Подобно ритуальному американскому приветствию how are you?, не предполагающему серьезной беседы, русское «нормально» воспринимается иностранцами как нечто шаблонное, бессодержательное, неизобретательное и к тому же указывающее на нежелание продолжать разговор. Русскоговорящие за пределами Российской Федерации усматривают в нем даже отпечаток советского империализма.
3 Ұнайды
другой рассказ Льва Толстого, «Хозяин и работник
1 Ұнайды
Сорокин вошел в круг московских концептуалистов в середине 1970‐х годов37 — очень образованный, привлекательный, но сдержанный молодой человек. Его сопровождала жена, красавица Ирина, преподавательница музыки, на которой он женился в 1977 году, в год окончания института. Картину идиллической семейной жизни довершило рождение девочек-близнецов Анны и Марии в 1980 году. Соратники-концептуалисты, в частности Иосиф Бакштейн и Павел Пепперштейн, позже вспоминали, как они были удивлены, когда этот сдержанный молодой человек заявил о себе в кружке неслыханным надругательством над все еще официально существующими советскими эстетическими нормами38
Писатель Сорокин Первый с садистской систематичностью рисует пыточный мир, в котором писатель Сорокин Второй находит свое мазохистское счастье568.
Мазохистские и садистские оргии, изображенные в «Месяце в Дахау» и отражающие обе психосексуальные крайности, можно назвать утрированной реализацией фантазий советской военной пропаганды о зверствах немцев и необходимости возмездия со стороны советских солдат (как в стихотворении Ильи Эренбурга «Убей!», 1942) — фантазий, переведенных на язык сексуальных извращений. Общая немецко-советская история предстает как взаимная изощренная жестокость, доведенная в историческом дискурсе обеих стран до такой автоматизации, что — как следует из «Месяца в Дахау» — она давно патологически укоренилась в русском и немецком сознаниях, смыкающихся во «взаимодополняющем контрасте»569.
Если выйти за пределы художественного мира с населяющими его вымышленными персонажами и обратиться к внетекстовой реальности, где находится автор, «Месяц в Дахау» трудно назвать исключительно мазохистским нарративом, ведь именно реальный автор садистски помещает свое придуманное альтер эго в ситуации гротескных пыток:
XXI века играет с лицемерием и маскулинностью классика XIX столетия. Аллюзии к тексту Толстого Сорокин сопровождает материализованными сексуальными метафорами из собственных более ранних произведений. Начиная с «Дня опричника» Сорокин так строил игру с аллюзиями, что дуалистическая концепция Поля де Мана, приписывающего литературным текстам либо референциальные, либо самореференциальные качества1224,
Если аллюзии к просто чужим текстам можно рассматривать как «ксенотекстуальные»1168, то отсылки внутри творчества одного автора логично назвать «автотекстуальными»1169.
с точки зрения Павла Басинского, «„Метель“ — переписанная повесть Толстого „Хозяин и работник“ с противоположным финалом»1159,
отдельные фрагменты «Романа» не только обладают этнографическим и фольклорным, «референциальным»472 смыслом,
Известную охотничью поговорку «Стрелять легче, когда в ягдташе тяжелее», он понимал буквально <…>528