автордың кітабынан сөз тіркестері Латиноамериканское безумие: культурная и политическая история XX века
Таков был порядок вещей, такова была и есть Латинская Америка: другой, грязный, еврей, капиталист, коммунист, антипатриот, индеец, колонизированный или колонизатор был лишним, для него не было места в собственной стране.
Если мексиканец Мануэль Гутьеррес Нахера задавался вопросом о смысле жизни в трагических стихах — «И это бытие, что нам дано, / В котором пребываем, — / Оно нам суждено? / Заслужено ль оно? / Не зря ли жизнь мы проживаем?»
Эта реальность возникала в результате метисации, новой связи, в которой, по словам Густаво Герреро, переплетались «анимистические верования индейцев, религия сантерос, изумление конкистадоров, идеология освобождения, мундоновистские утопии, метафизические и исторические амбиции авангардистов, очарованность примитивным искусством и философией Шпенглера, вплоть до разговоров трех латиноамериканских молодых людей [Услара Пьетри, Астуриаса и Карпентьера], собиравшихся в двадцатые годы на одной из террас Монпарнаса» [442].
Фантастические существа стали разгуливать по Макондо совершенно привычно, как законные жители континента, который был именно таким: суеверным и наполненным фантасмагориями, в то время как технологии, прибывавшие с другой стороны забора, из рационального и научного мира, — лупа, магнит, лед, вставные зубы — вызывали ужасающий шок.
Возможно, Гарсиа Маркес понял, что для описания жизни в карибских тропиках необходимо убрать из сюжета Сантоса Лусардо и сделать все наоборот: вместо того чтобы огораживать, размежевывать и цивилизовывать, позволить этому мифическому и буйному миру свободно пастись и расширяться без какого-либо вмешательства эмиссаров здравомыслия и рациональности.
В итоге Гарсиа Маркеса уволили с должности в нью-йоркском отделении «Пренса латина»; он распрощался с революцией и уехал в Мексику, чтобы стать публицистом и автором «Ста лет одиночества», — решение вполне удачное.
За время работы в новостном агентстве Гарсиа Маркес и Масетти на собственном опыте испытали напряженность, вызванную неожиданным поворотом Кастро к социализму. Оба безоговорочно поддерживали барбудос, но ни один из них не был коммунистом и не терпел конспиративных вертикальных методов сталинизма.
Сепеда Самудио привел его к себе домой, познакомил с авторами, которых Гарсиа Маркес не знал, — Уильямом Фолкнером, Вирджинией Вульф, Джеймсом Джойсом, Джоном Дос Пассосом, — и велел прочесть их всех. Эти книги, которые Гарсиа Маркес дополнил Кафкой и Рульфо, расставили все по местам.
Возможно, именно из теософских афоризмов Эрнандеса Мартинеса Гарсиа Маркес почерпнул идею невидимых докторов, к которым обращалась Фернанда дель Карпио в романе «Сто лет одиночества»: сальвадорский деспот вызывал на спиритических сеансах секту врачей, прописывавших снадобья от всех мыслимых недугов.
Марти с вниманием относился к деталям ландшафта и троп, по которым двигался. Он записывал названия каждого куста, каждого цветка, каждого дерева: кахуэйран, караколильо, хукаро, альмасиго, хагуа, гуира, хугуэ... Ему было интересно, какие крылья щекочут их листья, создавая симфонию, которую он слышал каждый день, какие крошечные скрипки наделяют душой и звуком окружавшие его растения. Было очевидно: хотя он и делал революцию, он ни на секунду не переставал быть поэтом.