Оглавление

Панацея
I

По одинокой лесной дороге, покрытой множеством рытвин и ухабов, подпрыгивая и вихляя, пронесся очень странного окраса автомобиль. Это был совсем новый, ядовито-розового цвета Гелендваген. Он оставлял позади искривленные в безумном танце сосны, пролетал мимо полосатых и поломанных березняков. Заросли ивняка так легко не давались: они нередко разрастались вдоль дороги на километры, и даже после того как машина вырывалась из их пестрого оцепления, долго махали ей вслед своими листьями.

Салон машины был иссиня-черным, и воздух внутри него казался мутным испарением сумерек. Любая попытка внешнего мира вдохнуть жизнь в это коматозное пространство пресекалась сильно тонированными окнами, которые пропускали минимум света. За рулем сидел коренастый лысый толстяк в сером костюме. Его веки то и дело блаженно закрывались, но через мгновение они с болезненным усилием распахивались, возвращая его к лобовому стеклу и внешнему пейзажу. Справа от водителя, слегка откинувшись назад, сидела полная ему противоположность — высокий и тощий шатен лет тридцати с длинной старомодной прической, напоминавшей дамское каре.

Слышь, Серый, долго нам тут трястись еще? — обратился высокий к водителю.

­­­­­­­­­­­­– Навигатор еще сорок минут показывает. — вяло отозвался Серый. — Знаешь, что, Антоныч, помолчи лучше. Ты, наверное, на общественном транспорте давно не ездил. — тут в его голосе зазвучали терпеливые наставнические нотки. — А вот мне пришлось как-то. Там в автобусе на перегородке стеклянной, ну за которой водитель сидит, наклейка есть, и на ней написано, что водителя во время езды отвлекать нельзя.

— Ну развез. Ты не автобус ведешь. Можно и ответить. — послышался раздраженный голос с заднего ряда. — А ты, Антоныч, еще раз спросишь, сколько ехать — пешком прогуляешься, понял?

— Понял. — сказал тот, растопырив пальцы в выражении «вопрос исчерпан».

Сидевшего сзади в сгущавшейся темноте салона разглядеть было почти невозможно, пока он не включил свет. В тусклом свете лампы очертания пассажира казались размытыми, но даже они выдавали его одновременное сходство и с Серым, и с Антонычем. На Серого он был похож тучностью и широкими плечами, а на Антоныча высоким ростом и узкой, вытянутой формой черепа.

Пассажир решил закурить, и огонек зажигалки на несколько секунд осветил его лицо. Нельзя сказать, что оно выделялось какими-то интересными чертами, но и безликим этого человека трудно было назвать. Скорее, он был ярким представителем определенного типажа, сурового и даже жестокого. Из-под пары густых бровей смотрели сонные, полузакрытые глаза. Их взгляд цепко держался сначала на вспыхнувшей зажигалке, а затем на закрасневшемся кончике сигареты. Вряд ли в тот момент глаза говорили что-то ясное о характере пассажира: эту работу, пусть и на уровне ассоциаций, выполнял нос. Он был словно выточен из камня настоящим скульптором, который особенно постарался над горбинкой: она была не слишком круглая и не слишком угловатая — как раз такая, чтобы нос был предельно лаконичен и не отвлекал внимания от общей картины лица. Люди с такими носами редко их суют дальше, чем положено, а иногда могут ими так резко и технично фыркнуть, что в соседней части среднестатистической гостиной с тумбочки свалится вазочка с цветами. Чуть ниже носа, не нарушая общих пропорций, находился рот. Над ним работали, видимо, и инженеры и скульпторы. Одни работали над размером губ: они были в меру припухлыми, и поэтому, когда их владелец говорил, они не нарушали его дикции, а когда он слегка улыбался, не оголяли его зубов. Скульпторы