откинула серую картонную крышку. Сергей громко свистнул, а Макар не смог сдержать изумленного восклицания. – Это то, что я думаю? – недоверчиво
Он перерыл архивы, нашел все, что имело отношение к купцу и его поместью.
Сон смежает мне веки, и я засыпаю, уронив голову на стол рядом с манускриптом, положив на него ладонь.
Делай то, что хочется, дружочек, – говорила она. – Не позволяй никому навязывать тебе чужие желания, выдавая их за твои».
негромкий, чуть грустный голос, – кроме сумерек, один зимний день в сквозном проеме незадернутых гардин»
Никого не будет в доме, – пел
Борис Осипович вел машину так осторожно, как будто вез новорожденного ребенка. Максим лежал на заднем сиденье, прикрыв глаза, и только морщился на ухабах. «Уму непостижимо, – подумал Борис Осипович, плавно входя в очередной поворот. – Как я мог на это согласиться? Как мы все могли на это согласиться?!» В голове у него звучал рассерженный
Он дождался, пока врачи выйдут, выслушал несколько дежурно-утешительных фраз, сказанных медсестрой, и вернулся к Максиму.
Макар сбил капли с нависающей над тротуаром ветки, и Сергей еле успел отскочить, чтобы не попасть под душ.
– Лишились, значит, налета беззаветной детской преданности друг другу… – сказал Бабкин, глядя на них. – Угу, как же. – Ты о чем? – непонимающе посмотрел на него Макар и тут же вспомнил: – А, это Куликов так сказал о них! Ошибся, бывает. Где он, кстати? – Уже едет. – Это хорошо. А беззаветная детская преданность никуда не исчезает, Серега. Поверь мне, старому морскому волку.