автордың кітабын онлайн тегін оқу  Идите лесом

Олеся Савельева

Оглавление

2. 1
3. 2
4. 3
5. 4
6. 5
7. 6
8. 7
9. 8
10. 9
11. 10
12. 11
13. 12
14. 13
15. 14
16. 15
17. 16
18. 17
19. 18
20. 19
21. 20
22. 21
23. 22
24. 23
25. 24
26. 25
27. 26
28. 27
29. 28
30. 29
31. 30
32. 32
33. 33
34. 34

1

Пчела ползла по старой деревянной оконной раме. Взад-вперёд, по одной и той же траектории. Лишь изредка останавливалась, всматривалась в пустоту, а потом снова билась в грязное треснутое стекло. Её хватало ненадолго — секунд на пять-шесть. Затем она вновь принималась ползать по своей бесконечной дороге. Очередная попытка выбраться наружу терпела крах.

Возможно, она так и осталась бы здесь — день, два, пока не обессилела бы и не остановилась навсегда. Но чья-то рука вдруг легла на ту же раму, преградив пчеле бессмысленный, изнуряющий путь.

Окровавленные пальцы дрожали, хаотично сгибаясь и разгибаясь. Пчела замерла на мгновение, а затем, бесцеремонно переползая по руке, продолжила свой путь.

Кристальную тишину пронзил протяжный стон. Рука дёрнулась — пчела упала на соломенный настил, где лежало почти обездвиженное, обнажённое женское тело. Несколько мгновений пчела ещё жужжала, тщетно хватаясь лапками за соломинки, пытаясь найти тот самый, единственно верный маршрут к оконной раме. Тело лежало рядом, издавая грудные стоны.

В унисон с очередным стоном громко заскрипела дверь. Рядом с телом появилась худощавая фигура девочки-подростка с деревянным ведром в руках. На девочке было длинное поношенное платье — сшитый и подпоясанный кусок мешковины. Из-под подола торчали босые ноги.

Девочка пристально разглядывала неподвижное тело. На груди, животе, плечах, руках — везде кровоподтёки, царапины, ссадины. Лица не было видно — его закрывали спутанные золотистые волосы.

Девочка никогда не видела такого цвета волос. Свой тонкий мышиный хвостик показался ей ужасно безобразным. Она тотчас спрятала его под косынку — неровный отрез всё той же мешковины. Ей вдруг отчаянно захотелось прикоснуться к волосам женщины. Она осторожно протянула руку, дотронулась до пряди. Удивлению не было предела — волосы оказались мягкими. Девочка инстинктивно потрогала свои под косынкой — жёсткие, иссушенные, похожие на сено.

Секунду спустя взгляд привлекло нечто яркое на запястье женщины. Оно переливалось разными цветами, напоминая крупные семена мака — только цветные. Девочка опустила ведро и поспешила к двери. Остановилась у порога, принялась что-то искать. Наконец, облегчённо выдохнув, достала небольшое лезвие от сломанного ножа. Зажав в руке, вернулась к женщине и дрожащей рукой отрезала локон золотистых волос. Спрятала в рукав и потянулась к разноцветной нитке на запястье.

Женщина зашевелилась. Девочка отпрянула, схватила ведро и вылила всю воду на лежащую незнакомку. Неистовый крик заполнил каморку. Женщина дрожала всем телом. Лицо больше не скрывали волосы. Она в панике озиралась по сторонам.

Девочка стояла поодаль, инстинктивно прикрываясь ведром. Она и сама не понимала, что так пугает в этой женщине: израненное тело, немощь (которая могла оказаться притворной) — или просто её непохожесть на всех, кого она знала. Для девочки эта женщина была чужой. А чужой всегда опасен.

Женщина попыталась приподнять голову. Руки не слушались, голова была тяжёлой и туманной, каждое движение отдавалось болью. Остановив расфокусированный взгляд на перепуганной девочке, она тихо прошептала:

— Где я?

Девочка замерла. Она впервые в жизни слышала голос. Впервые с ней кто-то говорил.

2

По утрам Тома обычно занималась крайне популярным, но неэффективным видом спорта. Потому что, кроме эффекта накачанных икр, утренний забег «детский сад — школа — работа» никаких других плюсов не приносил. За последние пять лет Тома почти превратилась в марафонца: десятки километров, ограниченное время, любые погодные условия. И главное — удобная обувь, чтобы ноги не развалились на полпути к очередному пункту назначения и продержались хотя бы до вечерней дистанции: офис — детский сад — магазин — дом.

Обычно дистанции разбавляли детские кружки, спортивные секции, поликлиника, просьбы: «Мама, пойдём сегодня на ту площадку, что у черта на куличках», «Томочка, подружка, можешь забрать очень важную вещь из пункта выдачи? У меня запись на массаж, а вещь нужна позарез». Ну конечно, Тома могла. Идти с истерящим ребёнком и пакетами -во второй и третьей руке. Ничего необычного — с рождением детей у всех мам вырастает та самая всемогущая третья рука.

В тот ничем не примечательный понедельник Тома прибежала в офис на пять минут позже. Опаздывать ей было не впервой. Конечно, она старалась не допускать такого — пренебрежительного отношения к трудовым обязанностям, к шумно попивающим кофе коллегам и к миссии компании-семьи. Но логистика порой давала сбои, предотвратить которые можно было лишь сев на асфальт и подняв руки: «Я в домике», — отрешиться на пару минут от очередного забега-провала.

В тот самый обычный понедельник, проснувшись в шесть утра и глядя в зеркало, Тома заставила себя кривовато, но всё же улыбнуться. Она решительно собиралась достойно пройти очередной утренний марафон, а вечером наградить себя неспешной прогулкой в парке — в гордом одиночестве. Всё, разумеется, пошло не по плану.

Приведя себя кое-как в порядок по программе-минимум (это когда ты уже вполне свежа, но ещё не настолько, чтобы не заметить серые круги под глазами и взгляд «мученика-терпилы»), Тома на цыпочках вошла в детскую. Почему на цыпочках — она и сама не понимала: через несколько секунд раздастся её «Доброе утро, дети, пора вставать!» А пока… эти несколько секунд, чтобы полюбоваться сонными личиками.

— Кирюш? — сына в кровати не было. — Сынок, ты проснулся?

Ответа не было. Она прошла вглубь комнаты, где в своём отгороженном королевстве жила принцесса Кира — обожающая всё нежно-розово-воздушное, пони и единорожек. Принцесса, как и подобает особе с величественным статусом, была не в настроении. Увидев маму, надула губки и отвернулась к стенке — разглядывать единорожку на радуге.

— Доченька, доброе утро. — Тома потянулась поцеловать дочь, но та юркнула под одеяло.

— Не доброе!

— Это почему же? — попыталась отшутиться Тома. — Солнышко добрый-предобрый поцелуйчик тебе передаёт.

— Не пойду в садик!

— Но я не могу оставить тебя дома, потому что…

Тома замешкалась. Потому что — что?

Потому что маме нужно на работу, которую она терпит? Потому что так принято — отдавать детей «на воспитание», пока родители зарабатывают на ипотеку? Потому что принцессе нужна социализация, о которой твердят мамочки на площадках, бабушки, вырастившие своих в лихие годы, и папы, уставшие тянуть бюджет в одиночку во время декретного «отпуска»? И не надо придираться: отпуск — значит отпуск, нечего ныть. Стиральная машина стирает, плита готовит, пылесос пылесосит. Памперсы, мультиварка, видеоняня, пюрешки, кашки — с чего там уставать в этом отпуске?

— Раньше вообще в поле рожали, — прошептала Тома.

Кира высунула удивлённое личико из-под одеяла.

— В каком поле?

— Картофельном… Или пшеничном… Боже, что я несу!

— Мам, ну можно не ходить? Там суп кислый, и Ирина Витальевна будет заставлять его есть…

— Я попрошу её не кормить тебя без желания.

— Максим опять будет называть меня копушей!

— Я поговорю с его мамой.

Тома находила возражение на любой каприз. Она встала с кровати, подошла к розовому шкафу, открыла дверцы.

— Давай наденем платье с жирафиком? Ты же его так любишь!

Кира поняла: это последний шанс.

— Я его больше не люблю! Я надену с единорожкой!

Тома растерянно оглядела вешалки и поняла: фиаско.

— Доченька, платье с единорожкой ты вчера надевала и испачкала мороженым. Оно ещё не постирано.

Горючие слёзы полились по щекам принцессы.

— Я хочу платье с единорожкой!

И принцесса снова спряталась в замке из одеяла. Тома устало вздохнула и, оставив дочь наедине с горем, вышла. В коридоре успела увидеть лишь силуэт сына, впопыхах закрывающего дверь в ванную перед её носом.

— Кир, умоешься — приходи завтракать.

— Э-э-э… Хорошо, мам…

— Как же быстро растут дети, — усмехнулась Тома, направляясь на кухню готовить бутерброды.

Она намазала маслом один кусок батона, сверху положила сыр. На второй — лист салата и сыр. Над третьим решила поколдовать: обрезала корочку, сделала ушки, выдавила немного клубничного джема — получились глазки, носик, рот. Вуаля — мордочка собачки для принцессы, которая не ест сыр, масло и чаще всего отказывается от завтрака.

Тома присела на стул. Отчего-то почувствовала сильную усталость, которая просто притянула её к стулу. Состояние разбитости ранним утром в понедельник — особенное. Тело оживает медленно, по сантиметру, будто накануне пробежало марафон. Голова бойкотирует мысли. Остатки разума душераздирающе кричат: у тебя есть совесть?

Да, совесть, собственно, всех и разбудила. Угомонитесь уже.

Тома задумчиво смотрела на чайник, вернее — сквозь него, еле слышно бормоча:

— Кирилл… Кира… Придумали же имена… А ведь когда-то казалось забавным: Кир, зови Киру обедать… Или, когда зовёшь одного «Кирюш!» — а прибегают оба: «Что, мам?» Странно… Я уже почти не помню их малышами. И не помню, какой была моя жизнь до них. Какой была я до них.

Закипающий чайник неистово забурлил. Вместе с ним, казалось, забурлило у Томы внутри.

— Кир, Кира… — черт, язык можно сломать! — Идите завтракать! Опоздаем!

Дверь ванной медленно отворилась. В узком коридорчике показалась голова сына. Тома открыла рот, чтобы в очередной раз начать поучительный монолог о том, как нехорошо опаздывать, но смогла только выдавить тихое «Кирюш». Сын смотрел на мать одним глазом. Второго не было видно — вместо него сильнейший отёк на пол-лица, верхняя губа разбита. Он попытался улыбнуться: «Не пугайся, мам, всё хорошо». Получилось плохо — губы перекосило кривой беззубой улыбкой. Вчера вечером в неравном бою Кирилл потерял два зуба, мобильник и друга.

Немую сцену прервал счастливый возглас вбегающей на кухню Киры. Девочка остановилась рядом с братом и с гордостью продемонстрировала своё творение: вышитый на платье жираф стал полосатым, вислоухим, серо-буро-малиновым чудищем в круглых очках.

— Мама! Я надела платье с жирафиком! Я его улучшила! И теперь снова люблю!

Тома попыталась изобразить неописуемую радость. Получилась натянутая полуулыбка с примесью застывшего ужаса.

— Чудесно…

Она осторожно села, протянула руку к бутербродам, не разбирая, какой берёт, и начала быстро, усердно жевать, не глядя на детей. В этот момент бутерброд казался спасением. К такому неоригинальному спасению в последние годы Тома прибегала всё чаще.

Дети смотрели на жующую мать секунд десять.

— Опять ест! — осуждающе выпалила Кира.

— Мам, ты ешь мой бутерброд с маслом, — неловко произнёс Кирилл.

Но мама не слышала. Она мысленно ушла туда, где было хоть немного хорошо — в неконтролируемое поглощение еды.

Не доев, Тома потянулась за новым, всё так же не глядя, что берёт.

— Мама, ты всё съешь! — запричитала дочь, подскочила к столу и выхватила из материнской руки свой бутерброд — мордочку собачки.

Тома наконец оторвалась от еды, перевела взгляд на дочь, потом на сына.

— Я вас так люблю…

Больше она ничего не сказала. Молча встала и направилась в ванную. Прикрыв дверь, она включила воду, посмотрела на своё отражение — будто пыталась что-то вспомнить. И зарыдала.

3

На дистанции «дом — детский сад» Тома оступилась, чуть не вывернув лодыжку. Кира упала с самоката, разбив коленку. А Кирилл всё время плёлся позади, делая вид, что он не с ними. Тома передала свою маленькую четырёхлетнюю принцессу воспитательнице — ответственной за сохранность детишек и за их животики.

— Ирина Витальевна, пожалуйста, не кормите Киру, если она не…

Тома не успела закончить. Ирина Витальевна скрылась в миниатюрном пространстве садика — где-то между накрытыми к завтраку столами и спальней.

Кира обнимала маму и просила остаться с ней на всю жизнь. Кирилл стоял на крыльце, что-то просматривая в телефоне своим вторым, не отечным глазом. Спустя двадцать минут уговоров и объяснений Кира согласилась войти в группу — при условии, что вечером мама разрешит много сладостей и много мультиков.

Выбежав на крыльцо и бросив взгляд на часы, Тома торопливо попросила сына не отставать. Она понимала: практически опаздывает на работу. Но ещё нужно как-то объясняться с классным руководителем по поводу внешнего вида сына.

Анна Степановна, педагог со стажем, повидавшая на своём веку многое, чуть приподняв брови, спокойно констатировала:

— Ну что, Кирилл, пересаживаем тебя на первую парту. Самое время подтянуть знания.

И, усмехнувшись, добавила:

— Вернуть глаз и авторитет в классе.

Тома понимающе улыбнулась, помахала сыну и понеслась дальше. У неё оставалось сорок минут. Внутри сжимался комок страха. Страх не успеть, страх быть виноватой, страх получить очередное замечание, страх потерять работу. Страх — всеобъемлющий и неконтролируемый.

4

— Тома! Тома!

Тома вздрогнула. На неё удивлённо и осуждающе смотрела подруга Вика — по совместительству коллега из офиса продаж страховой компании «Рога и копыта».

Название компании, в которой работала Тома, было, конечно, другим. Более вычурным и благозвучным. Но специфика деятельности была такова, что «Рога и копыта» очень ей подходило.

Что-то в духе:

— Ты ж работаешь в этой… как его…

— Рога и копыта.

— Да не суть! Оформи мне по дружбе полис со скидкой, Том?

— Угу.

— Как там у вас планы в этой вашей компашке? Всё время забываю её название!

— Рога и копыта.

— А, ну да, похоже. Ну так как? Совсем жестят с планами?

— Да не без этого.

— Ты меня совсем не слушаешь! — возмущённо констатировала Вика.

Тома посмотрела на подругу отстранённо и безучастно.

— Что случилось?

— Что случилось⁈ Это я тебя спрашиваю уже в сотый раз: что с тобой происходит, в конце концов⁈ Ты не ответила на мой звонок, не перезвонила! Ты забрала вчера мой заказ из пункта выдачи?

Не отрывая взгляда от монитора, Тома потянулась правой рукой к дверце стола, открыла её, что-то достала и, не глядя на подругу, протянула небольшую коробку.

— Вот.

Вика, не поблагодарив, спешно принялась открывать коробочку.

— Ты только посмотри на неё! О май гад! Она великолепна! У-и-и! — запищала от восторга Вика.

Тома экстренно сверяла данные в таблице. Через десять минут ей предстояло отчитываться о работе за месяц перед директором. Поддержать восторг подруги — физически и эмоционально — она не могла.

— Томка, ну глянь, какая красота! Она отлично дополнит мой образ на конкурсе!

Вика достала из миниатюрной красной кожаной сумочки компактную пудру. Отработанным до автоматизма движением щёлкнула крышечкой — маленькое зеркальце тут же зафиксировало безупречный макияж: чётко очерченные помадой губы, густые ресницы, безукоризненный тон. Боевая готовность — сто процентов!

Тома навела курсор на значок «Сохранить», откинулась на спинку стула и наконец взглянула на подругу. Вика была стройной, высокой блондинкой с большими нарощенными ресницами и алыми, как те самые паруса, губами. На голове красовалась диадема, усыпанная искусственными камнями. Тома внимательно посмотрела на неё.

Что ей сказать? Что диадема ей не к лицу? Впрочем, как и ресницы, и яркие губы.

Но вслух выдавила только:

— Какой конкурс?

— Мисс офис! Вот вечно ты так, всё пропускаешь мимо ушей! — воскликнула Вика.

От неожиданности у Томы пересохло в горле. Она хотела бы ответить, что ничего не пропускает мимо ушей, что вчера бегала с плачущей Кирой в пункт выдачи под дождём и стояла там двадцать минут в очереди — ради этой безделушки! Ради подруги? Подруги ли? Но Тома никогда не говорила ничего подобного — ни Вике, ни кому бы то ни было. Тома была хорошей.

Ну, собственно, в этом-то вся и соль.

5

Тома поспешила к двери — нужно быть у босса с минуты на минуту. Обсуждение диадемы и попутно выслушивание очередных претензий от подруги не входили в её рабочий график. Нажав кнопку, она с волнением ожидала лифт. Двери наконец распахнулись на втором этаже. Тома неуверенно вошла, нажала на кнопку двадцать пятого и закрыла глаза. Ей предстояло прожить минуту страха, боли и отчаяния — с закрытыми глазами становилось чуточку легче. Нужно думать о хорошем, вспоминать счастливые моменты — тогда это наказание длиной в вечность (в минуту) казалось выносимым. Тома улыбалась. Вспомнила первенца совсем крошкой: первый смех, первое «агу», первые шаги. Следом полетели слайды со скоростью света: Кирюша пошёл в детский сад,