Наверное, всегда так и бывает. Когда к тебе лезут – ты прячешься, частоколом городишь свою территорию, а бегут от тебя деликатно – сам догоняешь, томимый желанием о
5 Ұнайды
на нем, на здоровом соперничестве, между прочим, вся женская дружба и держится! Все, все соперничают! Сами себе сказки про душевное взаимопонимание рассказывают, а в подоплёке – одно только соперничество. Просто никто в этом никогда не признается. Даже самому себе. Смелости не хватает. Хотя чего тут особенного – жизнь есть жизнь…
2 Ұнайды
Все-таки хорошая штука – телефон. Можно говорить одно, а на лице изображать совершенно другое.
2 Ұнайды
Жизнь есть жизнь, она все по местам расставит… Пройдет время, и вы простите, забудете…
1 Ұнайды
. Я уже больна одиночеством и предательством. На всю оставшуюся жизнь больна.
1 Ұнайды
Майя очень любила это время года – яркое, красиво умирающее под собственный тихий шелест желто-багряное буйство, запах костров и особенный, тонкий звон
1 Ұнайды
словно она тоже подошла к самому краю материнского отчаяния, заглянула осторожно вниз…
– Мам… Ты чего? Не пугай меня…
– …А только знаешь чего я тебе хочу сказать, Майка? – ровным голосом продолжила Алевтина, тихонько качнувшись к дочери. – Я тебе, Майка, про мечту свою хочу рассказать. Есть у меня одна думка-мечта такая – смешная, наверное. В моем возрасте бабы, конечно, другие еще думки в голове держат, женские… А у меня вот такая думка – будто старушечья уже. Вот будто просыпаюсь я раненько утречком да иду к окошечку, да выглядываю в него. А оно будто морозное такое, окошечко это, и за ним вьюга, и морозом шибает, и люди в темноте бегут по холоду по всяким своим работам. Не хочется, а бегут. Куда им деваться-то? А мне будто бы бежать никуда и не надо. Заглянула я вот эдак в окошечко, зевнула, людей пожалела да спать дальше пошла в теплую постель… Ой, Майка! Да хоть бы недельку пожить такой вот жизнью, о хлебе насущном не заботясь! Чтоб не было заботушки в голове, где я завтра денег на этот хлеб возьму…
– Мам, но я же помогать тебе буду! Я же работать пойду…
– Да ладно – много мне помощи от твоей работы… Сама уж себя прокормила бы, и то ладно. Я ведь, Майка, грешным делом уж размечталась, что ты за добрым да богатым мужиком всю свою жизнь проживешь, и ребят вырастишь-выучишь, и меня на пенсию отпустишь. Ну что ж, нет так нет. Придется мне до самой смерти вставать раным-рано да выходить в мороз да вьюгу. Какое уж там гляденье в окошечко. Ишь, размечталась, дура неграмотная!
– Мам, так тебе до пенсии десять лет еще…
– Ой, да какая такая пенсия, Майка? К пенсии моей ребята только-только в жизнь вылупятся, самые затраты большие на них пойдут. Только поворачивайся, мать, деньги зарабатывай! Так и помру, наверное, ни дня не отдохнувши да в морозное окошечко так и не поглядевши…
Рука ее затряслась мелко на затылке дочери, и вместе с ней затряслось у Майи все внутри от жалости, и защипало в носу, и бухнуло тревожно сердце, налилось вмиг тяжелой густой виноватостью. А ведь и впрямь – не удастся маме таки пожить, чтоб по утрам в морозное окошечко беззаботно взглядывать… Ни дня не удастся. Это она правильно говорит. Даже если к ее жалким заработкам Майину потенциальную зарплату прибавить – все равно не удастся. Да и сама эта мечта про морозное окошечко – она такая… Такая маленькая и никчемная… Совсем хилая мечта. Это ж как устать от жизни надо не старой еще, в общем, женщине, чтоб мечтать о морозном утреннем окошечке, за которое ей выходить не надобно! Да еще и впустую мечтать…
– А я, Майка, когда ты мне про дядюшку-то Лёниного отписала, уж грешным делом подумала: вот оно тебе, Алевтина, и счастье привалило… Вот же дура была! – грустно хохотнула мать, вяло махнув рукой над Майиной головой. – Ты не обижайся на меня, дочка, может, и зря я все это тебе говорю. Ровно как на исповеди грех раскрываю, как на чужой каравай рот раззявила. А только жизнь есть жизнь, Майка. Я и правда – обрадовалась
Другой вопрос, конечно, что и ни к чему ей знать при чисто гуманитарном образовании про эти квадратные разности, и все же… Никто не заставлял Ирину Алексеевну проводить эти дополнительные занятия во внеурочное время, тем более никто их и не оплачивал. Просто она такая была – сверхчестная, сверхобязательная. Рудимент канувшего в Лету социалистического школьного образования. А репетиторство ее было просто насмешкой какой-то над самим этим процессом. Деньги она брала с желающих поступить в престижные вузы чисто символические. Но, надо отдать ей должное, позволяла себе тут и покапризничать. То есть выбирала для репетиторства тех только, к кому душа не только педагогическим, но еще и человеческим боком поворачивалась. Так вот она и с Лёней Гофманом в свое время занималась, с ее, Майиным, бывшим мужем…
– Ну вот скажите мне, Маечка, почему они такие теперь? Зачем, зачем ей мой Володя? Что она в нем нашла? Ей еще тридцати нет, а ему скоро на пенсию выходить… Это что, любовь такая неземная, что ли? К моему Володе? Ладно еще, если б он артистом каким был или композитором известным… А так… Или я не понимаю чего?
– Нет. Только одна квартира.
– И все?
–