автордың кітабынан сөз тіркестері Я здесь не женщина, я фотоаппарат. Фронтовые записки
я поняла, что в жизни не очень много вещей страшнее танкового прорыва, но они есть. И среди них, определенно, значатся дороги Белокуракинского района. Да, дороги Белокуракинского района страшнее танкового прорыва, страшнее атомной войны, и если танковый прорыв, о котором так долго говорили большевики, все же свершится, то танки не пойдут через Белокуракино.
– Найн, нихт, ноуп, – скажут инструкторы НАТО, посмотрев на спутниковые снимки.
– Это будет покруче хвалёной линии Вагнера! – скажут они.
Почему-то мне не пришло в голову с ними поговорить – всё-таки въелось в душу нечто непостижимое, отчуждающее. Многолетнее расслоение, расширявшаяся с каждой миной, прилетевшей на Донбасс, пропасть – и у меня даже не возникло мысли о разговоре
Мне было очень страшно, что я покончу с собой, а ад существует, и поэтому я разминусь с Лёшкой после смерти.
пили чай и гладили кошечек. Время в этом помещении без окон проходило незаметно, словно его и вовсе нет. В самом конце я спросила её, привыкла ли она к войне.
– Привыкнуть к войне нереально. Если мы к этому привыкнем, то мы, считай, уже проиграли, – неожиданно жёстко ответила Елена Антоновна.
Самое тяжёлое – это моральная усталость. Когда хочется не видеть никого, а нет такой возможности. Когда одни и те же лица вокруг, одни и те же обязанности, одни и те же «трёхсотые», «двухсотые». Но ничего. Побесишься какое-то время, потом проходит.
Ещё дома, до войны, она разговаривала с одним знакомым, воевавшим в Чечне. Он говорил: после 2–3 месяцев на войне надо будет выехать домой, отдохнуть.
– Иначе война затянет, она затягивает.
я вот что не понимаю: когда гибнет какой-нибудь украинский солдат, поднимается шум, его вспоминают, обсуждают.
Зачем на нашей стороне стараются обставить все так, чтобы потери прошли максимально тихо?
Ну то есть, с одной стороны, существует такая позиция: дескать, чтобы не подорвать боевой дух солдат (чушь, солдаты всё равно всё знают, что происходит, а учитывая склонность командования замалчивать потери – ещё и преувеличивают масштаб плохого), чтобы не порадовался противник…
Но вот что важно: люди умирают во второй раз, когда о них забывают.
Из моих знакомых, которые были со мной на митингах, не поехал никто. Хотя и поддерживают. Есть такие знакомые, которые доказывают: «Ну, как-то бы и без тебя там всё решилось. Чё тебя туда попёрло, понесло? И шо ты теперь имеешь? Была бы ты там, не была – всё равно ничего не изменилось, ну, а вот теперь ты без ноги. А вот чего получила хорошего?» Даже вот такое есть. Вроде поддерживают идею Новороссии, но как-то получается «моя хата с краю».
Хлопок. Меня откинуло, потом уже увидела, что нет ноги. Потом боль сильная. Передавила артерию, увидела, что вторая нога на месте. Это очень меня, кстати, обрадовало, потому что мне сразу как-то показалось, что оторвало обе. Боже мой! Две ноги – это, конечно, было бы жёстко. Вот. Так что я обрадовалась.
Даже на больничной койке, бледная, с просвечивающими косточками, мучимая усиливающимися к вечеру фантомными болями в оторванной ноге, она была очень красивой. Очень спокойной, неизменно улыбчивой. Не теряющей присутствия духа.
Как в песне, один из тех, кто пришёл к ней, был рыжий, а второй – «чёрный».