Я ревновала мою милую, славную подружку к «белобрысой» шведке, как я уже мысленно окрестила Ирочку Трахтенберг.
Нина, моя милая Нина, мой единственный друг разорвал со мной тесные узы дружбы!..
Я невольно обратила внимание на надпись Нины. «Дорогая Fraulein, – гласили каракульки моего друга, – если когда-нибудь вы будете на моем родимом Кавказе, не забудьте, что в доме князя Джавахи вы будете желанной гостьей и что маленькая Нина, доставившая вам столько хлопот, будет рада вам как самому близкому человеку». – Как ты хорошо написала, Ниночка! – с восторгом воскликнула я и недолго думая, взяв перо, подмахнула под словами княжны: «Да, да, и в хуторе под Полтавой тоже. Люда Влассовская».
праздничные передники, носившие название «батистовых»
голос, и она опять села. Я последовала ее примеру. Классная дама отошла, и толпа девочек нахлынула снова. – Ты откуда? – звонко спросила веселая, толстенькая блондинка с вздернутым носиком. – Из-под Полтавы
Милые, бесконечно близкие лица выплыли передо мной как в тумане.
и как я тебя любила, – тебя одну из всех здесь в институте…
Я люблю тебя больше всех и хочу… чтобы это было твое… И еще вот возьми эту тетрадку, – и она указала на красную тетрадку, лежавшую у нее под подушкой,
Ее дыхание со свистом вылетало из груди, и глаза как бы померкли. Увидя меня, она пыталась улыбнуться и не могла.
Улыбка сбежала с ее лица, и оно как-то сразу сделалось темным и страшным от перекосившей его муки испуга. Рыдая, я выбежала звать фельдшерицу. – Она умирает! – вне себя кричала я, хватаясь за голову и трясясь всем телом. Прибежала фельдшерица, за ней вскоре начальница, и мне велели уйти. Это был второй страшный припадок, кончившийся, однако, более благополучно, нежели я думала. Через полчаса меня позвали снова.