Мастер
Владимир Бояринов: дорога к себе
Думая о переменах, мы не можем не вспомнить основателя издательства «Литературной Республики» Владимира Бояринова — поэта, который не только был готов к резким изменениям в своей биографии, но и умел обращать их во благ. Предлагаем проследить трансформацию Владимира Георгиевича от студента-технаря, «заочника» Литературного института им. А. М. Горького до признанного литератора, общественного деятеля, руководителя МГО СПР. Помогут в этом отзывы современников о его первой книге и произведениях периода творческого расцвета, воспоминания героя рубрики «Мастер» о своем первом рабочем дне. И, разумеется, стихотворения русского поэта Владимира Бояринова.
* * *
Трудно загадывать, как эту книгу — в чём-то озорную, звонкую, а в основе своей серьёзную, с глубинкой — примут там, за порогом издательства. Трудно потому, что мир-то впереди у неё какой — мир знатоков и любителей поэзии, мир взыскательного читателя. И вряд ли стоит опережать его мнение. Единственно, что даёт мне основание говорить о книге перед книгой, так это то, что я тоже читатель.
И вот говорю: эта поистине молодая книга написана не только профессионально, но и по любви — по любви к живому разговорному слову, по чувству жеста в слове и вообще — по отзывчивости ко всему тому, что окружает молодого поэта и просит слова.
В книге — наше время, время города и деревни, время больших свершений, время человека — деятельного, целеустремленного и, что тоже весьма немаловажно, — не лишенного чувства озорства и лирического склада.
Предисловие к книге В. Бояринова «Росстани». М.: «Современник», 1978 г.
С улицы
В 1974 году волею судеб меня перенесло из семипалатинских степей в столицу нашей родины. К этому времени я перешёл на второй курс заочного отделения Литературного института им. А. М. Горького. Из писательской среды я знал только одного живого поэта, руководителя семинара Егора Исаева, который ещё не был Героем труда и Ленинским лауреатом, но у меня даже мысли не возникало, чтобы обратиться к нему по поводу подходящей работы. Я просто собрался с духом и в один из ясных августовских дней вышел на поиск, как выходят в море или на охоту. На соседней улице располагалось издательство «Художественная литература». Когда решение принято — робость остаётся за дверью. Я переступил порог отдела кадров, где отставной полковник по фамилии Спок, щадя моё простодушие, сказал:
— Ты хоть понял, куда попал? Здесь работают жёны и дочки, — последние слова он произнёс врастяжку и многозначительно, воздевая указательный палец. — Они тебя съедят на десерт и очень быстро. А поезжай-ка ты на улицу Ярцевскую, — он написал адрес на квадратике бумаги, — там недавно открылось издательство «Современник». Если не возьмут — узнаешь хотя бы, где поэты свои первые книжки печатают.
И уже другой отдел кадров. Заведующая Галина Яковлевна ведёт меня в редакцию литератур народов РСФСР.
В маленьком, с позволения сказать, кабинете сидел крупный мужчина с вьющимися волосами и оленьими глазами.
— Юрий Поликарпович, вот вам кадр, поговорите с ним, — сказала заведующая и оставила нас наедине.
Мой работодатель был задумчив, если не мрачен. Он ведал в редакции литератур народов России поэзией.
Последовало несколько дежурных вопросов и односложных ответов.
— Кого любишь из современных поэтов? — вдруг спросил Кузнецов.
««Первый раз тебя вижу, а ты просишь в любви исповедаться, — мелькнуло в голове. — Не на того напал».
— Леонида Мартынова, — выпалил я.
— Старый маразматик, — сквозь зубы процедил Кузнецов. — Ещё кого?
— Игоря Шкляревского.
— Мелкота, — вконец разочаровался Кузнецов. И, давая понять, что разговор закончен, добавил: — Завтра принесёшь свои стихи.
Это теперь ясно, что неведомая сила вынесла меня прямиком на Юрия Поликарповича Кузнецова, у которого ещё не было знаменитых книг, но сам он совершенно чётко осознавал своё место в русской поэзии. И в каких бы дружеских отношениях мы порой ни находились впоследствии — язык не поворачивался назвать этого человека запанибратски по имени. Для меня он всегда был и остаётся Юрием Поликарповичем.
А тогда подумалось: «Ну и тип! Какие могут быть стихи! Да гори оно огнём!»
Однако на другой день я сидел в том же кабинете и с удивлением наблюдал, как терпеливо Кузнецов читает мою рукопись, раскладывая её на три стопки. Над одним из лирических откровений он хмыкнул: «Шла она, к другому прижималась, и уста скользили по устам».
Наконец он привстал, потёр руки, хлопнул ладонью по одной из стопок и объявил приговор, победно и разоблачительно глянув на меня:
— Это — Рубцов!
Хлопнул по второй:
— Это — твоё!
Третью он пренебрежительно и резко отодвинул от себя:
— А это отнеси в журнал «Юность».
Потом посмотрел на меня столь торжествующе, как будто положил на обе лопатки:
— Иди заполняй учётный лист.
* * *
Юрий Кузнецов создал свою державу, свой поэтический мир, прописал свои законы и каноны. Строжайше охраняя чистейшие родники русского языка, поэт возвёл храм на берегу народной памяти, где прозвучали и поныне звучат откровения, которые опередили время и предсказали надвигающийся хаос.
Слово о поэте
Казалось бы, невозможно пробудить лирические чувства в наше явно нелирическое время одними стихами. Но оказалось возможным. Наверное потому, что творческий настрой поэта определяется не только проблемами и коллизиями сегодняшнего дня, но и всей русской историей, русской природой, широтой и тайной русской души. Иначе говоря, любовью к Отечеству, не согнувшемуся под властью временщиков, не отдавшего чужеземцам свою самобытность, не предавшему свою историческую память.
Однажды прочитав стихи В. Г. Бояринова к ним хочется возвращаться, еще раз ощутить исходящую от них энергию и теплоту, еще раз порадоваться и удивиться. Именно такое чувство возникает при каждой новой встрече с большим талантом.
Патриотизм поэзии В. Г. Бояринова — это не что-то дежурное, это естественный образ его мыслей и чувствований, это главенствующий мотив всего его творчества. В его стихах русская природа — это не фон, на котором происходят те или иные события, она — «соучастница» этих событий, их органическая составляющая. Такой подход автора создает ощущения некой целостности, помогает глубже понять и почувствовать происходящее, вызывает доверие к нему. Герои его стихотворений — живые люди со всеми их достоинствами и недостатками, сильными и слабыми сторонами. Они не только узнаваемы, они знакомы, близки нам по духу, по своим переживаниям, радостям и горестям. Они вызывают симпатию и сочувствие у читателя, так же как у поэта.
Следует подчеркнуть, что В. Г. Бояринов в своих поэтических зарисовках, наблюдениях и обобщениях выверено точен и воспринимается читателем не только как поэт, но и как социолог, познавший историческую сущность происходящего, как философ, проникший в мировоззренческие глубины поступков и проступков людей, их поисков и заблуждений.
В его поэтическом творчестве не только очевиден собственный подход к отражению нынешних реалий, его неравнодушие и заинтересованность в благополучной судьбе России, но и явно виден свой поэтический стиль.
Стихи В. Г. Бояринова не перепутаешь ни с какими другими. Они звучат и как лирическая песня, и как озорные частушки, всегда находящие отзвук в сердцах читателей.
⠀
Вилен Иванов,
член-корреспондент РАН, доктор философских наук, профессор
⠀
И главнее стихов в жизни у меня ничего и никогда не будет. Стихи меня вынесли из Сибири в Москву.
Благодаря стихам я нашел свое место в жизни.
Надо уметь пользоваться тем, что тебе подарено по жизни.
Метель
В краю таежном и далеком,
Там, где нельзя окинуть оком
Ни глушь дремучую, ни степь,
Метель посажена на цепь.
Когда она в ночи завоет,
Проснется сердце и заноет,
И боль становится остра,
И не забыться до утра.
Там — за Смородиной-рекою,
Там — за калиновым мостом,
Открытый бурям и покою,
Стоит и мой крестовый дом.
Там по суглинистому скату
Крылечко стелется к закату,
По брови вросшее в былье
И стерегущее жилье
Когда трещат в печи поленья,
Когда сильней обыкновенья
Метель на волчий дует след, —
Пускай в окне не гаснет свет.
В краю таежном и далеком
Тому бесстрастность выйдет боком,
Кто, греясь возле очага,
Не вздрогнет, словно от испуга,
Не выйдет в ночь на голос друга,
На крик о помощи — врага.
Белая лебедь
Как же так? Что же ты натворила!
Это все от твоей красоты.
По весне тебя сглазил Ярило, —
Обернулась облаком ты.
Стало облако лебедью белой.
Но стрелой в синеве промелькнул,
Взвился в небо недобрый и смелый
И тебя на лету умыкнул.
Где ты? Был я во вражеском стане,
Что раскинулся в диких степях.
Был на острове славном Буяне.
Гостевал у Кощея в цепях, —
Да на тех ли тяжелых галерах
В запредельных соленых морях.
Был на рынках людских и в гаремах
По нелегком пути из варяг.
Но нигде о тебе ни намека,
Даже слыхом нигде не слыхать…
Я вернулся живым издалека,
Стали раны мои засыхать.
Больше сердцу любовью не бредить,
Если новой любви не дано…
Что там? Снег.
Кто там? Белая лебедь
Снова крыльями бьется в окно.
Из детства
Я бегу. Полки разбиты.
Отступая налегке,
Укрываюсь от обиды
На заветном чердаке.
Здесь ветра свистят, как черти;
Здесь уже который год
После бабушкиной смерти
Богородица живет.
Мы давно уже знакомы,
И, похожестью маня,
Все глядит она с иконы,
Словно бабушка моя.
Пусть она меня в обиду,
Словно бабушка, не даст;
Пусть рассердится для виду
И прикрикнет: «Вот я вас!…»
***
Только перепел свищет о лете,
Только ветер колышет траву.
Обо всем забывая на свете,
Я гляжу и гляжу в синеву.
Ничего я для неба не значу,
Потому что на вешнем лугу
Я, как в детстве, уже не заплачу.
Не смогу.
Поздно
Август осыпался звездно,
Зори — в багряном огне.
Поздно досматривать, поздно,
Встречи былые во сне.
Встретим улыбчивым словом
Первый предзимний рассвет.
Прошлое кажется новым,
Нового в будущем нет.
Дорого только мгновенье,
Только любовь на двоих.
Ты отогрей вдохновенье
В теплых ладонях своих.
