безотносительная, истинная, настоящая – оставалась.

Сергейка тоже перестал ерзать на неудобном жестком сиденье. Разинув рот, он смотрел на сцену во всю ширину своих доверчивых детских глаз. Сергейка был готов принять и поверить всему, что ему покажут в этом месте, волшебнее которого мальчик, родившийся в метро, не видел и видеть не мог.

Откуда-то из-за раздвигающихся кулис полилась музыка. Да-да, на Театральной было и такое!

Зал замер.

Чудо начиналось…

* * *

Громыхнувшая где-то совсем рядом автоматная очередь оборвала нить воспоминаний и вернула Илью к реальности. Как будто после сладкого сна его бросили в прорубь.

Илья завертел головой. В чем дело? Ага, понятно…

Какие-то вооруженные люди пытались навести порядок на выходе со станции. Чтобы остановить свалку у Ворошиловского туннеля, им пришлось шмальнуть поверх голов из калаша. Пули разбили театральные маски на сводах, обсыпали толпу гипсовой крошкой и, судя по пронзительным воплям, кого-то задели рикошетом.

Однако стрельба и истошный крик раненого немного отрезвили беженцев. Давка и драка в туннеле прекратились. Автоматчики, спрыгнув с платформы, рассекали, направляли и более-менее организовывали беспорядочный людской поток. Живая река снова потекла через узкое русло туннеля, но на этот раз водоворотов и запруд не было. Люди начали покидать Театральную.

Толпа схлынула с платформы. Подхваченный ею Илья тоже вскоре оказался в туннеле. Противиться общему потоку не было ни сил, ни возможности. Оставалось только тупо идти дальше вместе со всеми. Скрестив руки и прижав локти к ребрам, Илья шел и толкался, толкался и шел.

Продвигались медленно, но все же продвигались. Снова темнота туннеля мешалась с нервными сполохами фонарей и слабыми огоньками светильников. Снова вокруг стоял гомон, крики и плач. Снова повсюду была давка и спертый воздух. И неизвестность впереди.

Копошащиеся вокруг люди пихались, топтались по ногам, что-то говорили и кричали в самое ухо. Опять черной волной нарастали раздражение и злость.

Илья с тоской вспоминал о покинутом Аэропорте. Как все-таки хорошо, спокойно и тихо было ему там. Только с Оленькой и Сергейкой.

А что будет здесь?

Сначала – Ворошиловская. За ней – Буденновская. Следующая станция красной ветки – Вокзальная – выходит на поверхность. А наверху – муранча. И значит, дальше пути нет. Остается только переход с Ворошиловской на синюю ветку. Но вряд ли «синие» будут рады «красным» беженцам.

Где-то вновь загремели выстрелы. Неужели мутанты уже преодолели огненную преграду и прорвались к Театральной? Нет, стреляли не сзади. Впереди стреляли, в «ворошиловском» туннеле.

Толпа заорала и взвыла. Подалась назад. Снова нарастала паника. Мечущийся свет фонариков вырывал из темноты перепуганные бледные и искаженные лица, раззявленные рты, выпученные глаза. Люди теряли человеческий облик. В темноте и неверном свете они становились похожими на жутких тварей, спустившихся с поверхности. Наткнувшись на какую-то неведомую преграду, беженцы пятились обратно к Театральной, которую совсем недавно спешили покинуть. Люди давили друг друга, валили с ног, топтали упавших…

Случилось то, что и должно было случиться во всеобщей панике и безумстве. И прозвучало то, что должно было прозвучать.

– Муранча! – завопил кто-то.

– Муранча! – тут же подхватили другие голоса. – Муранча! Муранча впереди!

Илья почувствовал, как подгибаются ноги, а из горла рвется безумный клокочущий хохот. Значит, муранча прорвалась и там? Значит, она идет навстречу? Значит, твари уже и спереди и сзади?

Но ведь тогда всем точно кранты! Всем им, забившимся в туннель, спасения уже не будет.

Дикий ор заполнял замкнутое пространство. А впереди все стреляли и стреляли…