Приехали мы в квартиру Лёни Губанова… Кто-то сидит, печатает на машинке почасовой план взятия Кремля: 12 ч. 10 мин. – Спасские ворота, 12 ч. 15 мин. – Боровицкие… (По-моему, это Бат печатал).
Чем притягательны эти «сексуальные мистики» и «московские сократы» помимо того, что они сильно выделялись на общем советском фоне? Своей подвижной нравственной границей: что позволено художнику, не позволено обывателю. Один характерный эпизод, иллюстрирующий это, расписывал сам Мамлеев
Но вернёмся к Губанову и их отношениям с эстрадником. Принципиальное отличие одного поэта от другого – в аудитории и в корректировке голоса под неё.
У первого – это московская молодёжь, которой дай только волю – начнут смеяться, орать, зубоскалить; пока читаешь, будут разливать очередную бутылку, громко передвигаться, нарушать поэтическую мистерию замкнутого пространства – кухоньки или художественной мастерской; с такими надо работать по-чеховски: раз – и в морду, и обязательно неожиданно, чтоб огорошить как следует.
У второго иные читатели – тихая, икающая от громких слов интеллигенция маленьких советских научных городков; вот они будут слушать внимательно, потому что живут так – затаив дыхание – пока ломают глаза над рабочими формулами, пока едут в трамвае, пока целуют любимых, пока сидят на стадионе и слушают поэта; отсюда и авангардизм Вознесенского, который на поверку оказывается разболтанной и расшатанной традицией или, как иной раз говорят, поэтическим конформизмом.
Двенадцать фельетонов или нет – вопрос, но однозначно их было очень много. Семнадцатилетнему (!) поэту давали понять, что он пишет не то и не так. А уж ведёт себя – точно слишком вызывающе
Владимир Бережков рассказывал, как они вместе с Губановым, закупившись вдоволь портвейном, нашли на улице двух девушек и позвали провести прекрасный вечер в компании поэтов. Была свободная квартира (родители уехали на дачу) – отчего ж не воспользоваться? Назначали место и время.
Иногда казалось, что он по всем московским дворам и подворотням прошёл. И, наверное, выпивал со многими разными и чудными персонажами, с которыми не каждый бы из нас согласился выпить. Такое ощущение, что он вполне мог носить за голенищем такую классную финочку»[143]
На страданья у них был намётанный глаз.
Старые мастера, как точно они замечали,
Где у человека болит, как это в нас,
Когда кто-то ест, отворяет окно или бродит в печали,
Как рядом со старцами, которые почтительно ждут
Божественного рождения, всегда есть дети,
Которые ничего не ждут, а строгают коньками пруд
У самой опушки, —
художники эти
Знали – страшные муки идут своим чередом…
Его поэтический гений шёл от постоянной внутренней работы, от духовного роста. Это хорошо понимала его последняя жена Наталья Кирилишина. Она писала: «Ведь гений <…> это в переводе значит дух, то есть получается поэзия духа, духотворчество, духовная поэзия»[48].
Но помимо духотворчества шла непрерывная богемная жизнь.
Губанов, к счастью, избежал этого: ему были важны человеческие талант и гениальность, а положение и политические взгляды – от лукавого. В нём зарождался бунт против системы. Не советской и тем более антисоветской, а системы как таковой. Вольный и свободный человек не может мыслить по имеющимся лекалам. Ему надо отходить от шаблонов и выдумывать что-то новое.
Современная общеобразовательная школа недалеко ушла от советской. В ней столько же детей – не столько асоциальных, сколько не готовых к механистичности человеческих отношений и к фарисейству. Будьте уверены: и сейчас за партами томятся юные губановы, лимоновы и бродские. Была б возможность – они бы сбежали. Но сегодня всех доводят до одиннадцатого класса – в добровольно-принудительном порядке, «на радость» самим детям, их родителям, одноклассникам и учителям.
- Басты
- ⭐️Писатели
- Олег Демидов
- Нормальный как яблоко
- 📖Дәйексөздер