Детство

– Марфа Максимовна, откуда у вас такое необычное имя?

– Это дедушка придумал. Мама назвала меня при рождении Марией. А дедушка, когда крестили, предложил: «Давайте русским настоящим именем».

Так и поступили. Митрополит на крестины приезжал, дедушка приглашал. А потом уже и мою сестру Дарьей назвали. Непривычные имена, особенно раньше. Какие-то мои знакомые даже стеснялись меня так называть и звали «Мара». Мол, как можно такое деревенское имя вслух произносить. Еще бы Феклой назвали.

– Какие ваши первые воспоминания?

– Я себя помню с итальянского возраста, то есть с нашей жизни в Италии. Очень хорошо помню. Мы с Дарьей говорили больше по-немецки, у нас нянечка была из Швейцарии, из пансиона, где специально нянь готовили для маленьких детей. И мои родители оттуда выписали. Так что мой первый язык был немецкий. Напротив нашего дома находился отель «Минерва». Там две девочки жили, нашего возраста, и мы с ними дружили. Старшая, Эльза, моя ровесница, а Ада – ровесница моей сестры. У них мать была датчанка, а отец итальянец. У них тоже няня немка была. В итоге по-немецки говорили свободно.

С родителями, конечно, по-русски говорили. Но мы не очень много общались тогда. У них была своя жизнь.

Итальянский язык я тоже знала, но практики было мало. Когда в Советский Союз приехали, то меня целый год готовили к школе, я пошла уже во второй класс.

– Как началась жизнь вашей семьи в Москве?

– Когда Сталин уговорил дедушку с семьей вернуться из Италии, в Москве стали искать жилье для Горького. Была идея предоставить квартиру возле Белорусского вокзала. Но в итоге остановились на особняке Рябушинского на Малой Никитской.

То, что в Москве Тверскую переименовали в улицу Горького, дедушке очень не нравилось. Он свирепел, когда при нем называли эту улицу и хотели таким образом сделать ему приятное. Мама уже предупреждала, когда приезжали гости: «Ради бога, только не говорите, что Тверскую переименовали».

Дедушка вообще считал, что ничего нельзя переименовывать, каждая улица имеет свою историю. Пожалуйста, новую улицу стройте в новом районе и тогда называйте как хотите.

И у меня никакого трепета сознание, что я хожу в школу по улице Горького, не вызывало. Мы же были Пешковы, не Горькие, так что улица или Центральный парк культуры и отдыха с дедушкой не ассоциировались.

– Ваше детство меньше всего походило на жизнь простых детей. Не шутка занимать целый дом!

– В особняке на Никитской я жила до самого замужества. Мне всегда было неудобно перед другими ребятами в школе, неловко кого-то пригласить домой. Я и не приглашала.

В школе у меня была приятельница Нина Цыплакова. Самая красивая девочка всей школы, я считаю. Мы вместе с ней обычно шли из школы, и ровно на полпути она со мной прощалась и шла к себе. Как-то мне нужно было ей что-то передать или какая-то другая необходимость к ней зайти возникла, уже не помню. И я отправилась, адрес-то ее знала. Я подошла к ее дому, она открыла дверь, а сама, вижу, не хочет, чтобы я вместе с ней входила. Но делать нечего. Мы вошли, я приготовилась подниматься по лестнице. Но вижу – она идет в подвал. Обернулась, посмотрела на меня: «Видишь, как я живу?» Мы оказались в глубоком-глубоком подвале с единственной комнатой, где и плита стояла, и жили они там втроем – родители и она. Из окна была видна лишь обувь прохожих. Даже не окно это было, а щель. О том, что так люди могут жить, я даже не предполагала. Отец у нее был громадного роста, красивый мужчина. Мама шила постоянно, так зарабатывала.

Нине всегда говорили о том, какая она красивая и что ее место только на сцене. Она поступила в ГИТИС, но актрисы из нее не получилось. Не ее это было. А финал жизни и вовсе страшный оказался: она потеряла рассудок.

За одной партой со мной одно время сидела Вера Воронина. Тоже из очень бедной семьи. Тогда ведь в школу по месту жительства брали, так она и оказалась в нашем классе. Тогда было принято что-нибудь приносить с собой на завтрак. В столовой нам только чай давали. И я заметила, что она скрывает то, что приносит. Присмотрелась – а это простой кусок хлеба. Тогда я дома стала брать два бутерброда и один всегда ей в парту подкладывала. Такой у нас с ней секрет был.

А когда я только поступила в школу, то сидела за одной партой со Светой Сталиной. Мы уже знакомы были, и я сразу села к ней.

Я ведь не видела в своей жизни такого количества детей. Мы изолированно достаточно жили в Италии.

– А что из себя представляли Горки-10, которые Сталин подарил Горькому?

– В Горках мы жили до того, как мне пойти в школу. Там в округе было много детей. С соседнего конезавода детишки перелезали к нам через забор, и мы так с ними хулиганили, ого-го.

Охраны серьезной тогда не было. Ворота стояли. И кто-то проверял, когда гости приезжали. Но парк-то огромный, мост через овраг. А дальше лес. И ребята вылезали в том месте, где лес, и потом мы встречались в условленном месте. Верхом на лошадях каждое лето скакали. Дружили по-настоящему: и мы всех знали, и они нас. Конюхи были счастливы и довольны, что мы на лошадях скакали. Те ведь не должны были все время стоять. И тут как раз появились девочки. Мы с Дарьей.

Горки-10 принадлежали до революции Морозову. Только не Савве, а его двоюродному брату. Дача была стандартная, русский ампир, как и Горки Ленинские. Какая мебель была! С бирочками стояла. У Берии, в чей дом я переехала после того, как вышла замуж за его сына, кстати, в доме тоже своих вещей не было. Все государственное.

Когда мы первый раз переступили порог особняка Рябушинского в Москве, особых восторгов не было. В Италии мне больше нравилось. Всю жизнь прожив здесь, я думала только об Италии. Там было весело, свободно. Мои все были счастливы. Я помню только улыбки. Не помню дедушку мрачным. Он как-то сказал: «Всегда говорить только умное – это настоящая глупость».

Горький

– Каким дедушкой был Горький?

– Мы утром должны были звать его к завтраку, бежали к нему, он сидел у письменного стола – газеты читал или письма писал до завтрака, такой у него был распорядок.

Мы его звали просто – дедушка. Еще у него было прозвище Дука – от итальянского слова «герцог». Так его называли еще в Петрограде, когда он жил на Кронверкском проспекте. Называли Дука ди Кронверко. И в Сорренто продолжали так называть.

У нас все обитатели дома получали какие-то прозвища. Дедушкиного секретаря Петра Петровича Крючкова называли ПеПеКрю. Его жену Елизавету Захаровну из-за острого языка называли Цеце, как муху, – она тоже так могла укусить. И так ей это прозвище подошло, что уже и посторонние ее так стали звать. Художника Ивана Ракицкого называли Соловьем. Марию Федоровну Андрееву – Комиссар МФА, она ведь в Петрограде была комиссаром театров и зрелищ. У художницы Валентины Ходасевич, сестры знаменитого поэта, было прозвище Купчиха.

У папы разные были прозвища. Максимом его назвали в честь отца дедушки. Дедушка очень любил его, тот рано погиб с братом дедушки. Часто вспоминал их.

В Италии все время были улыбки. А здесь все сразу стало иначе. Что вы! Первое, что я спросила маму, когда мы только приехали в Москву и с вокзала ехали: «Почему здесь все в черном?» Стояла осень, как-то пасмурно было. А в Италии ведь всегда светло, ярко. И второе меня поразило, когда мы приехали в Горки-10, дедушка там находился уже. Нас масса народа встречала. Стояли группами и между собой шепотом переговаривались. Для меня это было странным. Секрет, что ли, какой-то говорили? Я спросила у мамы, почему так тихо здесь говорят. Мама попыталась объяснить, что дедушка, может быть, занят и ему просто не хотят мешать.

Это, конечно, все было не в пользу Москвы. Как в Италии было шумно, свободно. Молодые же все были. И чувствовали себя вольно.

– На особняке на Никитской висит мемориальная доска: «Здесь состоялась встреча Горького с Роменом Ролланом». А вы его видели?

– Мы в это время были за городом, каникулы начались. Фактически в особняке дедушка только встретил Роллана, и они сразу уехали в Горки. Гостя поселили в нашей половине, детской, а наши вещи собрали и вынесли. Нас с Дарьей внизу поселили, на первом этаже, в гостевой. Мы очень невзлюбили Роллана из-за этого. Старичок какой-то приехал. А потом он еще дразнил, что кошку нашу в Париж увезет. И мы ее прятали в чуланчик. У него была русская жена, переводила ему.

Я полюбила Роллана, уже когда прочла его произведения. Он уехал, и кто-то, кажется даже Липочка, помощница по хозяйству, сказала мне: «Ты видела такого человека и ничего не знаешь, возьми книгу и прочитай». Я прочла и вчиталась. И он сразу вырос в моих глазах. И я поняла – так вот кто хотел забрать нашу кошку.

– Вы с Алексеем Максимовичем дружили?

– Мы любили проводить время с дедушкой. Когда гуляли с ним, он нам что-то рассказывал – о себе, своем детстве. Вроде вспоминал, а потом я поняла, что он так писал рассказ. Мне десять лет было, когда мне дали почитать «Детство». И я все время ловила себя: «А это я слышала». Про Цыганка историю помню, она на меня произвела большое впечатление.

Он окал. Забавно, что Дарья подражала дедушке и тоже стала окать. В школе спросили: «Что это ты так говоришь?» А она вызывающе ответила: «А так говорит дедушка!» А в Ташкенте, где мы находились во время войны в эвакуации, она стала подражать евреям. У нас девочка была знакомая, которая приехала из Одессы, и Дарья стала так же говорить.

– Как отмечали праздники?

– На Новый год в Горках наряжали елку. Дедушка устраивал праздник, когда в СССР елку еще официально не ставили. Может, поэтому Сталин и разрешил елку, когда узнал, что Горький очень празднует. Совсем маленькой Светлана Сталина приезжала к нам в гости.

У нас был большой праздник, приглашали всех детей соседских. Дедом Морозом был наш сосед, полярник Отто Шмидт. С большой черной бородой, с мешком подарков, которые он раздавал детворе. Мамы наши решали заранее, что дарить. Чтобы подарок получить, надо было или станцевать, или стишок рассказать.

Я пела «Спи, младенец мой прекрасный» и укачивала большую куклу. Дедушка слушал и плакал. Светлана тоже стих какой-то говорила.

– Вы часто проводили время с дедушкой?

– Он нас невероятно любил. Очень. Провести время с внучками для него было лучшим отдыхом. Перед пятичасовым чаем всегда заходил за нами. Потом у мамы традиция пить чай в пять часов была на Никитской. Помню, болела скарлатиной, в школе заразилась. Дедушка очень переживал. Когда выздоровела, на клумбу перед домом, где росли цветы, распорядился нанести дров. Высчитали, когда я буду подъезжать к даче, и аккурат в момент появления автомобиля костер подожгли. Вижу из окна машины – костер поднимается громадный.

Он любил огонь. Так и говорил: «Я огнепоклонник». Любил сидеть у огня. Если, например, бумаги собирались, он комкал их, клал в большую пепельницу, поджигал и смотрел на пламя.

Помню его, когда он уже серьезно болел. Сидел в кресле, у него были исколоты все руки, постоянно же капельницы ставили. Наши подушки для него забрали. Мама ему их под руки положила.

Когда ему становилось лучше, он звал и нас приводили. Мы садились на скамеечки возле него, и он с нами разговаривал. Помню те наши разговоры. В основном они были о папе, его уже не было в живых.

Когда дедушке совсем становилось лучше, мы ходили за грибами. Он очень любил это. Как маленький радовался, если находил. Когда грибные сезоны шли на спад, мы уходили с сестрой за ворота, собирали там грибы и подсаживали на нашей территории. И говорили: «Дедушка, пойдем погуляем, грибы пособираем». – «Да грибы уж кончились». – «Ну а вдруг». И подводили его к нужным местам. Он, конечно, все понимал – брал гриб, а тот еле стоит. Но делал вид, будто очень доволен, что сам нашел. Подыгрывал нам.

Веселым был. Почему ему еще папы не хватало? Тот был необычайно остроумный человек. Всегда видела улыбки, в доме слышался хохот, смех. Запомнилась обстановка веселья, когда каждый старался что-то придумать. И дедушка тоже это любил. Писал-писал, а когда уже выходил из кабинета, то начиналось веселье – придумывали какие-то игры смешные, иногда глупые. Все хохотали.

У него было расписание – работа начиналась после завтрака. На завтрак обычно пил кофе без молока. Одну чашечку небольшую. Сегодня она у меня хранится. Императорского завода, с вензелем Николая Первого.

Много курил. Ему присылали из Африки сигареты. У него в кабинете, в музее, и сейчас лежит пачка.

– Вы читаете книги Горького?

– Для меня Горький – в первую очередь дедушка. Это мое. Я его не очень воспринимаю как писателя. Мой писатель – это Набоков.

Знаете, дедушку ведь на Нобелевскую премию выдвигали. Целый скандал был из-за того, что дедушка не получил. За него вступились многие литераторы, Марина Цветаева, например. Но я не стану читать сейчас лекцию по истории литературы. Горький – мой дедушка, и я могу говорить о том, каким он был дома.

У дедушки были голубые глаза, и он всегда носил голубые рубашки. Серые костюмы любил и голубые рубашки. Следил за собой. У него была ароматная водичка, которую он поливал на голову. И ежиком делал волосы.

Порой достаю фотографии, пересматриваю. Вспоминаю.

На многих фото – собачки. Это любимые папины Кузька и Тишка. Он все им разрешал. А мама их не любила, они везде лазили. Только она появлялась, собаки прятались. Есть смешное фото, где я стою на хвосте у собачки и удивленно смотрю. Она, видимо, пищала.

Забавное фото с принцем Неаполитанским. Он захотел познакомиться с дедушкой. Заранее нам об этом сообщили, и мы устроили ему веселую встречу. У всех были собственные музыкальные инструменты – кто-то в кастрюлю бил, мама в гребешок, как в губную гармошку, дула. Гляжу на итальянские фото и всегда хочу улыбнуться. С фотографиями московской жизни все по-другому. Вот дедушка с бородой. Это грим. Нарочно так ходил по Москве, чтобы узнать, что на самом деле думает народ. Радовался, что нашел способ обхитрить охрану. Не знал, что рядом все равно был Крючков и все было подстроено. Все встречные были очень довольны своей жизнью, и наивный дедушка полагал, что жить в Стране Советов на самом деле хорошо и прекрасно. Потом он, конечно, все понял. Но менять что-то было уже поздно.

Ошибкой было возращение в страну, которой правил Сталин. Конечно, дедушке хотелось на Родину. Писатели Леонов, Афиногенов приезжали в Италию его уговаривать. Мол, у нас бог знает что творится, вы должны приехать и навести порядок. Теперь-то я понимаю, что приезжали они не просто так, это было их заданием.

– Вы были на похоронах дедушки?

– Конечно, и очень хорошо их запомнила. Мы сидели у гроба в Колонном зале. Потом мама осталась, а за нами Липочка пришла. Была у нас такая помощница, Олимпиада ее звали, которая дедушке уколы делала. Дедушке нравилось, что ее фамилия – Черткова. Когда она нас с Дарьей с панихиды забирала, помню, остановилась возле двери и сказала: «Ну вот, последний раз на дедушку посмотрите». Мы обернулись и посмотрели.

Липочка Черткова попала в дом дедушки еще в Петрограде, когда он жил на Кронверкском проспекте. У Марии Федоровны Андреевой она гладила костюмы, что-то пришивала. Сама была из-под Петрограда. Очень понравилась дедушке. И ее стали приглашать.

Дедушка сказал, что Липочке надо получить образование хоть какое-то, и ее уговорили пойти на медицинские курсы. После этого, когда ему требовалась помощь медсестры, ее приглашали. И в Москву уже взяли с собой и дали квартиру в Борисоглебском переулке. Она стала как член семьи. В ее квартире жила мамина сестра. А Липочка все время была при нас. И в Италию ее брали с собой.

Она делала уколы камфары, когда дедушка уже умирал. Врачи сказали, что бессильны. И бабушка попросила разрешения пригласить Липочку и сделать укол камфары. После укола дедушка неожиданно открыл глаза и пришел в себя. Тогда в Горки последний раз и приезжали Молотов, Ворошилов и Сталин. В больнице дедушка не был.

Мы тоже в Горках находились. Когда дедушке стало совсем плохо, нас отвели на пляж. К реке от дома вел большой спуск, лодки были, на них катались. Мы сидели на пляже и ждали, когда нас позовут. Там же ведь делали вскрытие, прямо на даче. На том же столе, где обедали. Мы и потом за ним обедали. Огромный стол был… Липочку позвали на вскрытие, но она отказалась, не смогла это видеть.

Она была очень верным человеком и до конца оставалась с нами. Я уже замужем была, она с мамой оставалась.

Дедушку похоронили в Кремлевской стене, а не на Новодевичьем, где папа. Сталин так решил. Бабушка очень сопротивлялась. Даже звонила в секретариат Сталина. Но Сталин ей ответил: «Так надо!» А бабушка хотела, конечно, чтобы дедушку похоронили рядом с сыном. Это ведь был самый любимый его человек.

Сталин тогда его буквально вытащил из депрессии – посылались люди, писатели. И все говорили об одном: «Нам вас так не хватает!» Но Сталин это делал не потому, что такой добрый был. Он хотел, чтобы дедушка написал книгу о нем. Ему очень нравилось, как дедушка написал о Ленине. Но Горький так о Сталине и не написал. Когда приехал в Советский Союз, то многое увидел.

– В народе говорили, будто Сталин приказал отравить Горького.

– В то, что Горького отравили, не верю. Если правда в тех конфетах, что ему прислал Сталин, был яд, то я бы сейчас обо всем этом не вспоминала. Потому что дедушка все сладости передавал нам с сестрой…

Главная трагедия в нашей семье случилась после того, как мы вернулись из Италии в Советский Союз. Лучше всего о жизни дедушки в СССР сказал Ромен Роллан, когда гостил у нас в десятых Горках. «Медведь на золотой цепи». Это в его воспоминаниях написано. Медведь на золотой цепи – и этим все сказано!

Папа

– А каким был папа?

– Максим умер, когда мне было девять лет. Дедушка его пережил на два года, хотел говорить только о сыне. Это был его самый близкий человек во всех отношениях. Если он что-то писал и у него возникали сомнения и вопросы, он звал Максима. Тот ему что-то подсказывал, давал какие-то точные и нужные советы. Они чувствовали друг друга очень. Были большие друзья.

Бабушка рассказывала, что папа был очень талантлив и как карикатурист, стихи писал смешные. Когда я родилась, сделал свиток как в старину, и на нем стихотворение написал, посвященное мне. К сожалению, оно после ареста Берии пропало.

Максим увлекался спортивными авто. Ну все мальчишки же любят машины. Когда жили в Италии, там он гонял. У него был мотоцикл с коляской, где сидела мама. Папа с детства коллекционировал марки, собрал потрясающую коллекцию. Даже в письмах дедушки сыну то и дело встречается фраза: «Посылаю тебе марку». В Сорренто папа продал часть коллекции и купил спортивную машину. Коллекция была грандиозная, часть даже осталась. Потом уже мама отдала ее мужу моей приятельницы. Просто так, подарила.

В Москве у него тоже была машина «Линкольн», и шофер был. Если ему нужно было, он мог воспользоваться ею. Потом еще одна появилась. Она потом долго стояла в гараже на даче.

Сталин сразу невзлюбил отца. Однажды папа обогнал сталинский кортеж, и тот недовольно заметил: «Тоже мне, кремлевский принц».

Хотя никаким принцем он не был. Он был очень талантливым. Способный карикатурист, мог хорошо писать. Есть рассказ, который опубликован в журнале, о том, как он ездил в Сибирь за хлебом. Голод же был на Волге. У меня хранится «Соррентийская правда» – домашний журнал, который выпускали для себя в Италии. Такая стенгазета с очень остроумными заметками.

У них было принято так: за завтраком все собирались (художник Иван Николаевич Ракицкий придумал это первый, он был как член семьи) и начинали рассказывать свои сны. «Я такой сон видел…» – и Ракицкий говорил совершенно фантастические вещи. Потом они это рисовали для журнала, иногда даже тексты давали.

После смерти папы дедушка хотел все это собрать и сделать альбом. Он у меня хранится, а свет так и не увидел. Дедушка умер, и ничего не вышло.

– Ранний уход Максима окружен таким количеством загадок. Говорили, что сына Горького убили.

– Он приехал сюда и начал пить… Его просто стали спаивать, зная его склонность…

Почему папа простудился в тот роковой день? Мама сказала: «Еще раз увижу тебя в таком состоянии, мы расстанемся». И когда он все-таки в таком состоянии приехал, находясь до этого в гостях у Ягоды, то не посмел зайти в дом, решил посидеть в саду, заснул и замерз.

Об отце мама не любила говорить. Это была ее боль. Она всегда говорила: «Потеряли мы Италию, потеряли мы нашу любовь и друг друга».

Я папу хорошо помню… Он всегда очень следил за обувью. На многое ему было все равно, а вот на обувь обращал внимание. Всегда чистил. Его приучили так с детства.

Последний раз его видели, когда он нас провожал на вокзале. Посадил в вагон, посидел с нами. Мы ехали в Тессели, в Крым. Я помню, он нарезал апельсин, и когда снял шкурку – получился человечек.

Папа очень любил снимать, сам проявлял пленку и потом печатал карточки. Такая картинка из детства перед глазами – висят веревочки, а на них сушатся фотографии…

– На могиле Максима очень красивый памятник.

– Памятник сделала Вера Мухина, но идею предложил дедушка, взяв за основу работу Микеланджело, создавшего из мрамора фигуру раба. За папиной головой, если обратите внимание, огромная глыба, которая словно прижимает его к земле. Этой глыбой был дедушка, он так считал. Он перепечатывал все рукописи дедушкины, помогал советами. Но сам Максим себя не успел проявить. Ему тридцать семь лет было, когда он умер.

Когда он приехал в СССР, решил заняться Севером. Дедушка ему тоже подсказал. Тогда была такая глобальная мысль – утеплить север, чтобы там не только пустыня была, а и люди могли жить комфортно и прочее. Но это продолжалось короткое время. А потом папа стал заниматься исключительно дедушкиными делами.

Его и убрали из-за этого – спаивали, чтобы Максима не было возле Горького. Максим же видел, что в стране делается. Начинал кое-что понимать. А дедушка оторван был совершенно. И появилась водка.

В Италии почему-то никаких пьянств не было. Я и маму, и Липу спрашивала, как было в Италии. Кьянти все время стояло на столе, потому что кто-то мог зайти. Там все было свободно очень. Но чтобы водка – такого не было. А как сюда приехали – всё, началось.

Вина дедушки в том, что он не продумал до конца последствия возвращения из Италии. Когда он сюда приехал, начались бесконечные переименования – колхоз имени Горького, совхоз имени Горького, парк имени Горького. И дедушка должен был что-то ответить, какую-то благодарность в ответ. И он посылал папу, мол, за меня извинись, что я занят, и произнеси пару слов.

А у нас как все заканчивалось? Попробуй не выпить за Сталина и Советскую власть по стакану. И ты уже не человек.

Когда Максим умирал, дедушка сидел внизу и беседовал о чем-то отвлеченном. Когда ему сказали, что Максим умер, он сказал: «Это не тема». Он был сам в такой отключке уже… Мама говорила, что это уже был совсем другой человек. Он все время пребывал в каких-то своих мыслях и даже порою не слышал, когда его спрашивали. «А? Что?» Полностью отключался от происходящего вокруг. И на последних снимках, сделанных во время его пребывания в Крыму, видно лицо отрешенного человека, который сидит с палочкой, но мыслями где-то далеко.

Я была с дедушкой в Крыму во время его последнего приезда. Всюду была охрана. Не столько от мнимых врагов, сколько от простых людей, которые могли рассказать о том, что в стране делается, его охраняли. Крым стал тюрьмой. Когда Горький попросил у Сталина разрешения уехать за границу на лечение, тот не пустил. «Зачем вам Италия, когда у нас Крым есть?» И выделил дедушке имение Тессели.

Мама

– Марфа Максимовна, когда я первый раз оказался у вас в гостях, обратил внимание на портрет красивой молодой женщины. Оригинал до этого видел в Третьяковской галерее, это работа Павла Корина. Вы сказали, что это портрет вашей мамы. Расскажете о ней?

– Надо, наверное, начать с того, как познакомились мои родители. Мама должна была венчаться с сыном богатого мануфактурщика. Они уже ходили в церковь в Брюсовом переулке, все было оговорено. Но тут появился мой отец.

Их первая встреча состоялась на Тверской. Мама шла со своей подругой Верочкой, и к ним подошел Максим. Оказалось, он был знаком с Верой, они вместе отдыхали в Евпатории. На маму Максим в тот раз не произвел никакого впечатления. А вторая встреча случилась на катке на Патриарших прудах. Мама там жила. Стоял тогда такой двухэтажных желтенький домик, который потом снесли и на его месте построили четырехэтажный особняк, так называемый домик со львами.

В старом желтеньком домике жил мамин отец. Его пригласили из Томска, где жила семья, в Москву читать лекции в медицинском институте. Он был большой специалист по лечению болезней почек. На первом этаже находился госпиталь, а на втором жила семья.

На прудах зимой заливали каток. У папы был друг закадычный, Костя Блеклов, одно время сотрудник советского посольства в Италии, он потом занимался строительством Дворца Советов, его репрессировали в 1938-м. Они ходили кататься на коньках большой компанией. Когда отец услышал, что мама собирается замуж, то начал ее отговаривать: «Куда ты так торопишься? Зачем тебе это надо? У нас такая хорошая компания».

Дело в том, что мамин отец был уже болен, чувствовал, что ему недолго осталось, он же врач был. И потому хотел, чтобы судьба младшей дочери была устроена. Так что сама мама-то и не хотела замуж. Она же совсем юная была, семнадцать-восемнадцать лет. И папа уговорил ее повременить. Она отказалась выходить замуж, но так, не резко, чтобы своего отца не травмировать. Сказала, что, мол, потом обвенчается, в другое время.

Папа должен был уехать в Германию и все приготовить к приезду дедушки. Ленин настаивал, чтобы Горький поехал лечиться.

Планировалось, что в Берлине они получат итальянские визы и поедут в Италию. Мама отправилась вместе с Максимом.

До этого он познакомил ее с отцом. Когда мама только переступила порог их квартиры, то обратила внимание на портрет какого-то некрасивого мужчины, который висел в прихожей. И тут же сказала Максиму: «Зачем вы такую страсть повесили? Можно же что-то более красивое найти».

Папа не успел ничего ответить, так как в это мгновение появился дедушка. Который и был изображен на этом портрете. Мама была сконфужена. И на дедушку в тот раз она особого впечатления не произвела. К тому же он опасался, что на такую красивую женщину станут обращать внимание все другие мужчины и Максим может из-за этого быть несчастным. Потом, уже в Италии, они узнали и полюбили друг друга.

– И Максим уговорил вашу будущую маму поехать с ним за границу?

– Именно так. Просто прокатиться, она же никогда не была за границей. И мама поехала.

С ними отправилась ее приятельница, Лидия Шаляпина, дочь Федора Ивановича. Папа уже был влюблен в маму. И попросил Лиду: «Скажи Наде, чтобы просто поехала с нами. Посмотрит мир, будет интересно». И она уговорила.

В Берлине мама с папой расписались, обменялись кольцами. Первое время жили в Шварцвальде, потом уехали в Чехословакию, в Марианских Лазнях получили визы и оказались, наконец, в Италии.

– Чем мама занималась?

– По профессии она была художницей, с детства рисовала. У меня был альбомчик с ее рисунками, но потерялся. Многое пропало, когда я продавала дачу. Приходили люди смотреть дом, и все куда-то исчезало.

Мама писала картины и зарабатывала тем, что их продавала. Ее тема была – окружение Горького. Ее работы сейчас находятся в музеях.

А вообще мама хотела быть актрисой. Когда из Турции приезжал Ататюрк, мама танцевала перед ним «Барыню». Она очень хорошо танцевала. Ататюрк был в восторге и подарил маме букет цветов.

Вместе с Лидой Шаляпиной мама мечтала о сцене. Они были знакомы с Вахтанговым. И собирались все вместе поступать в студию. Но Лидочка уговорила маму ехать за границу с Горькими: «А в вахтанговскую студию потом поступим».

В итоге Лидочка оказалась в Америке. А мама осталась в Италии.

Тогда в Сорренто все художники собрались – Николай, или Кока, как его называли, Бенуа, Борис Шаляпин, Валентина Ходасевич. Выходили на пленэр, писали. И мама увлеклась. Ее обучили каким-то основам живописи, и она стала художницей. Как-то сразу все пошло хорошо, стало получаться.

Очень ведь талантливые мастера с ней работали. Борис Шаляпин, сын Федора Ивановича, был очень хороший портретист, женщины на его полотнах выходили еще красивее, чем в жизни. А уже снова оказавшись в Москве, мама занималась с Павлом Кориным.

– Мама с вами была откровенна?

– О прошлом она вспоминать не любила. Была пуганая, что ли. Так же, как и я.

Я ходила в школу, когда шел Третий процесс, во время которого Ягода и Крючков признались в убийстве Горького и моего отца.

Верила ли я в это? Сталину Максим, конечно, мешал. Он же был единственным, кто был как-то связан с внешним миром, все другие связи уже были перекрыты. Петр Крючков, секретарь дедушки, был явно окружен теми, кто диктовал – кого пустить к Горькому, а кого нет. Уже охрана была.

А Максим и Костя Блеклов, его друг ближайший, видели, что делается в стране.

Папа же был искренний коммунист, в свое время бывал запросто у Ленина. У меня есть папина книжка, и там записаны телефоны Ленина, Дзержинского.

Кстати, Ленин и заставил папу поехать с дедушкой за границу, сам Максим не хотел уезжать. Потом бабушка на Ленина из-за этого была очень сердита. Папу фактически назначили быть тенью Горького, и его собственная жизнь оказалась сломана.

Он был талантливым человеком, хорошо рисовал, писал. Но что делать – любил выпить. И на этом сыграли. Особенно нарком НКВД Ягода.

Вранье, что Ягода любил маму. Она сама мне рассказывала о том, как все было на самом деле. Когда ей уже плохо было, она мне о многом говорила: «Ты должна знать… ты должна знать…»

– Что она имела в виду?

– О том, что началась война, мы с мамой узнали, когда отправились на площадь Маяковского. Вдруг видим – возле громкоговорителей народ собирается. И тут выступил Молотов и сказал, что началась война. Мы тут же побежали обратно к себе на Малую Никитскую.

Очень быстро встал вопрос – как быть. Тут-то мамина сестра и пригласила нас с мамой к себе в Ташкент, где она жила.

Перед отъездом мы зашли навестить самую близкую мамину подругу. Ее звали Настя Пышкало, она пела в Большом театре, особенно мне запомнилась ария Леля из «Снегурочки». У Насти было два инфаркта, она находилась дома в очень плохом состоянии. Ни о каком отъезде для нее не шло и речи. Потому мама и сказала: «Давай поедем, простимся с Настюшей».

Мы поехали к ней на Остоженку. Она лежала в кровати, медицинская сестра за ней смотрела. Сидели, разговаривали, вспоминали что-то. Она в Сорренто, кстати, приезжала, когда мама и папа там жили. Так что было что вспомнить. А потом Настя вдруг обращается к маме: «Тимошенька, пойди на кухню, приготовь нам чайку». Мама, конечно же, тут же поднялась и пошла готовить чай.

А Настя подзывает меня, показывает ладонью, чтобы я присела к ней на кровать. И шепотом говорит: «Все-таки кто-то должен это знать». И рассказала мне, что маме сделал предложение Сталин, и она твердо ответила ему «нет».

«Будь рядом с мамой и следи, чтобы ей не было очень плохо. Потому что теперь может произойти все что угодно».

Она быстро мне все это сказала, а когда мама вернулась с чаем, то мы сделали вид, что никакого разговора между нами не было. Я поправила Насте подушку и вернулась на свое место.

Мы еще не уехали в Ташкент, как Насти не стало, она умерла.

Что происходит потом? Первым претендентом на руку мамы был директор Института мировой литературы, академик Иван Луппол.

Он занимался дедушкиным архивом, мама ему помогала. В один из дней он предложил маме поехать с ним в Грузию. Мы уже понимали, что в Грузии они будут вместе и вернутся как муж и жена. До этого Луппол у нас в доме не оставался, только приходил обедать.

Его арестовали, как только они приехали в Грузию. Академик должен был открывать юбилейные торжества. У меня сохранился билет на эти празднества. В Сагурамо, это под Тбилиси, его и забрали. Мама вернулась в Москву одна. Мы потом с ней где-то за городом прогуливались, и она рассказывала, как все произошло. Она пыталась хлопотать за Ивана Капитоновича, ходила в НКВД. Но там ей сказали: «Вам должно быть стыдно заступаться за такого человека».

После войны в нашем доме появился архитектор Мирон Иванович Мержанов. Он, кстати, строил Сталину Ближнюю дачу. Он часто приходил в наш дом, брал нас с собой в Дом архитектора, возил за город, где у них было большое хозяйство. Мы хорошо проводили время.

Он был уже фактически маминым мужем, потому что и ночевал уже у нас. Мы его очень полюбили. Очень был жизнерадостный, приятный, веселый.

А потом и его арестовали. Это на Никитской случилось. Прямо при мне, ночью. Я проснулась, услышала шаги по лестнице. Явно мужские. Слышу, голоса какие-то там, у мамы. Думаю, что ж такое – ночь, шаги, голоса. Я приоткрыла дверь и в щелочку посмотрела…

Два незнакомых человека в штатском вывели Мержанова. Мама его провожала. Уже у самых дверей Мирон Иванович обернулся: «Надя, прошу тебя – не думай обо мне плохо!» И его вывели. Ну а потом мама пошла к себе, и я тут же побежала к ней в комнату.

Мержанов уцелел в лагере. Но он уже был совершенно больной, зубы все выпали, даже разговаривать практически не мог.

И третий мужчина был, Попов. Мама уже в преклонном возрасте находилась, и ни о какой свадьбе, конечно, и речи не шло. Их познакомили общие друзья, Попов был товарищем хорошим. Надо же было, чтобы хоть какая-то мужская помощь маме была.

Все знали, что она застенчивый человек, никогда ни у кого ничего не попросит. А чувствовала себя уже весьма неважно, сердце пошаливало.

Этот Попов был зятем Михаила Калинина. Его первая жена умерла.

С мамой Попов познакомился, по-моему, на отдыхе. Они очень подружились. Так вот его тоже арестовали.

Как только Сталин умер, на третий же день выпустили и Мержанова, и Попова. А Луппол погиб во время войны. В лагере, где он сидел, голод был, их вообще не кормили. К бабушке приходил потом человек, который с ним сидел, и рассказывал, как Луппол сошел с ума, ползал по земле, выискивал травку и ее обсасывал. Так погибал академик, яркий, интересный мужчина, умница.

– Так вот почему Анна Ахматова в свое время сказала, что придет время, и на афише аршинными буквами появится заголовок будущей трагедии – «Тимоша».

– Мы с мамой на эту тему долго не говорили. И она сама меня просила никогда ни с кем не говорить и ничего не рассказывать.

Я только недавно первый раз рассказала об этом своей дочери. А вы, получается, второй. Говорили, что за мамой ухаживал нарком НКВД Генрих Ягода и что у них был роман. Неправда. Мама мне сама говорила, что Ягода специально был к ней подослан Сталиным, чтобы внушить, как здесь хорошо и сколько Сталин сделал для благополучия страны. Потому что Сталин сразу, едва увидев маму, решил на ней жениться. И нарком НКВД должен был этому поспособствовать.

Я наблюдала за ними – мама и Ягода ведь никогда никуда не уходили, все время были у меня на глазах. Ягода приезжал к нам, часто с женой, иногда Гарика, своего маленького сына, брал с собой. И я бы почувствовала, если между мамой и Ягодой что-то было. Хотя он сам, наверное, был увлечен. Цветы привозил, подарки. Но мама никогда ему взаимностью не отвечала. Когда для дедушки, чтобы как-то отвлечь после смерти Максима, решили устроить поездку на пароходе по Волге, то Ягода приготовил для себя каюту по соседству с маминой. Узнав об этом, она отказалась ехать. В итоге путешествие все-таки состоялось, но уже без Ягоды.

Он все время маму словно подталкивал под Сталина. Альбомы привозил с его фотографиями, книги с биографией, репортажи о стройках, которые были как свидетельство того, как у нас все замечательно. Кстати, действительно многое было сделано, этого нельзя отрицать.

Так что Ягода был как сталинский сват. И когда он не справился с порученной задачей, то получил приговор – встать к стенке. Хотя эта участь его ждала в любом случае, уже за то, что он слишком много знал.

Мы с мамой об этом тоже говорили, и она считала, что именно с такой целью Ягода и появился.

Поначалу мама не знала, что Настя рассказала мне о предложении Сталина. А потом я ей призналась. И уже тогда что-то у мамы спрашивала, и она мне подтверждала.

Но вообще мама не любила на эти темы говорить, то и дело просила: «Не надо, ну не надо!» Словно отмахивалась ото всего.

Ей тяжело было вспоминать и не хотелось, чтобы я тоже об этом думала. Иногда мои расспросы даже вызывали у нее раздражение. Но я все равно не сдавалась и в итоге кое-что смогла разузнать.

– А мама рассказывала вам, как именно Сталин сделал ей предложение?

– Разговор Сталина с мамой состоялся после того, как дедушка умер. При Горьком это было бы невозможно даже представить. А так, буквально через год после его смерти, Сталин подъехал к нам на Никитскую. Вроде бы по делам – мама сама написала ему письмо, что надо организовать музей Горького. И вот под предлогом этого он и приехал. И сделал предложение выйти за него замуж.

На что мама абсолютно твердо сказала: «Нет». И после этого начались аресты тех мужчин, которые возникали возле мамы.

Так мне рассказывала сама мама. Это было в Жуковке, я хорошо помню. Мы прогуливались, и она говорила.

В Жуковке тогда многие жили. Там было много одинаковых деревянных домиков. Фактически это была квартира: наверху спальня, внизу спальня, столовая и застекленная терраса. Все однотипные дома. В тот поселок заселять начали после войны. До этого мы ведь жили в Горках, а потом там сделали дом отдыха для семей с детьми.

Простил ли Сталин отказ выйти за него замуж? Ее-то простил. Но все, кто подходил близко к маме, страдали. Сталин, конечно, интересовался всеми. Если ему о ком-то докладывали, то немедленно следовала кара.

– Мама оставалась жить в особняке на Никитской, тогда улице Качалова?

– Да, ей оставили три комнаты. Остальное уже было музеем Горького.

Мама умерла совсем нестарой. Но столько переживаний выпало, и все держала в себе. Всегда была очень вежливой, улыбчивой, могла принять гостей. Никто не видел ее переживаний.

Она сохранила красоту. Я сама любовалась ею. Мама любила одеваться, не вызывающе, а элегантно. Все, кто видел маму, ею увлекались. Что такого было в маме? Красивая она была, конечно. Но дело не в красоте. Она была женственная, добрая. Очаровательна