Роджер смотрел на ее стриженую, отливающую золотом каштановую головку. На густые темные брови. На бархатистые глаза под пышными ресницами. И на эту ямочку рядом с милым алым ротиком. На нежно-розовую шею в вырезе золотистого платья. Она была как апрель: застенчива, мила и своенравна, эта маленькая Гая. Как не полюбить ее? В ней все твердит: «Приди и полюби меня». Как мягок, нежен ее голос, один из немногих женских голосов, которые он слушал с удовольствием. Он был очень критичен в том, что касалось женских голосов, очень чувствителен к ним. Неприятный голос отталкивал его сильнее непривлекательного лица.
В руке Гаи для него заключался бесценный дар — ей стоило лишь протянуть ее и раскрыть ладонь. Однако он потерял надежду, что это когда-нибудь произойдет. Он знал, что под сенью черных ресниц кроется мечта о другом. Знал, что Гая ждет мужчину, в сравнении с которым он, Роджер, просто тень и кукла. Внезапно он вспомнил о том, что ему уже тридцать два, а Гае всего восемнадцать.
Почему, черт побери, он должен был полюбить именно ее, когда не меньше дюжины девушек с радостью — он точно знал это — кинулись бы ему на шею? Но случилось то, что случилось. Он любил ее. И хотел, чтобы Гая была счастлива. Пусть и не вместе с ним. Только бы этот Гибсон сделал ее счастливой!
