Серебряный наперсток

«Вот, изволь, чтобы меньше ранить пальцы»

ПАЛАНКИНЫ И ПОРОДИСТЫЕ ЛОШАДИ.

Все же было у него нечто такое, чем он особенно дорожил. Серебряный наперсток, который ему подарила мать в самом конце своей жизни – единственную ценную вещь, которую она приобрела за весь свой век работы портнихой.

Мария была всем известна, половина знатных дам и господ Неаполя доверяли одной только ей, приносили свои самые изысканные вещи, чтобы она их снова подрубила, поправила, нитками прихватила места, где ткань начала расползаться… Все эти богачи лично появлялись у швеи, служанок и слуг к ней не посылали и были единственными аристократами, заходившими на улицу бедняков. Узкую, но такую длинную, что точно неизвестно, где она начинается и где кончается. Мальчишкой он насмотрелся там на запыхавшихся носильщиков с наглухо закрытыми паланкинами, пестро разрисованными и залакированными. Насмотрелся и на богато украшенных белых и черных лошадей, переступавших, высоко поднимая копыта, словно они на параде…

А как-то раз и сам, сидя в седле, увидел свою улочку. Дело было так. В самом ее начале, если это действительно было ее началом, какой-то всадник с печальным выражением лица остановился возле него, чтобы спросить, знает ли он, где живет швея Мария. Мальчик ответил, что это его мать и что он может показать ему дорогу, но это довольно далеко, так что условием стало: «А посадите меня на коня!»

Всадник печально улыбнулся и протянул ему руку: «Залезай!»

Мальчик был маленьким, так что всадник без труда втащил его наверх и посадил перед собой. Улица отсюда выглядела иначе. Красивее. Человек с печальным лицом пригнулся, чтобы кое-что объяснить: «Животное следует уважать, поэтому тебе нужно, чтобы движения твоего тела гармонировали с его движениями… Так… А теперь, босоногий наездник, бери уздечку и вези меня…»

Еще раз он смотрел на свою улочку хоть и не из самого паланкина, а с его крыши. Дело было так. В самом ее конце, если это вообще был конец, некая госпожа приказала носильщикам остановиться и высунула голову из паланкина, у нее была весьма тонкая, длинная шея, и она хотела у него спросить, не знает ли он, где живет швея Мария. Он ответил, что это его мать и что он может госпожу к ней направить, но это не близко и он согласен при одном условии: «А посадите меня на крышу!»

Госпожа печально улыбнулась и приказала носильщикам: «Посадите мальчика на крышу!»

Он был маленьким и не таким уж тяжелым, но казалось, что носильщики совершенно не расположены нести еще и мальчишку. Однако им пришлось согласиться. Сверху улица выглядела иначе. Красивее. Госпожа с длинной шеей еще раз высунулась из паланкина, чтобы сказать ему: «Паланкин сделан из розового дерева. С весьма тонкими досками, чтобы было легче. Поэтому он очень хрупкий, держится скорее благодаря лаку, чем своей конструкции, поэтому прошу тебя сидеть наверху спокойно, чтобы не проломить крышу! Ну, а теперь, босоногий господин, веди нас…»

Когда его мать Мария умерла, дамы в закрытых паланкинах и господа верхом на породистых лошадях перестали появляться на ее улочке. Не было надобности. Что бы им теперь делать на этой бедняцкой улице, у которой никто не знал начала, а тем более ее конца?!

ТКАНИ, НИТКИ… Через материнские руки и пальцы, исколотые иголками, прошли все самые лучшие и самые дорогие ткани, какие только существуют.

Шелк из тутового дерева – настолько легок, что если человек зажмурится, он теряет уверенность в том, действительно ли на нем одежда из такого шелка… А если спит на простынях из шелка тех самых шелковичных червей, которые питаются только листьями шелковицы, он никогда не уверен не только в том, накрыт ли он хоть чем-то, но и в том, а есть ли что-то под его телом…

Бархат – тяжелая ткань, настолько трудная в изготовлении, что кто знает, сколько тысяч локтей в длину, отчасти купленных, а еще больше захваченных во времена Четвертого крестового похода, прежде всего в Константинополе, было распорото на ниточки для того, чтобы ткачи в своих мастерских на Западе обучились способу его невероятно сложной выработки…

Вельвет – настолько тяжел, что одеваются в него лишь самые могущественные или же те, кто хотят так выглядеть перед другими, но как-то рано стареют, идут согнувшись под тяжестью своего богатства и величия, и случается, что даже падают и никогда больше не могут встать на ноги…

Пурпур – шерстяная пряжа, ткань цвета крови живого человека, теплая настолько же, как и кровь, струящаяся по венам… Однако если не дай боже хозяин преставится и его кровь начнет темнеть, так и ткань становится все более темно-красной… И начинает остывать, как остывает кровь, которая больше не течет, не движется в мертвом теле…

Дамаст – ткань, напоминющая густо сплетенную клетку, в которой сидят узоры цветов, плодов граната, журавлей, горностаев и крылатых драконов… Так что званый вечер, где много гостей, одетых в дамаст, где звучат смех и песни, на самом деле похож на грустную встречу клеток из тончайшего материала, в которых пожизненно заключены цветы, гранаты, журавли, горностаи, крылатые драконы…

Брокатель – рельефная ткань, подушечки пальцев нащупывают целый мир… А если вы прикоснетесь к брокатели на теле любимой женщины, ткань может глубоко задышать и даже кое-где лопнуть, как лопаются почки весной…

Парча – особенно прекрасная ткань с нитями драгоценных металлов, а нередко в нее вплетали и жемчуг, и горный хрусталь, и полудрагоценные или драгоценные камни. Некоторые дамы в парче напоминают сундуки, полные всевозможных сокровищ, накопленных их мужьями. Такие сокровища обычно надежно хранятся под замком, но богачи время от времени не могут удержаться, чтобы при удобном случае не показать их завистникам.

Это были всего лишь некоторые из тех тканей, что прошли через израненные руки Марии. Ну, разумеется, всякий, кто обращался к швее, должен был захватить с собой и соответствующие нитки, обычно настолько дорогие, что продавали их, отмеривая длиной большого пальца. Поэтому у каждого торговца тканями и нитками всегда имелся на подхвате мальчик младшего возраста с маленькими ладонями. Торговля тканями не для тех, у кого крупные кисти рук, и тем более не для тех, у кого длинные предплечья… Таким место в пекарне.

ШЕЙНЫЕ ПЛАТКИ, ВОРОТНИКИ… Через руки Марии и ее израненные пальцы проходили такие предметы одежды, которые стоили целого состояния, но еще чаще другие, те, что по какой-то иной причине были важны для их владельцев… И вообще не казалось странным, что речь идет, например, всего об одном только платочке… Или о любимом воротнике, который завязывался спереди шнурком и подходил ко всем платьям, которых никогда не бывает достаточно. Или же о левой или правой перчатке. В зависимости от того, какой из них чаще пользуются…

«Можете ли вы с этим что-то сделать, он немного поизносился?» – произнес всадник с печальным лицом, доверяя швее носовой платок, подаренный ему некой госпожой, это была несчастная любовь, платочек действительно поизносился от частых вздохов и от того, что всадник постоянно подносил его к носу и губам.

«Можете ли вы с этим что-то сделать, он немного износился?» – сказала та самая дама с длинной шеей, доверяя швее воротничок, подарок любовника, который от постоянного использования и страсти прилегал к ее шее плотнее, чем нужно, и действительно натирал ей кожу.

«Можете ли вы с этим что-то сделать, на обеих есть по несколько маленьких дырочек, надеюсь, ремонт не окажется слишком дорогим?» – сказал некий банкир, доверяя швее пару перчаток, он всегда пересчитывал деньги правой рукой, но, закончив, тут же левой проверял, не обманула ли его правая… Само собой, он не забыл спросить: «Не дадите ли вы мне бесплатно воспользоваться какими-нибудь другими перчатками, чтобы не терять времени, пока вы не закончите работу?»

«Можете ли вы с этим что-то сделать, у меня нет в жизни другого развлечения, кроме как целыми днями проводить время у открытого окна, облокотившись о подоконник?» – спросила одна матрона, демонстрируя заношенные рукава своего так называемого выходного платья, то есть того платья, в котором она любила появляться у окна.

В конце концов через руки Марии прошла и часть епископского литургического облачения с вышитыми золотыми нитками ангелами, тот кусок ткани, который сзади обнимает шею, а спереди спускается двумя широкими лентами… В одном месте его прожгло свечой во время торжественной мессы, посвященной Святой Анне.

Что это был за епископ, швея не знала, но и он прибыл лично, правда, из большого паланкина не вышел. Удивительно, как четыре плечистых носильщика с таким большим паланкином смогли пройти по столь узкой улице. Однако изнутри паланкин выглядел еще больше, и, когда Мария туда вошла, ей показалось, что она находится в капелле. Епископ оказался человеком весьма крупным, тут же находился и небольшой алтарь с распятым Христом, а рядом с ним стоял огромный букет свежих цветов, при этом в паланкине было совсем не тесно, здесь еще могли поместиться и два-три министранта[2], а слова епископа: «Я спешу!» – прозвучали так же гулко, как это бывает в самом большом храме.

Разнеслось эхо, и тогда швея, разворачивая прекраснейший кусок ткани, произнесла: «Я могла бы взяться за эту работу, но только не нарушая очереди! Примерно через месяц! Больно много накопилось всего для бедняков, которым не во что одеться!»

Его Преподобное Превосходительство был ошеломлен: «Только через месяц?! Но я же…»

Мария перебила епископа, поглядев на него сквозь прореху в одеянии, которую надо было зашить: «Ваше Превосходительство, если посмотреть отсюда, я не вижу никакой разницы, вы такой же, как все другие! Вам придется подождать, я уверена, что и Святая Анна[3] не имела бы ничего против! А возвращаться вам придется пешком по улице, боюсь, что паланкин застрянет между домами, если вы попытаетесь продолжить свой путь в этом направлении! И носильщикам скажите, чтобы отправлялись обратно вперед спиной, развернуться здесь у них никак не получится!»

Да, Мария чинила и одежду обычных людей, ту, что сшита не из благородных тканей. Делала она это с таким же желанием и усердием, хотя и без какой-либо платы. Или же произносила, утешая: «О том поговорим, когда у тебя будет…» Хотя все знали, что такой день никогда не наступит.

Короче говоря, епископ прибыл в другой раз, причем в гораздо меньшем паланкине, более скромном. И заплатил не только деньгами. Принес в подарок Марии серебряный наперсток, возможно, даже более дорогой, чем сумма, о которой они договорились. И сказал: «Вот, изволь, чтобы пальцам не было так больно».

ВОТ ТАК… Мария и трудилась всю свою жизнь, она ведь рано овдовела. А все то, что заработает, всё до последнего гроша тратила на учебу сына, платила за занятия с лучшими учителями, штопая и латая чужие платки, воротники, перчатки… Каждый грош тратила на то, чтобы ее единственному ребенку, когда тот вырастет, было легче.

Оказалось, что он не хотел писать за других, постоянно что-то делал «как бы для себя», едва успевая расплатиться с поставщиками овечьей шерсти и рыбьего жира для своего светильника-пламени.

Мария никогда не предостерегала сына, он, поди, знает, чем занимается, а сама-то она и подписаться-то не умеет. Никогда не предостерегала, почти до самого конца своей жизни, когда как-то утром почувствовала, что оно последнее… И тогда решила больше не работать, чтобы перед смертью хоть немного отдохнуть… Сняла с пальца серебряный наперсток и сказала: «Этот твой светильник. Когда ты на него дуешь, тебе неприятно. А когда гасишь его двумя пальцами, сначала облизнув их, то однажды можешь обжечься. Вот тебе мой наперсток, прикроешь им пламя, и светильник погашен. Вот все, что я смогла для тебя сделать».

НАСЛЕДСТВО… Позже он много лет подряд всегда носил серебряный наперсток во внутреннем кармашке. Вдруг ему понадобится… Но в ту ночь он использовал его несвоевременно. Чего ждал, не знал и сам… Должно быть, ему слишком уж понравилось то, что написал, и он слишком понадеялся на то, что стук в его дверь прекратится сам собой.

Но как нам известно, такого никогда не бывает. Тем более если тот кто-то, кто стучит, видит в дверной щели полоску света.

Последние наставления

«И никаких прощаний с родными, я этого терпеть не могу!»

ПРЕЖДЕ ЧЕМ ОН ОТКРЫЛ… Жалко. Ему нравилось все то, что он уже написал. Как начал, ему уже пришло в голову то, что будет дальше, но тот кто-то никак не унимался. Продолжал стучать. Кто это таков, он понял еще до того, как открыл дверь.

Снаружи доносился голос немолодого уже человека:

– Ну что ж ты пальчиком стучишь, сынок?! Смотри, не вывихни его! А может, ты тот парнишка, который в праздники собирает по домам милостыню?! А ты уверен, что тебе подходит военная служба?

Сразу после этих слов отозвался молодой голос:

– Извините… Пожалуйста, я могу и кулаком ударить.

Тут начались удары. Теперь даже конторка затряслась – буквы из-под пера прыгали, слова сдвигались, строчки искривлялись… Больше не было смысла продолжать начатое и делать вид, что тебя нет…

Опять зазвучал более старый голос:

– Да что это с тобой, сынок?! Не рукой, пусть даже и сжатой в кулак, так это делают сборщики налогов, те, что арестовывают вещи, такое ниже нашего достоинства… Солдаты ударяют ногой! Изо всех сил, видишь?

Тут уже удары кулаком действительно сменились ударами ногой…

После ударов ногой снова послышался молодой голос:

– Вот так? Теперь хорошо?

Вновь зазвучал голос старшего:

– Для начала неплохо. Но можно и сильнее. Не сомневайся. Ты солдат, стоящий перед дверью! Это твоя работа! Еще сильнее! Будь настойчив, как я, не отступай! Тут же появится!

Другой запыхавшийся голос, звучавший гораздо моложе:

– Спасибо вам, что мне показали… На учениях нам об этом говорили, но тренироваться мы не тренировались… Не очень-то это просто. Сейчас тепло, а нам приходится носить эти сапоги и перчатки, я весь мокрый.

Старший голос начал почти утешающе:

– Ничего страшного в этом нет, со временем привыкнешь… И запомни, сапоги и перчатки делают тебя воином. А то б ты был похож на парнишку из сиротского дома, которому шутки ради дали на время шапчонку и одежду, а оружие доверили только на одно мгновение ради игры… А теперь давай-ка вместе, одновременно, изо всех сил, чтобы он нам наконец-то открыл! Раз, два, три… Удар!

КОГДА ОН ОТКРЫЛ… Его ждала темнота. В доме от огня в светильнике за его спиной на высоком столе, за которым пишут стоя, большой помощи не было. Он освещал только отложенное перо и лист бумаги под ним.

Для начала он рассмотрел: четыре штанины, заправленные в четыре сапога, и четыре рукава, засунутые в четыре перчатки…

Потом медленно, со страхом поднял взгляд вверх и увидел воротники… А над ними, хотя можно было бы сказать под шапками, обнаружились два лица. Одно более старое, давно не бритое, с твердым выражением… И одно молодое, точнее говоря, очень молодое… Оно казалось безбородым.

Лицо старого военного, можно было бы сказать ветерана, казалось, стало еще более твердым, когда тот приказал:

– Пойдешь с нами!

Лицо молодого солдата оставалось точно таким же вдохновенным, когда он восторженно призвал:

– Пойдемте, вас зовет королева. Прошу вас, ради нее!

Ветеран грубо рявкнул на молодого солдата:

– Сынок, солдат никогда не говорит, почему и куда идет. За солдатом идут без всяких объяснений! И тем более без просьб! Давай-ка, повтори, чтобы я услышал, справишься ли ты с этим!

Молодой солдат постарался:

– Пойдемте с нами!

Однако какой-то черт никак не оставлял его в покое, и в результате он добавил еще кое-что:

– Возможно, дело затянется, возьмите с собой всё необходимое… И ваши перья, и светильник, если вы к ним привыкли…

Ветеран снова рявкнул:

– Нет, сынок… Нет, ни в коем случае… С солдатом уходят сразу! Без объяснений куда и зачем, без личных вещей! Перья он получит от королевы. Получше чем те, что у него есть! А раздобыть хороший светильник будет нетрудно, насколько я вижу, нелегко было бы найти худший, чем этот его.

ДО ЭТОГО ОН ЕЩЕ НИЧЕГО НЕ СКАЗАЛ… Но ему показалось, что сейчас подходящий момент:

– Разумеется… Но только могу ли я… могу ли я докончить хотя бы фразу? Всего несколько слов…

Более старый солдат действовал неумолимо:

– И никаких прощаний с родными, я этого терпеть не могу!

Может быть, ветеран его неправильно понял, он попытался объяснить:

– Да у меня никого и нет. Живу один, не будет никаких слез, объятий, попыток вырваться… Речь идет только о нескольких словах…

Младшему солдату, похоже, было неприятно, и он разговорился:

– Да оставьте… Будете там писать. И больше, и вдохновеннее. На радость королеве, на радость подданных Неаполитанского королевства, на общую радость всех, до кого дойдет эта история… Будете писать во время похода, сколько вам угодно и все что угодно… А это ваше вы однажды спокойно закончите после возвращения. Кроме того, это просьба королевы. Которую, правда, отвергнуть нельзя никак. Впрочем, я могу улучшить ваше настроение уже сейчас… Участие в этом походе оплачивается! Причем весьма солидно, пиастр[4] за слово! Знаете ли вы, сколькие откликнулись? Говорят, что кроме вас отобрали еще только девять человек, самых известных… Нам нужно очень много солдат, чтобы защититься от желающих, которые являются ко дворцу без приглашения… Кричат перед воротами, бьются об них: «Откройте, и мы бы что-нибудь написали!» Целые полностью вооруженные отряды из десяти человек разгоняют их, а чтобы собрать всех вас, избранных, по городу разослали всего лишь несколько военных. Давайте, не можем же мы, взяв писателя под мышки, тащить его по этой слишком жаркой ночи и слушать ругань выглядывающих из окон. Любопытные заснут, как только мы пройдем мимо… Наш путь лежит в прославленный Амальфи[5], туда, где королева хочет купить бумагу… Все будет торжественно, весело, это вовсе никакой не военный поход, никто не пострадает, тем более не погибнет!

Ветеран выкатил глаза и не мог поверить своим ушам:

– Браво, сынок, рассказывай, рассказывай поподробнее… Ты и про нашу численность рассказал… И даже выболтал, куда мы направляемся… болтай отсюда и до самого Амальфи… А что же ты не рассказал еще и про то, какой цели послужит эта бумага?! Во время войны ты бы и до утра головы не сносил из-за всего этого.

И подтвердил эти слова резким движением указательного пальца на уровне адамова яблока.

– Смотри на меня и запоминай… Значит, так, тут и легче, и быстрее всего можно оторвать голову от стебелька шеи!

И продолжил хриплым голосом:

– Я твой покровитель, опекун, но мне до тебя дела нет… За такое мне приказали бы тебя уничтожить! Поначалу ко мне прикрепят кого-нибудь вроде тебя, чтобы доучить солдатской службе, но только мы станем друзьями, сблизимся как отец с сыном-первенцем, как вдруг придет приказ уничтожить его – задушить, резануть ножом по горлу, воткнуть штык между третьим и четвертым ребром… Имей в виду, в таком случае ты как жертва будешь меньше всего сучить ногами… Если прикажут, хряпну тебя по затылку, да так, что ты ничего и не почувствуешь!

А потом закончил по-родительски доверительно:

– Сынок, я больше такого выносить не могу, кто знает, сколько времени мне понадобится, чтобы забыть тебя, а мне хотелось бы прожить мою старость спокойно… Благо тем, кого сыновья убивают во сне: такие отцы и не знают, что их постигло ночью, их сон мгновенно срастается со смертью… Отец, который убивает сына, страдает гораздо больше… Ну почему я должен, родной ты мой, каждый день трястись за тебя и за себя?!

И поскольку молодой воин стыдливо повесил голову, а тот, к кому стучали в дверь, больше не имел, что сказать, ветеран с твердым выражением лица резко произнес:

– Хватит! Дискуссия закончена!

И отошел на шаг в сторону, чтобы суметь еще раз с силой ударить ногой по открытой двери – по-видимому, для того, чтобы усилить впечатление от своего приказа:

– Выступаем!

ДВЕРЬ… От последнего удара огонек светильника в доме наклонился и задрожал от страха.

Ввиду этого внутри больше ничего не было видно, в том числе и светильника с налитым в него рыбьим жиром, в котором был укреплен витой локон овечьей шерсти.

Ввиду этого не было видно ни отложенного в сторону пера… Ни наполовину исписанного листа белой бумаги на высоком столе.

В темноте остались и те первые слова, с которых все началось… Возможно, они были и последними.

Молодой солдат действительно не годился для такой службы. Перед тем как все трое двинулись, он вежливо и аккуратно прикрыл дверь, чтобы та не стояла столь ужасающе открытой – дом без огонька светильника выглядел как засохший глаз.

Поход

Вторая часть

Штанины, рукава

Время войны

Запутанные рыбацкие сети

Сентябрьский день

Ступни, ладони

Кончики мечей, шпоры

Штанины, рукава

«А что вы скажете, если мы будем вам платить?»

CONGREGA DEI CARTARI… Бумага из города Амальфи, маленького, но некогда знаменитого приморского государства, была особенно ценна тем, что для ее приобретения покупателю было недостаточно иметь, чем за нее заплатить. Когда и у кого владельцы мануфактуры еще в XIII веке научились изготовлять тончайшую первоклассную бумагу из поношенной одежды, осталось не вполне ясным, но они в течение следующих двух столетий не только весьма обогатились, но и стали очень влиятельными. В конце концов они ознаменовали свою мощь основанием цеха «Congrega dei Cartari».

Цех, который на западе и севере Европы назывался гильдией или ганзой, а на востоке эснафом, принимал, в частности, решения о том, кому можно продавать бумагу. Или же о том, что этот кто-то ни в коем случае не заслуживает того, даже если предлагает за нее в десятки раз больше, чем установленная стоимость.

Одному такому богатею из Милана писал член конгрегации, подчеркивая разницу между противоборствующими партиями гибеллинов и гвельфов. Первые поддерживали, как говорят, священных германских императоров, а вторые – пап: «Наша бумага – не палата посреди вашего надменного города, которую всякий может купить только потому, что занимался спекуляциями или же близок к предательской фамилии Висконти[6]. Есть и другие производители бумаги – и в Милане, и в Болонье, на берегу озера Гарда, да и о тех, из Фабриано, вы тоже, несомненно, слышали… Итак, существуют и другие виды бумаги, вы свободно можете приобрести их в количестве, соответствующем вашей суетности. Мы в настоящий момент не имеем возможности удовлетворить требование некоего гибеллина, учитывая то, что мы уже и так пошли вам на уступки, ведь наш ответ вы получили на листе бумаги, являющейся гвельфской».

МЫ НЕПРИЯТНО УДИВЛЕНЫ… Эта бумага предназначалась прежде всего папе и папской канцелярии, дворам и членам королевских семейств, считалось, что обычный человек, а иногда и дворянин низкого звания ее недостоин. Опять же и не каждый папа мог ее иметь, та семерка французского происхождения с резиденцией в Авиньоне никогда не получила ни одного листа бумаги с водяным знаком креста и уж тем более необходимого количества для объемных кодексов, которыми они намеревались оправдать свои раскольнические действия. Им, по-видимому, было невозможно открыто отказать, и патриотические члены конгрегации из Амальфи почти семьдесят лет находили самые разные оправдания.

Одному из пап, а именно последнему французскому папе Григорию, член конгрегации писал: «Святой отец, нам совершенно не понятно, почему вы не получили нашу посылку?! Мы неприятно изумлены. Похоже, что Авиньон слишком далек, и мы уверены, что нечто подобное не могло бы произойти, если б Святой престол вернулся в Рим, туда, где и находится естественное место правления нашей Церковью… С начала осени и далее мы и так никому не посылаем бумагу, зачем ей в дороге мокнуть и пропитываться влагой?! Попробуйте обратиться в Фабриано, ведь это гораздо ближе, и для них никто не настолько „далек“, чтобы отказаться от выгодной сделки…»

С ПОЛЬЗОЙ УПОТРЕБЛЕННЫЕ ДЕНЬГИ… Цех из Амальфи раз в месяц собирался в тамошнем Храме Святого Духа и тайным голосованием рассматривал заявки на покупку. Тот, кто в первый раз хотел получить хотя бы одну пачку их бумаги, должен был внести вперед половину стоимости заказа. В случае отказа задаток покупателю не возвращался.

Одному из них член конгрегации написал такой ответ: «Мы не можем вам компенсировать переведенную сумму ввиду того, что половина ее расходуется на проверку того, кто вы есть. А еще и более важно – кем вы были. Можно было бы сказать, что, по сути дела, вы заплатили не за половину заказа, а за проведенное нами расследование о вас. То, что вы недостаточно честны для того, чтобы пользоваться нашей бумагой, вас не обрадует, но знайте, что деньги вы употребили с большой пользой, наконец у вас есть шанс узнать о себе кое-что не совпадающее с мнением тех, кому вы платите намного больше, чтобы они вам льстили».

А ЧТО ВЫ СКАЖЕТЕ, ЕСЛИ МЫ БУДЕМ ВАМ ПЛАТИТЬ?

Для того чтобы дело вообще дошло до торговли, новый заказчик должен был кроме задатка подать и основное описание того, о чем он собирается писать. Не все, что взбредет человеку в голову, достойно бумаги. Чаще бывает ровно наоборот, считали члены «Congrega dei Cartari». Только самые возвышенные духовные мысли, самые важные соглашения и договоры о мире, описи честно заработанного имущества и завещания, которыми завещатель оставляет состояние больным и убогим, могли быть написаны на их бумаге. Кроме светского содержания конгрегация охотно уступала и тем, кто изучает мир в целях составления географических и морских карт. Раз уж зашла речь о чертежах и рисунках, можно добавить, что привилегиями пользовались и художники, скульпторы, архитекторы, изобретатели новых музыкальных инструментов…

В случаях, когда оказывалось, что кто-то из них не имеет дара, ему посылали короткое письмо: «А что вы скажете, если мы вам заплатим за то, чтобы вы перестали творить?»

«FILIGRANA»… Тот, кто хоть когда-нибудь обманул доверие конгрегации и записал на бумаге из Амальфи нечто, не имеющее никакой ценности, попадал в «черный список» и никогда больше не мог купить эту бумагу, даже если предлагал за нее собственную жизнь. Тот, кто хоть раз купил лист бумаги из Амальфи для кого-то другого, того, кто был в «черном списке», и сам попадал в разряд нежелательных персон.

Если бы кто-то задал вопрос, как конгрегация могла проверить, что каждый владелец листа бумаги на нем напишет, кому его подарит, то ответ был бы таким – каждый лист из Амальфи имел особый водяной знак.

Надо сказать, что в этом не было ничего странного. Другие мануфактуры тоже клеймили свой товар особыми водяными знаками, а богатые покупатели даже могли потребовать отмечать бумагу их личной меткой. Бывали и причудливые пожелания, например, один нунций[7] захотел, чтобы его водяной знак был двойным, в виде контуров его ушей, то бишь «mie due orecchie»[8], при этом левый водяной знак должен был отстоять от правого, как того требовала ширина головы. Головы нунция, разумеется. Чтобы, как он сказал, «в случае чего не было никакого недоразумения». Ведь его водяные знаки не могли бы быть такими же, как очертания ушей другого человека, если бы тот склонился над листом бумаги. Ибо если нет полного совпадения, значит, на принадлежащей ему бумаге сейчас преступным образом пишет кто-то другой… Или того хуже – переделывает то, что нунций уже написал.

К самым часто встречавшимся водяным знакам, что становилось понятно, если полистать одну-две пачки бумаги, относились следующие: «croce» (крест), «corona» (корона), «giglio» (лилия), «pinnocchio» (шишка), «spade» (меч), «bandiera» (знамя), «tridente» (трезубец), «cervo» (олень), «cavallo» (конь), «mannaro» (вампир)… На всех таких листах были как будто вышиты контуры перечисленных узоров, а на самом деле бумага на этом месте была просто более тонкой и более прозрачной.

Водяной знак «отпечатывался» потому, что на сито, в которое наливали бумажную кашу, накладывали сделанную специальным сплетением крест-накрест особую тончайшую медную проволочку, скрученную в желаемый узор, и жидкость в этом месте просачивалась медленнее… Небольшая модель иногда была сделана попроще, а иногда являла собой настоящее маленькое произведение искусства, изготовленное в филигранной технике в ювелирной мастерской. Поэтому водяной защитный знак некогда назывался лишь одним словом: «filigrana». И когда говорят слово «филигранный», не правда ли, сразу всем понятно, что речь идет о шедевре, о тончайшем мастерстве. Такое слово есть в любом языке, и к нему ничего не нужно прибавлять ни до, ни после, оно само по себе говорит о совершенстве.

Вот что известно об обыкновенных водяных знаках, но тот, из Амальфи, был не таким, он был видим только при особых условиях и под особым углом. Если кто-либо задаст вопрос: при каких условиях и под каким углом водяной знак из Амальфи был видим и вообще каким образом его получают, то письменный ответ будет гласить: «Всё в свое время, наберитесь терпения!»

СЕБЯ ВЫ ЗНАЕТЕ ЛУЧШЕ… А если кто-то задаст вопрос: что делала конгрегация в том случае, если кто-то ее обманет, например, на бумаге из Амальфи составит договор о браке, который не соблюдает? Ответ будет следующим – производители бумаги таким мстили, при очередном заказе на бумагу продавали такую, на которой буквы долго не живут, исчезают через одну-две недели. Только такой человек составит список должников, включив в него бесчеловечно высокие проценты… А в один прекрасный день на бумаге об этом ни буквы, ни цифры, все исчезло, сотни счастливчиков вздохнули с облегчением, снова взялись брать в долг, чтоб повеселиться…

Одному такому, чьи документы внезапно исчезли с бумаги, член конгрегации написал: «Вы воображаете себе, что наша бумага должна держать слово, при том, что вы сами поклялись и свою клятву нарушили! Мы не уверены, что можем сказать, каким образом вы, несчастный, сможете осознать, кто вы есть, но когда осознаете, просим не извещать нас об этом!»

ДРУГИЕ ЦЕННОСТИ… Хотя поговаривали, что конгрегация прибегала и к более жестокой мести, чем волшебное исчезновение слов. Например, несолидному покупателю продавала бумагу, изготовленную из одежды больных, и бывало, что такой заказчик покрывался прыщами, заболевал корью или какой-нибудь кожной болезнью, вызывавшей появление перхоти…

Бывало, что какой-нибудь высокородный господин, втайне от своей невесты переписываясь с любовницами на бумаге из Амальфи, в деталях описывая, каким именно образом он желал бы их ласкать, неожиданно заболевал чесоткой. Или и того хуже – прелюбодея поражала оспа, нарывы обезображивали его лицо, и никто больше не хотел даже глянуть на него, а уж тем более к нему прикоснуться.

Одному из таких член конгрегации писал: «В сущности, нам очень жаль… Но теперь, когда вам не нужно обращать внимание на то, как выглядит ваше лицо и тело, мы уверены, что вам откроются некоторые другие ценности!»

БУДЬТЕ ДОВОЛЬНЫ… Злые языки утверждают, что цех больше всего разбогател из-за эпидемии чумы. Только после одного «покоса черной смерти» остались тысячи мертвых. А ее «коса» затупляется только после того, как пройдется по целым странам. Рискуя заразиться, покойников раздевали мортусы[9], обязанностью которых было собирать и сжигать мертвечину, грязная работа, хуже ее и не придумаешь… Так, на пыльных выгонах, на окраинах городов, а иногда и дальше от них возле разинутых пастей гротов, труднодоступных пещер, в низинах возле естественных или же выкопанных для могил ямах вырастали целые стога серого цвета – зачумленные горы набросанных хлопчатых или конопляных лохмотьев, остатков того, что когда-то носили живые люди…

Подует ветер, и, как в безуспешной попытке убежать от заразы, развеваются пустые теперь штанины…

Дунет посильнее, и словно в отчаянии вздымаются к Господу, трепещут на ветру пустые теперь рукава…

Эти груды одежды мортусы продавали почти даром ввиду невозможности их использовать, если только не прокипятить и потом не залить большим количеством известки, чтобы они распались на волокна, которые потом станут тканью бумаги удивительно белого цвета.

А может быть, эту ужасающую историю о мортусах, о вечном вращении колеса жизни и смерти выдумали завистливые конкуренты, распространяя ее среди тряпичников. Ведь те были заняты более благородным делом, скупая по всему полуострову для мастерских изношенную одежду и при этом приговаривая: «Будьте довольны, мы вам все-таки что-то платим, пока вы еще живы. А те, из Амальфи, не дадут вам никаких денег и разденут догола в тот же момент, как вы умрете».

Время войны

«Не надо, братья, мы такие же бедняки!»

НЕСЧАСТЬЕ И СЧАСТЬЕ. Нередко две враждующие группы тряпичников сталкивались из-за каких-то лохмотьев, купленных в селе, которое «принадлежало» мануфактуре конкурентов… Оставалось невероятно много раненых, и было больно смотреть на несчастных, которые беспощадно лупят друг друга только для того, чтобы победитель мог просто-напросто воспользоваться еще более несчастными…

Хорошо еще, что эти несчастные тряпичники имели под рукой, чем тут же замотать разбитые головы и треснувшие ребра, да и полно было тряпок, которые можно намочить в ближайшем ручье и приложить как холодный компресс к ушибам.

ДВЕНАДЦАТИЛЕТНЯЯ ВОЙНА. Хотя все тряпичники поголовно неграмотные, остались письменные свидетельства о свойственной им порывистости и одной войне, которая велась целых двенадцать лет между теми, кто работал на мануфактуре в Амальфи, и другими, которые покупали тряпье для мануфактуры в городе Фабриано.

Как и все войны, эта началась со стычек, вторжений на «чужую территорию» и грабежей… Затем продолжилась набегами мстителей и поджогами. Недаром говорят, что нет запаха гаже, чем вонь паленой ветоши. Очень быстро все превратилось в коварные засады и вскоре переросло в открытые стычки… А потом две группы тряпичников столкнулись в битве, которая имела бы эпический размах, если, конечно, забыть, из-за чего она велась. И если к тому же не принимать во внимание, что и та, и другая стороны не располагали ни оружием, ни лошадьми, что свойственно благородному сословию.

Но разве причины и поводы какой угодно войны важны, когда она остается в прошлом?! И разве важно, что размахивали на этой войне не мечами, а трухлявыми палками?! Разве важно, что камни швыряли, замахнувшись рукой, а не использовали осадные орудия?! Разве имеет значение то, что из пращи[10] вместо подожженных шаров селитры во врага летела тлеющая сухая коровья лепешка?! Кто в наше время вообще обращает внимание на то, что ядром «армии» были босые «пехотинцы», что вместо тысяч всадников левое и правое крыло состояло из десятков на мулах, а те, что были сзади, и восседали, вообще, на ослах?!

Если бы какой-нибудь поэт взялся описать ту войну, он заменил бы тупые дубины заточенными клинками, залатанные шапки – шлемами, украшенными перьями или колпаками, расстегнутые рубахи назвал бы латами рыцарей, крышки от домашних кухонных казанов представил как щиты с фамильными гербами, а босые ноги обул бы в сапоги, защищающие ноги до колен… И, что может быть важнее всего, поэт в этих описаниях заменил бы привязанные к палкам серые тряпки разноцветными знаменами на копьях. Разумеется, ленивые мулы неслись бы галопом, словно речь идет о горячих арабских скакунах с блестящими крупами и заплетенными в косички гривами, а печальный рев ослов превратился бы в ликующее ржание пришпоренных боевых коней. И все это сопровождалось бы многими другими песнопениями, стихами и словами о храбрости и прекрасных дамах, ждущих возвращения героев, а вовсе не самыми грязными ругательствами, как бывает при стычке тряпичников.

МУКИ С АРХИВАМИ. Двенадцатилетняя война между старьевщиками Амальфи и старьевщиками Фабриано закончилась на востоке от города Авеццано грандиозной битвой без победителя. К сожалению, полное описание этой битвы нигде не сохранилось.

В архивах обеих мануфактур вам всегда будут говорить, что эти документы пока еще недоступны для граждан: «Приводят в порядок. Со вчерашнего дня…»

У них было наводнение: «Вы видите, какие у меня глаза? Нам пришлось читать ныряя, чтобы прежде всего спасти самое важное!»

У них был пожар: «Вы видите, какие у меня глаза? Нам пришлось читать в дыму, чтобы прежде всего спасти самое важное!»

Праздник же: «Ну, тот, когда не работают!»

Архивариус женится: «Мне пришлось не пойти на свадьбу, меня принесли в жертву таким, как вы! Но у меня нет никаких полномочий!»

У архивариуса родился сын: «Если бы дочка, вернулся бы уже завтра. А так я не могу быть уверенным, кто его знает…»

Болен: «Я вижу, вам безразлично! Как вы можете быть настолько бесчувственным?!»

У него родилась внучка: «Если бы внук, вернулся бы уже завтра. А так я не могу быть уверенным, кто его знает…»

Он умер: «Потребуется время, пока мы найдем подходящую замену такому ценному работнику!»

Рано: «Еще закрыто!»

Здесь принято на обед ходить домой: «А после обеда ненадолго прилечь».

А иногда скажут: «Только что закрылись, рабочее время окончилось. Приходите завтра как можно раньше».

Вот так оно всегда: есть какая-то причина, чтобы никто не узнал, кто за какой войной стоит. Иногда кажется, что архивы для того и придуманы, чтобы в одном месте собрать всё, что нужно скрыть.

БИТВА ПРИ АВЕЦЦАНО, ПРИГОТОВЛЕНИЯ. Поэтому необходимо использовать другие, менее официальные и взаимно противоречащие источники. Прошло некоторое время, пока хронология событий не была хотя бы частично установлена:

«В течение ночи Авеццано опять почувствовал слабое землетрясение. Ничего особенного, пожалуй, и не стоило бы упоминания, здесь может тряхануть и сильнее. Жители к этому привыкли, город стоит на большой возвышенности, так что чувствуется и каждый небольшой толчок. Важно только с верхних полок снять керамику и все стеклянное. А летом лучше спать снаружи подальше от стен или чего-нибудь тяжелого, что может свалиться человеку на голову».

«Рассвет был необычно спокойным, как будто все дневные птицы улетели неизвестно куда».

«Пожилой звонарь кафедрального собора Святого Бартоломея все же обошел весь храм, чтобы удостовериться, не появились ли трещины… Затем поднялся на колокольню, известно, что именно она может упасть, когда начнутся толчки. Хорошо, на колокольне не было ни малейшего повреждения, колокольни вызванивали как всегда: San Bartolomeo Apostolo… При возвращении: Apostolo Bartolomeo… Но тут старику на самом верху колокольни показалось, что весь мир перевернулся: все пространство к востоку от Авеццано изменилось».

«Нет, сомнений не было, засвидетельствовал и молодой пресвитер, которого звонарь позвал как можно скорее забраться наверх. Склоны на восточной стороне Авеццано были не такими, как вчера, там виднелись новые горы. Поменьше. Но горы. Несколько десятков».

«Канонику вовсе не хотелось лезть высоко наверх, у него болели ноги, за время поста он изрядно набрал вес… Пожилому звонарю и молодому пресвитеру он сказал, что это воля Господня. Точнее, Бог внес небольшие исправления».

«Пресвитер спросил: „Какие исправления?! Теперь, после стольких лет, прошедших от Сотворения мира?!“»

«Каноник ответил: „Ты молод и неопытен, вероучение – это только основа, служишь ты всего несколько лет… Исправления только сейчас, потому что только сейчас до нас дошла очередь. Знаешь ли ты, каков мир… В сравнении с ним это, так сказать, корректировка. А ведь известно, что землетрясения изменяют картину природы, после них какие-то горы исчезают, а каких-то становится больше. Я бы не стал подниматься на колокольню ранним утром, пусть даже вокруг Авеццано ночью выросли новые горы“».

«Однако молодого пресвитера не удовлетворило объяснение каноника. Он послал пожилого звонаря чуть дальше Авеццано. Туда, где за городом дорога идет наверх к небольшой горе Сальвиано, где находится известное место паломничества и церковь, хорошо знакомая по своему звону: Santuario della Madonna di Pietraquaria… Pietraquaria… Возможно, оттуда лучше видно, что за горы выросли этой ночью».

«Звонарь сделал все, что мог. Но мог он немногое. Все-таки стар он был. До Сальвиано и церкви он добрался только после полудня. Рассмотрел оттуда Авеццано и те самые новые горы, расположившиеся в восточной низине».

«Спуск и возвращение тоже потребовали немало времени, так что звонарь только под конец дня известил обо всем пресвитера: „Их там ровно семьдесят. Не так чтобы особо высокие. Но и не низкие. Бросается в глаза, что на них почти не видно деревьев, они серого цвета. То там, то здесь какие-то кусты. И недавно проросшие побеги. Возможно, это тростник“».

«Пресвитер уже в сумерках решил все же известить обо всем каноника. А тот ему ответил: „Семьдесят?! И что?! Это дано нам от Бога. А высокие они ровно настолько, насколько было задумано Господом. Ты, может, хочешь что-то поменять? Сомневаешься, правильно ли решил Всевышний? Я бы такими делами не занимался. Этак можно потерять и свое место службы! А то, что горы поросли какими-то кустами?! Едва проросшими побегами? Или тростником?! Неужели и это тебе непонятно?! Ночные они, свежие, еще не успели позеленеть! Отправляйся спокойно спать. Все идет так, как и должно. Радуйся тому, что однажды унаследуешь от меня далеко не низкое положение, которое я сейчас занимаю. Я чувствую, что теперь Господь уже сделал все исправления и Авеццано больше не будут докучать землетрясения. Молодым матерям придется самим качать колыбели своих новорожденных! Но зато больше никто не будет спать во дворе, даже летом!“»

«Так что все отправились почивать. Не предполагая, что утреннее солнце озарит своими лучами битву, какой никто из них никогда раньше не видел. Но это не значит, что еще многое подобное мы не увидим в будущие времена».

БИТВА ПРИ АВЕЦЦАНО, РЕШАЮЩЕЕ СТОЛКНОВЕНИЕ. Ночь действительно была спокойной. Почти зловещей. Казалось, что даже все ночные птицы улетели неведомо куда… Все вчерашние события были лишь приготовлением, тем, что предшествует занимавшемуся рассвету:

«Тряпичники из Амальфи еще предыдущей ночью тайком сделали из тряпья целых семьдесят гор. На них тут и там перенесли и посадили заранее выкорчеванные кусты или воткнули в землю молодые тростинки, чтобы новые возвышенности как можно меньше отличались от окрестных. Всё это ввело в заблуждение войско тряпичников Фабриано, они не знали, что в тряпичных кучах скрылись лучшие воины старьевщиков Амальфи».

«Только подойдя намного ближе, можно было заметить, что все-таки это срезанные и пустые внутри побеги тростника, похожие на недавно проросшие деревца. А как бы по-другому дышали воины Амальфи?»

«Тряпичники Фабриано, изумленные появлением противников, выскакивающих из тряпья со страшными выкриками, храбро ответили на засаду. Да, они получили изрядную трепку, но не отступили».

«Возможно, так получилось из-за того, что войско тряпичников из Фабриано предыдущей ночью тоже подготовилось. Их вожак произнес речь: „Не бойтесь. Не бойтесь даже потерять свою жизнь на поле боя. Потому что, если они победят, а вы останетесь в живых, вы всё равно будете медленно умирать от голода, когда они заберут себе всё наше тряпье, а чем другим нам тогда заниматься… Ну, а теперь каждый, у кого есть спрятанная за пазухой белая или напоминающая белую тряпка, должен бросить ее в общую кучу, я не желаю иметь предателей в своих рядах! И не заставляйте меня лично обыскивать вас, вытаскивайте всё белое, что у вас есть!“»

«Может, именно поэтому, даже оказавшись в незавидном положении, ни один из тряпичников Фабриано не поднял белую тряпку и не сдался в плен! И если даже самого жалкого труса лишить любой возможности проявить свою трусость, он станет настоящим героем!»

«Вожаку тряпичников из Амальфи удалось сорвать рубашку с вожака тряпичников из Фабриано, выкрикнув при этом: „Дерьмо поганое, из этого в Амальфи сделают самый лучший лист бумаги!“»

«Вожак тряпичников из Фабриано не сумел сохранить свою рубашку, но ему удалось сорвать рубашку с вожака тряпичников из Амальфи с криком: „Твои в Амальфи, конечно, могут сделать из моей хорошей рубашки хороший лист бумаги, но вот моим, в Фабриано, придется помучиться, чтобы превратить твои лохмотья во что-то ценное!“»

«Несколько человек замахнулись дубинками, а тот, на кого они обрушились, запричитал: „Не надо, братья, мы такие же бедняки!“»

«Те, что держали дубины, закричали: „Мы еще больше бедняки, вы у нас отбираете лохмотья, а мы бы жили как господа, если б могли их продавать!“»

«Предводитель тряпичников из Фабриано приказал: „Трубите в воловьи рога, дайте знак, чтобы двинулась конница!“ Прошло некоторое время, и с левого крыла появилось человек тридцать верхом на мулах».

«Предводитель тряпичников из Амальфи схватился за голову: „Они подрезали нас с левого края, пусть наша конница заходит с правого бока!“. Приблизилось аж пятьдесят всадников, правда, на медлительных ослах».

«Некий отважный тряпичник из Фабриано воспользовался суматохой, подобрался со спины к главному тряпичнику из Амальфи и сдернул до самых щиколоток его широкие штаны, желая унизить перед всеми…»

«Предводитель тряпичников из Амальфи мстительно возопил: „Ответьте им тем же, пусть увидят и их позор!“»

«Предводитель тряпичников из Фабриано твердо произнес: „Мы сами их снимем, а вы все попадаете в обморок, когда увидите, насколько мы мужественнее, чем вы, стоящие под знаменем из юбки!“»

«Кто-то в задних рядах войска тряпичников из Амальфи прокричал: „А ваша-то чем лучше! Мы все знаем, что это была нижняя юбка!“»

«Кто-то в задних рядах войска старьевщиков из Фабриано прокричал: „Уж лучше нижняя юбка, чем ваше знамя – это саван, вы их воруете даже у самых близких для вас покойников!“»

И так с утра и до полудня…

После короткого отдыха, с полудня и до вечера.

Три дня. И все для того, чтобы исходом битвы при Авеццано и всей двенадцатилетней войны было то, что осталось неизвестным, чье войско победило.

БИТВА ПРИ АВЕЦЦАНО, ПОСЛЕДСТВИЯ. Обе стороны сильно пострадали. Но многочисленное войско тряпичников из Фабриано смогло это перенести, а другое, из Амальфи – нет, отступило, значительно ослабев, и месяцами зализывало раны. Таким образом граница скупки тряпья переместилась в ущерб одному из двух городов.

Последствия были таковы, что Фабриано увеличил свое производство, постепенно становясь самой могущественной мануфактурой, на что Амальфи ответил тем, что стал продавать свою бумагу по более высокой цене, объявив ее слишком ценной, чтобы записывать на ней хоть одно недостаточно возвышенное слово.

Так это и бывает в боях, да и в войнах, неважно, кто их ведет, тряпичники или знать. Каждый выкрикивает: «Победа!»

И как оно бывает после любой битвы, всё хоть чуть-чуть ценное, в том числе и те горы из тряпья, растащили еще более бедные. И это была вовсе не малая добыча. Из каждых десяти штанин одна была почти совсем целой, из каждого десятого рукава можно было сделать один короткий до локтя.

Ровно через год место боя вообще нельзя было узнать. Пожилой звонарь сообщил молодому пресвитеру, что он видел с колокольни: «Всё выглядит так, будто ничего не произошло!»

Молодой пресвитер донес это известие до каноника, тот же сказал: «Я бы не забирался на колокольню ранним утром, даже если бы Авеццано и Пескара поменялись местами или если бы мы этой ночью неожиданно превратились в город на берегу моря!»

А потом добавил победоносно: «Ты молод, слушайся более опытных… Глядя из сегодняшнего дня, очевидно, что я тогда ни в чем не ошибся… Заметил ли ты, что толчки стали более редкими и теперь уже совсем прекратились?»

Так оно и оказалось, за тот год они стали реже, постепенно делались всё слабее и наконец совсем прекратились… Теперь город тихий и спокойный. Тем не менее в этом было что-то зловещее, как будто земля под Авеццано собирает всю свою силу, чтобы последний ее толчок стал роковым.

Запутанные рыбацкие сети

«Мы выпутались!»

ГОДЫ МИРА… После изнуряющей войны наступили годы мира. Точнее, перемирия. Неподписанного, замолчанного, пронизанного подозрением, однако и это было лучше любых стычек. Хорошо хотя бы и то, что, несмотря на соперничество, мануфактуры обоих городов работали отлично. Существовало еще и нечто такое, относительно чего они пришли к согласию, нечто полезное для одних и для других. И те, что в Амальфе, и те, что в Фабриано, а за ними и все остальные на итальянском полуострове оказались единомышленниками касательно одного очень важного дела – вывоз тряпья следует ограничить.

СЛУЧАЙ. Именно поэтому многие тряпичники были арестованы и осуждены на годы строгого заключения в тюрьме. За то, что оставили без внимания запрет на вывоз тряпья в другие страны. Хорошо известен случай некоего Алдо и некоего Арло, которых арестовали за то, что они хотели продать десять куч такого товара мастерской известного Ульмана Штромера из Нюрнберга. Бедняги попытались «обойти» предписание и двинулись по деревушкам вдоль берега Тирренского моря, скупая вместо старой одежды запутанные вороха отслуживших свое рыбацких сетей, из которых тоже можно делать бумагу. Даже великолепную. Пожалуй, даже самую лучшую. Во всяком случае, самую глянцевую.

Рыбаки охотно отдавали такие сети за любое вознаграждение, лишь бы от них избавиться. Запутанная куча отслуживших сетей на берегу опасна и для детей, и для стариков. Маленькие дети любят возиться возле нее. А старикам жалко, что сети лежат без всякой пользы, и они пытаются их распутать и починить, чтобы извлечь из них хоть какую-то пользу. Но и те, и другие могут пострадать, если сеть обмотается вокруг ноги или руки или вокруг всего тела. Все остальное – вопрос мгновения… Если поблизости не окажется решительного и энергичного мужчины, который вытащит нож и наобум разрежет нити, сеть может задушить и ребенка, и старика. Как-то раз некая женщина, чья-то мать, с голыми руками бросилась на сеть и попыталась разгрызть ее зубами, чтобы освободить кого-то из своего семейства. В конце концов это ей удалось. Она едва спаслась сама, выйдя из схватки с окровавленными губами, вывалившимися передними зубами, с телом, по всей коже исчерченным перекрещивающимися синими шрамами, которые потом так никогда и не исчезли. А еще как-то раз в сетях нашли какую-то мертвую, всю посиневшую старуху, никто не решился выпутать ее из сетей даже с помощью ножа, так старуху в ней и похоронили, словно обернутую каким-то особым саваном.

Рыбаки были готовы продать такие сети за любую цену, предупредив обоих тряпичников, что нужно относиться к сетям внимательнее, ведь тряпичники к такому непривычны, живут-то на суше, а это вам не намордник из двух ремешков для коровы, тут уздечка для стогубой твари, чей нрав не предугадаешь… Зачастую еще и добавляли: «Сами их забирайте, мы к ним и не притронемся!» Но Алдо и Арло было на это наплевать, они надеялись изрядно заработать и считали, что дело у них идет невероятно удачно. А потом их арестовали…

Отправленный из Амальфи иск содержал не больше трех строк: «Безоговорочно выступаем против вывоза старых рыбацких сетей. Разве какой-то немец, известный как Ульман Штромер, смеет наживаться на страданиях нашего народа?!»

СЛУЧАИ. Однако наказание десять лет в темнице, которое получили Алдо и Арло, вовсе не образумило тех, кто хотел тайком переправлять тряпки в другие места, главным образом на север, где за них больше платили. Ввиду того, что подобное нельзя было проделать незаметно, особенно в большом количестве, вскоре стало ясно, что многие из тех, кто победнее, направлялись в сторону германских городов пешком, причем облаченными в несколько слоев одежды, и даже в жару напяливали одну дырявую одежду на другую, тоже дырявую, а позже, спустя несколько недель, каждый из них возвращался одетым лишь настолько, чтобы нельзя было сказать, что он гол. Пресечь такое оказалось труднее. Кто кому может запретить надеть на себя летом слишком много, а через некоторое время появиться почти голым, пусть даже на дворе середина зимы.

Защищая интересы мастерских по производству бумаги, пограничные власти пытались воспрепятствовать произволу неофициальными способами. Один из них заключался в том, что «переносчиков» тряпья задерживали под самыми разными предлогами. Тогда и германские города начали вводить ответные меры, каждого своего Тедеска[11] подолгу задерживали на границе, не позволяя ее перейти. Хотя и знали, что большинство из них посещает какой-нибудь итальянский город всего на один день и одну ночь, причем только для того, чтобы сшить одеяние из очень дорогой роскошной ткани или же возлечь с какой-нибудь женщиной, поскольку здесь обе эти услуги гораздо доступнее, чем в их стране. Откровенно говоря, обновление гардероба было скорее оправданием для собственной супруги. Измену пережить можно, но сорить деньгами на потаскух… Этого жена любого Тедески терпеть не станет.

Случалось, что по обе стороны ничейной земли рыскали десятки людей. Одни, одетые в несколько слоев, – такие хотят перенести тряпки на себе, – другие почти раздетые, чтобы с них якобы как можно скорее сняли мерки для шитья, а на самом деле они уже приготовились лечь в постель с любовницей.

Что поделаешь, владельцы мануфактур богаты, власти всегда готовы угодить тому, кто платит налог побольше, а богатые еще и всегда готовы подкупить таможенников… Обычному же человеку всегда приходится самому искать выход – или заработать хотя бы на один день жизни, или сделать свою жизнь хоть на одну ночь упоительной.

АЛДО И АРЛО. Вероятно, это обстоятельство никого не интересует, но для выживания осужденных оно имело большую важность … Тяжелое десятилетнее заключение в темнице они выдержали благодаря тому, что поменялись именами, так Алдо страдал как Арло, а Арло страдал как Алдо. Когда, выйдя из тюрьмы, они вернули друг другу имена, и у одного, и у другого осталось лишь взаимное сочувствие к своему товарищу, пережившему страшные годы рабства. А потом оба обнялись и произнесли одно и то же, несомненно, имея в виду историю с отслужившими запутанными сетями: «Выпутались с трудом».

ЦЕНА ГРЕХА. Как уже было сказано, мануфактуры из Фабриано стали ведущими крупнейшими производителями, исполнявшими любое пожелание покупателя, а мануфактуры из Амальфи выживали благодаря особым требованиям к покупателям, объявив свою бумагу особо ценной. Многие считали, что конгрегация из Амальфи, особо подчеркивая моральные принципы, вела себя строже, чем инквизиция. Разумеется, это неточно. Хотя в основе действительно было одно и то же. Конгрегация так же, как и инквизиция, повышала цену повседневных земных грехов, чтобы потом иметь возможность поднять цену выкупа до небес.

ОСОБОЕ ПИСЬМО… А потом, и такое рано или поздно должно было произойти, члены цеха «Congrega dei Cartari» отступили. Существовала одна персона, которой они не могли отказать. Точнее, не смели. Этой персоной, только не нужно спешить, был вовсе не папа Мартин V, после стольких авиньонских пап им наконец стал снова римский, уважаемый, помимо всего прочего, и потому, что его понтификат[12] характеризовала та умеренность, что всегда сопутствует глубокой вере.

Амальфи действительно был воеводством, но лишь номинально, а по сути он уже целое столетие принадлежал одному из двух королевств Сицилии – северному – с официальным названием Королевство Сицилия, по эту сторону маяка (Regnum Siciliae citra Pharum), известному как Неаполитанское королевство и называемому так ради того, чтобы легче различать его с Королевством Сицилия, которое находилось по другую сторону от маяка (Regnum Siciliae ultra Pharum). Речь идет о расположении двух государств относительно Мессины, точнее, маяка в мессинском порту. Таким образом, Амальфи был частью королевства и признавал монархов из дома Анжуйцев и тем самым и власть королевы Джованны II Неаполитанской, правительницы, которую называли Джованной ненасытной, Джованной распутной, Джованной, жадной до мужчин, Джованной с сотней любовников… Но все это можно считать пастушеской идиллией по сравнению с тем, под каким волнующим мужской пол прозвищем она еще была: Джованна охотница на тестикулы. Это последнее прозвище в народе звучало не так изысканно, но зато более выразительно.

Была ли вынуждена эта женщина, одинокая в мужском мире сурового насилия и грубых сплетен, использовать свои чары? Или же природа ее тела сама собой требовала чего-то такого? Только казалось, что королевством она управляла больше из постели, а не с трона. И со временем привыкла всегда получать то, что хочет, поэтому она как королева могла стерпеть непослушание какого-нибудь подданного, но вот как женщина не переносила отказ любовника. А среди них были и случайные, на ходу, у стены в каком-нибудь коридоре замка Кастель-Нуово, при том, что солдаты с копьями по обе стороны охраняли проход, чтобы не забрел кто-нибудь незваный, и делали вид, что не слышат сдавленные стоны и крики королевы, когда она по складам выдыхает имя своего избранника, а потом устраняли доказательства, такие как отвалившиеся куски штукатурки, оторванные в порыве страсти куски одежды… Были у нее любовники и на одной из неаполитанских улочек, столько раз, сколько ночей продолжается масленица, время, когда безгрешные понимают грешных, на развратниц смотрят сквозь пальцы, а под маской можно все, все разрешено, пока не начнется пост… Причем можно найти определенное удовольствие и в том великодушном подглядывании сквозь пальцы на необузданные парочки, которые в дни карнавала не особо заботятся о том, где они интимно общаются… Но были и такие любовники, с которыми Джованна провела больше времени, чем если сложить вместе все годы брака с обоими супругами, принимая их в своей постели без всякого стеснения. Из этих «долговременных» первым был некто Пандолфело Пископо, известный также как Пандолфо Алопо, который, опекаемый Джованной, достиг титула главного камергера, а неофициальное могущество, которое он приобрел, оказалось сильнее даже влияния самых авторитетных дворян из старых неаполитанских семейств.

Хотя с юным Пандолфо все началось не просто. Он поначалу избегал королевского внимания – разница в возрасте была больше чем в два раза. Кроме того, все знали, что бывает с любовниками, которыми Джованна II пресытилась. Точнее говоря, ничего известно не было. Однажды ночью они исчезали из Неаполя… И? Исчезали, так что?! Свободный человек может выбирать место, где ему находиться… Да, однако никто никогда не слышал, что они появлялись в каком-то другом городе, да даже и в каком-нибудь другом княжестве полуострова… Во всяком случае, Пандолфо искусно избегал ухаживаний королевы, она же только и искала его взглядом, да так, будто для всего остального стала совершенно слепа.

Тут-то она и придумала путешествие в Амальфи. Хотела написать молодому Пандолфо письмо, против которого тот не устоит. Решила всё проделать сама, лично, а не отправлять посланника за этой их драгоценной хлопковой бумагой. Не хотела и через курьеров месяцами препираться с членами цеха «Congrega dei Cartari», она желала все урегулировать сама, лично появиться в Амальфи и «терпеливо» дождаться, когда ей изготовят несколько особых страниц для страстного любовного письма, какого еще ни один мужчина не получал и никогда не получит. Возможно, она могла бы просто принудить Пандолфо к любовным действиям, но ей хотелось, чтобы он в нее влюбился. Чем немилосерднее правитель, тем больше ему хочется быть любимым.

Что же касается убеждений, то, если надменные владельцы мануфактур начнут отнекиваться и увиливать, ссылаясь на то, что их бумага якобы более ценная и не подходит для грубых плотских высказываний, Джованна взяла с собой сотню воинов, посчитав, что этой сотни хватит, если понадобится за одну ночь поджечь не только мельницы, мастерские, склады, но и весь Амальфи.

Что же касается содержания самого любовного письма, Джованна везла целый десяток мастеров пера, то есть таких писателей, которые умеют невероятно прекрасно воспевать или описывать все, что существует… Хотя на самом деле действительно прекрасно то, что не существует… Королева умела безоговорочно приказывать, однако иногда, когда она хотела более точно выразить свои чувства, ей не хватало слов… Писатели с этим справятся лучше, чем она. А она в какой-то момент вообразит, что все написала сама и что Пандолфело Пископо и правда любит ее. Иногда существование идеальной любви, вера в нее подразумевали прежде всего обман. Самого себя.

Что касается слуг, которые во время путешествия будут заботиться о том, чтобы всё было так, как королеве нравится, – их Джованна даже не считала, но требовала, чтобы слуги, занимаясь своим делом, как можно меньше попадались на глаза. На что бы походило жизнеописание суверена, если бы в нем обращалось внимание на множество людей, отвечающих за то, чтобы все было на своем месте и сделано так, как это приличествует их господину? Такое никто не захотел бы читать, кому какое дело, какова судьба прачек или лакеев, подающих тарелки с едой, да даже и тех, кто готов погибнуть за своего хозяина. Кроме того, такая книга оказалась бы слишком толстой.

Что касается выбора времени, когда следует отправляться в путь, королева решила, что это будет один из сентябрьских дней, но непременно как можно более теплый.

Сентябрьский день

«И сразу же по возможности продолжайте, прошу вас!»

В ЖАРКИЙ ПОЛДЕНЬ, ЧЕРЕЗ ДЕРЕВУШКУ… Необычная колонна, состоящая, если не считать прислугу, из ста десяти мужчин и лишь одной женщины, то растягивалась в длину, то укорачивалась от Неаполя до Амальфи, голове ее то и дело приходилось поджидать хвост… Некоторое время колонна продвигалась вдоль берега моря, а потом зашла в горы возле какого-то места, название которого надменный автор летописи не счел нужным записать. Возможно, потому, что деревушка не показалась ему достаточно интересной, чтобы сообщить о ней побольше…

Эх, если бы он хоть немного потрудился и сошел с запряженной волами телеги, если бы сошел и сделал хоть один шаг вдоль дороги, он бы понял, что обеспокоенные сестры, супруги, матери, бабушки попрятали от ненасытной Джованны всех молодых и красивых мужчин, румяных братьев, усатых мужей, статных сыновей, стройных внуков… Потом повязали волосы черными платками, словно они вдовы, и с невинным видом вышли к королеве приветствовать ее… Правда, тут оказались и некоторые местные мужского пола, но они были или калеки, или чокнутые, или ростом с карлика, или горбатые, у одного слюни висят, а кроме того, было тут и несколько стариков… Да, а еще один дед важничал и утверждал, что не может долго оставаться на ногах, и поэтому потребовал, чтобы ему поставили табуретку у самой дороги, сел на нее и прокричал: «Вот, смотри, Джованна, коли потребуется, я готов принести себя в жертву!»

Все же, хотя сестры, супруги, матери и бабушки строго потребовали от молодых и привлекательных мужчин не выдавать себя, не показываться, те не могли сдержаться… Из густых крон, с развилок дубовых веток, с чердаков, из приоткрытых погребов, с сеновалов, из амбаров для зерна, из-за колодцев торчали их головы, сверкали глаза, никто не упустил возможности с головы до пят рассмотреть и оценить Джованну в первую очередь как женщину, которой хотелось бы служить, а уж потом как пожизненную правительницу… И сплясать с ней страстную тарантеллу, будь это даже последний в их жизни любовный танец…

Однако надменный автор летописи этого и не увидел, и не описал. Деревня как деревня, подумал он. Страдания, нищета, печаль, несчастные вдовы, божьи люди, свихнувшиеся Мафусаилы[13], все здоровые нанялись на работу где-то далеко от дома… Здесь ему писать не о чем, решил он. Он городской хронист, он уже давно чувствует, что ему мал Неаполь и надо перебираться в Рим, уж там бы он смог размахнуться и взяться за описание предположительно славных жизней предков господ… Предположительно славных ввиду того, что всегда найдется какой-нибудь «signor conte»[14], у которого нет достаточно знатных предков, но это можно решить с помощью двух-трех дополнительных хроник и одного фальшивого родословного древа, такая работа и оплачивается хорошо, да и писать можно все, что вздумается…

Итак, имя деревушки осталось неизвестным, хотя летописец позже утверждал, что это не его упущение. Он клялся, что спрашивал у королевы: «Ваше величество, желаете ли вы, чтобы название этого места было записано или же не стоит тратить чернила на тривиальности?»

А она ему якобы ответила: «Нет необходимости, берегите вдохновение для более важных событий… Господи, и почему здесь все мужчины такие уродливые… Это место мне хотелось бы как можно скорее забыть… Запишите только одно, а именно то, что возле одной деревни, направляясь к прославленному Амальфи, мы свернули на дорогу между горами… Запишите это, и ничего больше… И сразу же по возможности продолжайте, прошу вас!»

БЕЗ ТОЧНОГО ГОДА. Это, естественно, было понято как приказ. Слова «прошу вас» были сказаны только для порядка. Летописец записал то, что ему велели.

А затем по правилам своей профессии он должен был добавить день, месяц и год, когда это произошло. Летопись подразумевает такие данные. Что может быть проще – день стоял сентябрьский… Но… Год, год мог втянуть его в неприятности, даже погубить. Если он напишет тот, который есть, – королева может разгневаться. Все-таки сущность всего похода связана с любовной природой, а тогда вполне естественно, что всякий пожелает быть представленным помоложе. В этом случае летописец не стал бы колебаться, такое сделать не трудно. Однако он не был уверен в том, что сумеет угадать, насколько королева собиралась внезапно помолодеть. Если он переборщит, то может выставить ее на смех возможных читателей летописи, и тогда она изольет на него весь свой гнев.

Вот мука! А что будет, если деликатно спросить у нее самой? Тоже не пойдет, не годится, у дам не спрашивают об их возрасте… И тут же сообразил, что если напишет «Anno Domini 141…», то как быть, если королеве захочется, чтобы год начинался с 139… Гром и молния, это ж надо, как ему не повезло – работать на стыке веков. Для хронистов такие периоды самые трудные.

Нет, не будет он ничего вписывать, он найдет способ узнать, чего она ждет от него… Когда это будет решено, он так размахнется, что остальных писателей никто и словом не вспомнит!

ЧЕРНОЕ НА БЕЛОЕ… Между тем, в отличие от мужчин, затаившихся в деревушке, нашлись и такие, которые от королевы не прятались. Напротив, задумали с ней встретиться, увидев в этом шанс хорошо заработать. Что же такое можно предложить кому-то, у кого есть всё, а если и не всё, то имеется такая сила, что он в состоянии просто присвоить, моментально отобрать то, что хочет? Не нужно долго ломать голову – самый большой спрос на предсказание судьбы. А судьбу может продать только тот, кого величают «truffatore», обманщик, для таких персон другого названия нет. Свое настоящее имя он никогда вам не скажет, всякий раз представится по-новому, так что и не имеет смысла перечислять, как обманщик называет себя.

Именно поэтому один из таких, который жил в Неаполе за счет подобных обманов, взвалил всё необходимое на спину и двинулся в путь вслед за всеми… Поначалу на приличном расстоянии… Других сопровождающих не было ввиду того, что уже все знали, что поход короткий и что он не военный, в противном случае за войском следовало бы множество бедняков, надеющихся, подобно чайкам, летящим за парусниками, попользоваться отбросами из корабельной кухни. С бедняками-то ладно, но, если бы поход был военным, его наверняка сопровождало бы и множество девиц, ведь военному никогда не жалко хорошо заплатить за малую толику нежности на границе лагеря уже в первую ночь. Принимая во внимание, что завтра он может погибнуть и что, возможно, сегодня в последний раз с кем-то занимается любовью.

Между тем, однако, поход сопровождал лишь этот, единственный… И тут, после деревушки, он незаметно обогнал колонну и поспешил к перекрестку двух дорог, куда королева со своей свитой еще только должна была подойти. В этом месте на скрещении двух дорог он разложил свои вещи, другими словами, приготовился… Всё очень просто, на плече у него висел черный узел, в котором находился еще один, белый. В сущности это были два куска полотна солидной ширины, первый – черного цвета, в который замотан второй, белый. Обманщик встряхнул второе полотно, растянул его между двумя деревьями и привязал два нижних конца к самому низу стволов, после чего, забравшись на дерево, где-то в середине кроны привязал и верхние края. Таким образом он оказался на белом фоне, перед которым встал, завернувшись во второе полотно черного цвета, набросив один его угол на голову, чтобы выглядеть как можно загадочнее. Все это он проделал в мгновение ока, превратившись из обыкновенного человека в кого-то, похожего на знахаря, мага, пророка, на кого-то, кто в народных байках распоряжается чужими судьбами, счастьем и несчастьем, а в данном случае и на того, кто на перекрестке покажет нужную дорогу, по которой королева должна продолжить свое путешествие…

А то, сколь он был дерзок и уверен в том, что никто не обратит внимания на совершенно очевидное фиглярство, это отдельная часть рассказа. Как правило, люди не особенно верят в пророков, но только до момента, пока с ними не встретятся. Тут они решительно меняют мнение и уже готовы верить в них даже сверх разумной меры, тем более чем яснее становится, что пророки фальшивые. Джованна II была как раз из такого сорта. Делала все, что ей захочется, не особенно прислушиваясь к советам самых мудрых и самых ученых, однако бывало и такое, что она полностью доверялась некой ворожее по имени Dessa, которая на самом деле была некой Десанкой со славянской стороны Адриатики, владевшей письменностью ровно настолько, насколько могла в рассыпанном зерне прочитать хорошие и плохие предзнаменования. А потом пересчитать деньги.

Нечто похожее проявилось и в данном случае… Королева, заплатившая весьма щедро, приказала направиться дальше по той дороге, на которую жестом указала загадочная особа в черном, стоявшая на фоне прицепленной к веткам белой ткани. Напрасно летописец говорил и что эта дорога будет значительно длиннее, и что перед выходом из Неаполя он тщательно изучил, как лучше добраться до Амальфи, и что теперь бессмысленно кружить…

Фигура в накинутой на плечи черной ткани подошла к нему, что-то прошептала, полностью разобрать, что именно, не удалось, за исключением двух фраз:

– Разве я мешаю тебе делать твое дело? Дай и другим немного заработать.

БЕЛОЕ НА ЧЕРНОМ… Однако по прошествии некоторого времени на очередном скрещении дорог поход обнаружил, что наткнулся на ту же самую фигуру, правда, теперь в наброшенном белом полотне, стоящую перед натянутой между деревьями черной тканью и похожую на бродячих актеров, которые выступают по деревням с представлениями перед неграмотными крестьянами. Только платили им не деньгами, а горбушкой хлеба, несколькими маслинами, самое большее – кусочком сыра, но только в том случае, если зрителям нравилось, что они увидели, а иначе артист мог получить протухшее яйцо в лоб…

Однако в этом случае представление стоило денег, да еще каких. Королева и на этот раз щедро заплатила за совет, в каком направлении следовать дальше, и в результате попала на то место, которое она без каких бы то ни было причин уже два раза обходила стороной.

НЕУЖЕЛИ ЭТО ТЫ, ГВЕРАЦИ? Жулик, возможно, попытался бы сделать то же самое опять, если бы к нему на том, втором перекрестке не подошел летописец и не прошептал что-то, из чего понятным было только самое начало:

– Неужели это ты, Гвераци? Ну и напугал ты меня, я сперва подумал, что это тот, настоящий… Сначала я сомневался, но теперь-то тебя узнал… А можешь ли ты, босяк, предсказать, что сейчас с тобой произойдет?

Гвераци молчал. Не подтвердил. Но и не отрицал, поскольку это действительно был он, Гвераци, – актер-неудачник. Причем не из-за того, что он менее талантлив, чем другие, а из-за того, что ему всегда лень выучить свой текст. В конце концов, изгнанный из всех драматических труп, он сориентировался и нашел себя. Пользуясь всего двумя кусками материи, он изображал пророка, говорил народу, что ему хотелось и где ему хотелось…

И возможно, всё на этом бы и закончилось, если бы он не начал замечать, что народ ему безгранично верит, даже тогда, когда он изрекает невероятные глупости, нечто совершенно невозможное…

И возможно, тем бы дело и кончилось, не заметь он, что народ готов платить за все, что он говорит, пусть и полную чушь, например, что где-то в другом месте скоро рассветет, хотя все присутствующие видят, что солнце как раз клонится к закату, заходит…

С того дня у него началась беззаботная жизнь. Легкая. Расходов, считай, никаких – два отреза ткани. Правда, тот, что белый, приходилось часто стирать… И он продолжал быть лентяем, работал только тогда, когда подпирало, когда кончались деньги. Жалко, считало большинство народа, кто знает, что еще он может предсказать… Хотя и так, когда молчит, вон какой умный!

Разобрать удалось лишь начало того, что летописец сказал Гвераци, а именно, как он обратился к нему по имени… Потом больше ничего не было слышно, за исключением самого конца:

– Давай-ка, вали… Чтоб я тебя больше не видел. Дай и нам чуток поработать.

Гвераци решил не тратить слов, сложил белую ткань, завернул ее в черную, узел закинул за плечо и зашагал в Неаполь, откуда и появился… Не хотел дискутировать… У него было доверие простого народа, теперь оказалось, что ему верила и королева, коль два раза без всякой причины сворачивала в сторону… Заметил он и то, что в последнее время хоть и знал, как всё началось, но и сам стал все больше верить в себя и в то, что он такой пророк, каких не бывает. Это вершина призвания пророка, дальше идти вперед больше просто некуда.

Ступни, ладони

«Сюда! Не туда!»

ДЕСЯТОК БРАТИИ «КНИЖНИКОВ»… Невзирая на две дорожные развилки, можно было преодолеть путь за половину дня, будь они одни. Воины на конях то и дело останавливались, чтобы подождать череду запряженных повозок с десятком братии «книжников».

Это оказалась еще та компания! Большинство из них требовало для себя отдельный экипаж, не желая путешествовать с кем бы то ни было, ведь ясно, что они своим талантом заслужили максимально возможную приватность и удобство, о чем тут говорить. Однако меньшинство, которое не имело ничего против того, чтобы трястись в компании, по дороге поспорило, кто умеет лучше обращаться со словами. А двое под выпивку, точнее, под вино, так быстро подружились, что лыка не вязали. Позже не нашлось ни одного воина, который бы не утверждал, что для него этот военный поход стал одним из самых тяжелых, и даже волам было не сладко, должно быть из-за того, что им пришлось тащить столько людей с невероятными причудами:

OS COCCYIS… Не успели они толком тронуться, а первый поэт уже пожелал вернуться… Он передумал… Едва дышит… Там на натянутом сверху покрытии телеги, да, именно там, есть одна дырочка, хорошо бы ее чем-нибудь прикрыть, а то солнце ему уже все мозги просверлило. Ох, есть ли хоть где-то немного холода, чтобы чуток прийти в себя?!

А потом чуть позже: нельзя ли укрыться от холода, потому что ему, такому вспотевшему, вреден холод… Потом он потребовал, чтобы все от него отвернулись, ему необходимо переодеться…

Нет, он и не предполагал, что ему придется столько трястись… Знал бы, отказался бы от поездки… Так у него все потроха вывалятся… Теперь болит поясница… Онемеет последняя косточка под названием «os coccyis», тут он засунул свою руку за спину, чтобы ее немного помассировать… Как это, что помассировать? Ну и ну, а ведь он думал, что находится в просвещенном обществе и ему не придется переводить с латыни:

– Да, у меня ноет копчик!

БЫСТРЕЕ! Другой хотел, чтобы его упряжка неслась так, чтобы он оказался самым первым! Но не только для этого… А еще и для того, чтобы почувствовать ветер в волосах, чтобы ощутить, как они развеваются… Ради этого он терпеливо и давал волосам расти, а не потому, что ему лень их укорачивать… Ветер в волосах – это всегда прекрасная поэтическая картина, которая читателям запоминается!

А так он вынужден то и дело собственными пальцами пробираться сквозь локоны… Вот тебе жизнь писателя, он должен обо всем позаботиться, даже о том, когда следует дуть ветрам!

Или, например, когда солдаты пришли за ним, он сопротивлялся, делал вид, что решительно протестует, при этом шепнув им: «Да иду я, иду, я еще позавчера приготовился… ради более сильного впечатления, народ всегда больше любит посмотреть, как берут под арест писателя!»

ПОМЕДЛЕНЕЕ! Третьи хотели ненадолго покинуть свою колымагу, чтобы пройтись босиком и почувствовать под ступнями, какова здесь земля, трава, природа…

Не обгоняя улитку…

И так он останавливается перед каждым цветком…

И перед каждым кустом…

Куда спешить?!

Ооох, как легка бабочка!

Вы только гляньте, какой дятел!

Да не может быть, чтобы этот гриб был так красив и одновременно смертельно ядовит?!

Ох, как жалко, что сейчас не май – тогда можно было бы наслаждаться опадающими повсюду пурпурными цветами диких гранатов. Сколько же вокруг свисающих веток, плодоносных деревьев, в этом году гранат начал созревать немного раньше, возможно, именно во славу этого похода писателей…

Ох, заглядевшись на гранат, он мог бы удариться головой о висящее гнездо диких ос, наступить на скорпиона, змею, ежа, на прикрытый листьями железный капкан, на западню для зверя, а потом причитать и плакать. Кто-то то и дело должен его уводить в другую сторону:

– Сюда! Не туда!

ЧЕГО ТОЛЬКО НЕТ НА СВЕТЕ! Четвертый, ей-богу, не знал, что волы задирают хвост, чтобы «это» обильно работало и во время путешествия.

Есть ли способ воспрепятствовать этому? Надо за этим следить. Отовсюду слетаются мясные мухи, со всех сторон окружает невыносимый смрад, особенно когда колесо проедет по избытку воловьей продукции! Ох, да он же не деревенщина, чтобы свои рифмованные строки удобрять навозом из хлева, как будто это грядки с савойской капустой!

Он прикрывал ладонью нос и рот, ужасаясь всему, кроме литературных дел!

ЕЩЕ ВИНА! А пятый подносил ладони ко рту, чтобы его хорошо слышали те, кто впереди, в первых обозах:

– Еще вина!

Его «иллюминировало» только это. Какие светильники и канделябры, сосновая смола, жир, топленое масло, пчелиный воск… Какое рыбье масло, которое горит тише других, или сухие семена кунжута, которые потрескивают, пока горят… Вино, только оно обладает силой «осветить» его поле зрения… При условии, что после него он не задремлет.

И ПУСТЬ ОНО БУДЕТ ПОХОЛОДНЕЕ! Шестой разулся и завернул штанины:

– Точно! Вина, дайте нам еще вина!

И добавил:

– И пусть оно будет похолоднее, нам жарко…

Жалко, причитал он, что на Везувии сейчас нет снега… Поэтому, предложил он, надо бы послать одного шустрого солдата добраться до вершины ближайшей горы Монте Латария хотя бы за кусочками льда, там он держится все лето… А потом сказал:

– Лед может растаять, пока парень спустится! Потечет, даже если нести его в мешке, полном соломы…

Впрочем, выпить ему хочется именно сейчас, кто будет ждать возвращения солдата, а ведь он может и погибнуть, если сорвется вниз с кручи. Поэтому пусть он лучше просто столкнет вниз немного снега, и тот с громким шумом понесется вниз… Или пусть вложит снежок в рогатку, стрельнет, и комок снега рванется в нужную сторону…

Если парень хорошо прицелится, он там, внизу, протянет руку, подставит бокал, качнет его туда-сюда, и как только снег плюхнется в вино, оно охладится именно так, чтобы его пить.

– Да, лучше всего солдату остаться на вершине Монте Латарии, чего парня мучить, гонять то наверх, то вниз, дорога и так объезжает подножие этой горы, и он снизу просто махнет ему, посылая знак, что вино опять надо бы немного охладить.

Вот так, объяснил он солдатам, примерно и бывает, когда пишут книги, чем проще, тем лучше! Есть ли среди вас добровольцы? Чего ждете, герои? Весь батальон нос повесил, а потом вам не нравится, когда вас не упоминают поименно?!

МЫТЬЕ РУК… Седьмому всё это вообще не нравилось. Хотя всё в целом вовсе не было столь уж плохим… Но ему и это все равно не нравилось. Вообще.

Поэтому он поминутно требовал новый кувшин с водой, чтобы вымыть руки… Хотя ни до чего не дотрагивался, кроме самого себя.

ЛЕВОЙ ПРАВУЮ ПРИКРЫВАЕТ. Восьмой, тот, что отвечал за летопись, был рад бы начать всё сначала, чтобы они вернулись в Неаполь и он мог бы подробнее описать хотя бы то, как кампания выходит за стены города… Он был не прочь кое-что добавить, например, то, как граждане Неаполя провожают их в слезах, рыдают из-за того, что в городе несколько дней не будет самых выдающихся писателей! Вот он уже выдумал, как некая госпожа повисла у него на шее и прошептала… Что точно она прошептала, сейчас он не скажет, напишет это, только если его предложение будет принято. Как-то раз он нечто подобное, почти целую новеллу, рассказал какому-то другому писателю, неосторожно высказался, а тот его обворовал, прославился, представил его произведение как свое!

Поэтому ему не нравилось, что он едет не последним в колонне. У него было впечатление, что та пара сзади постоянно высовывается из своих колымаг и глядит, так сказать, ему через плечо, надеясь все списать! И поэтому он левой рукой прикрывал то, что дрожащей правой выписывал… Правда, это оказалось неудобно – он и сам не видел, что выходило из-под его пера.

ЛАДОНЬЮ О ЛАДОНЬ. Девятый же лишь повторял, что это неправильно… Никто, никто во всем Неаполе не заметил, что кого-то не хватает! Не заметили бы и если бы писатели, все до одного, пропали, исчезли, если бы они не вернулись! Никто бы и не вспомнил их ранние рукописи! И уж тем более те, что в стихах, рифмованные! Не вспомнят их имен, того, как их зовут! Пока ладонью о ладонь – труд всей жизни, вся работа и вдохновение – все это исчезнет!

Возможно, он был так угрюм из-за того, что уже некоторое время видел страшные сны. Точнее, один сон, который повторялся с небольшими различиями… Как будто он совсем нагой стоит на поляне, а к нему летят все перья, которыми он пользовался до сих пор… Сперва появляется одно, вонзается ему в мышцу… Потом второе зарывается в живот… Не медлит и третье, колет его в шею… А их всё больше, они кружат вокруг него всё ниже… Он пытается убежать, но разные перья разных птиц различной величины и цвета настигают его, колют… Перед пробуждением небо чисто, а он настолько «оперен», что похож на птицу. Не может определить ни по виду, ни по крику, что это за птица, если эти крики вообще можно услышать…

Вот что он видит во сне перед пробуждением, хотя было бы лучше, если бы это был конец кошмара… Однако, прежде чем он встрепенется ото сна, некая невидимая рука выдергивает из его тела перо за пером, все те перья, которыми он писал. Такое ощипывание гораздо больнее. Так он просыпается, весь обсыпанный красными точечками, которые очень чешутся, и он начинает чесаться, покуда то там, то здесь не открываются ранки… Тело, кожа с трудом успокаиваются до следующей ночи… А он старается не заснуть, ибо знает, что его ожидает…

Тем не менее в какой-то момент усталость овладевает им, стоящим нагим на какой-то поляне… С неба к нему летят перья. В тело впивается одно, а потом другое перо, всё вокруг густеет, хотя частота уколов немного другая…

А следующим утром он опять пробуждается ощипанным.

ЧУДАК! Десятый молчал. Жмурился. Засовывал в уши по шарику воска. Затем втянул голову в плечи, опустил и растянул рукава настолько, что они скрывали не только ладони, но и пальцы. Казалось, он хотел скрыть и серебряный наперсток, который носил с самого начала путешествия, чтобы тот не имел ничего общего со всем, что их окружает. Чудак! А потом будет твердить, что с ним никто не хотел дружить.

У ВОЕННЫХ НИКТО НИЧЕГО НЕ СПРАШИВАЛ… Однако, если бы спросили военных, они бы всё это дело решили просто, распустив писателей. Без гонорара. И пусть себе пешком отправляются назад…

Пандолфело Пископо «поэтически» предложили бы, пусть выбирает сам: или он будет королевским пожизненным любовником, или обретет «любовников» в пожизненном заключении, там, где молодых красавчиков любят до потери сознания. Их сознания.

А СЛУГИ? Они молча занимались своими делами, стараясь замечать, как можно меньше. Но это не значит, что обо всем у них не было мнения, которое они выскажут тогда, когда тому придет время.

Кончики мечей, шпоры

«Много слышно, что вообще не слышишь»

ОТ НАЧАЛА, ОТ ЗАГЛАВИЯ… Это была поистине удивительная кампания с самого ее начала. Королева отвергла паланкин с шелковым балдахином. Потребовала для себя неоседланного черного коня. Не захотела принять скипетр с верхушкой в виде цветка лилии, возложить на себя корону и облачиться в одеяния монарха. Потребовала, чтобы знаки власти, которые она получила как Giovanna II di Napoli, убрали от нее как можно дальше. Отмахнулась, словно говорила о мешке червивых бобов:

– Пусть будут, но едут в обозе!

Один безбородый солдат удивился:

– В обозе?!

Его приняли на службу всего несколько дней назад, и он не знал, что пожелания королевы никогда не подвергаются сомнению… Свита засуетилась, надеясь, что сказанное для них не повлечет дурные последствия… Джованна уже решила, что знаки власти будут путешествовать отдельно судном от Неаполя до Амальфи, а весь поход отправится в путь по суше, что не подлежало никакому обсуждению и должно быть исполнено беспрекословно…

Я СКРОМНО ПОНАДЕЯЛАСЬ… Она обернулась. И сразу заметила: солдат оказался красив, скромен… Видимо, подумала: только-только стал юношей, должно быть, еще нетронут, невинен… Возможно, именно поэтому осталась ласкова. Пошутила, улыбнулась, притворилась наивной…

– Я скромно понадеялась, что вы сможете это для меня сделать… Конечно, если только найдется место для некоторых моих вещей… Сколько там у нас замыкающих в военном обозе?

Солдат побледнел, точного ответа он не знал:

– Точно не знаю… Несколько… Может, мне пойти расспросить, все ли уже заполнено? Вдруг можно что-то найти…

Он был принят на службу всего несколько дней назад, а это была его уже вторая ошибка. Что ж ты, бедняга, спрашиваешь, есть ли место для королевского скипетра, короны и мантии?!

ПРЕДПОЛАГАЮ, ЧТО ТЫ ПОНЯЛ?! Чтобы получше рассмотреть его, она соскочила с коня. Побледневшим солдат выглядел еще скромнее… Она, вероятно, подумала: оказаться с ним наедине – это все равно что напиться молока. Схватить сосуд обеими руками и пить так, чтобы молоко стекало по подбородку и лилось вниз по телу… Есть ли что-нибудь более чистое и естественное, чем теплое, только что надоенное молоко? Может быть, поэтому она так благосклонна? И вторую ошибку она ему простила, продолжила шутить с ним по-дружески:

– Ну, так значит, все решено, благодарю тебя, ты мне очень помог… Иди и попроси обозника где-нибудь поместить скипетр, корону и мантию… Только запомни, в какой повозке, с этого момента ты отвечаешь за них, отвечаешь лично мне… как тебя зовут?

Солдат покраснел, он отвечает лично королеве… Он встал навытяжку, возможно ли, чтобы королева интересовалась его именем… Он набрал воздуха, стремясь показать, что готов на всё:

– Нино!

И имя мальчишеское: мягкое, нежное, как-то особенно идет ему… Вероятно, она подумала: быть с ним очень приятно… Возможно, поэтому она была ласковой. Она развлекалась, закрыла ладонями глаза, как девочка закружилась на одном месте, резко остановилась и опустила руки:

– Нино, Нино… Можно я буду угадывать? Сокращенное от Сатурнино? Нет? Ладно, тогда Нино это Антонино? А может, ты Джанино? Или Северино? Больше не могу… Заставляешь меня мучиться, пощади меня… Какое твое полное имя?

Солдат покраснел еще больше… Не понял, что это ее развлекает… Он решил, что она расспрашивает его совершенно серьезно и попытался объяснить:

– Не знаю. Мои родители умерли, когда я был маленьким. Я их даже не запомнил. У меня никого нет. Так меня называли в приюте. Все время кричали: «Нино, так делать нельзя!», «Нино, только попробуй еще раз!», «Нино, изобьем тебя до смерти!», «Нино, заткнись, чего ты орешь как резаный, мы тебя просто поколотили!», «Нино, вот сейчас мы тебе покажем!»

Заметила: он красив и тогда, когда краснеет… Вероятно, подумала, что могла бы усыновить его как сироту, но не для того, чтобы стать его мачехой, ей просто хотелось покровительствовать своим любовникам…

Повторила:

– Действительно у тебя никого нет? Это следовало бы исправить!

И возможно, поэтому она, неспешно продолжая, была ласкова:

– А насчет имени это мы посмотрим… У меня есть возможность разузнать… Я все же королева, если мне не изменяет память…

Потом добавила как-то многозначительно:

– Что ж, Нино… Надеюсь, ты оправдаешь мои ожидания… С этого момента и дальше… Надеюсь, ты понял?

Тут она обернулась к тому писарю, который подмечал детали для летописи. Теперь она вела себя весьма официально:

– Вы слышали… Нино… Пока только запишите… Потом посмотрим…

Надменный летописец равнодушно взялся за перо и нехотя, не вполне разборчиво записал: Нино.

Все это ему никак не понравилось. Королева запомнила имя какого-то сопляка, а к нему обратилась безразлично, «impersonale», будто он кто попало. Это ж надо! Он ведь предлагал все начать сначала. От момента прощания с Неаполем, с более сильным акцентом на значение писателей, а особенно его самого.

Солдат покраснел еще больше и выкрикнул с гордостью:

– Ваше величество, мне все ясно! Скипетр, корона и мантия будут в карете… Если требуется еще что-то, только прикажите, я в вашем распоряжении!

Еще больше краснея, он стал почти бордовым… Сколько же всего произошло за короткий промежуток времени, кровь заиграла в его жилах, а ведь он еще недавно был питомцем сиротского приюта и с ним обходились как с нищим. Сухого ячменя, стоя на нем на коленях, он видел больше, чем вареного в миске, и розгами до крови получал по заднице… Повезло ему, что рекрутская комиссия его заметила… Закончил обучение, взят на службу… Получил сапоги! У него на голове теперь колпак, чей кончик, украшенный кисточкой, беззаботно болтался из стороны в сторону… И получил все то, что солдату следует иметь между хорошими сапогами и красивым колпаком, даже перчатки, все, что душе угодно, все новое, никто ничего из этого никогда не носил, без вшей, не в наследство от какого-нибудь из сверстников, как в сиротском доме, где дети должны были получать одежду от тех больных детей, которые утром не встали из-за того, что ночью заснули вечным сном… И разумеется, он заслужил меч из сплава железа – доказательство того, что он больше не мальчишка, у которого пробиваются усики, а молодой мужчина, который скоро сможет по собственному желанию закручивать усы или же регулярно бриться… А сейчас ему казалось, что он в один момент стал и чем-то большим: человеком! И это был не какой-то там человек, а уже Нино! Из всех ста десяти участников похода она знала, как его зовут.

В нем заиграла кровь, возможно, поэтому он не услышал самого старого солдата, ветерана, который доброжелательно шепнул ему:

– Полегче, сынок… полегче… Ты сделал уже две ошибки, третья может оказаться роковой… Мой тебе совет. Не надо слишком выставляться. Так можно и погибнуть.

БЕЛАЯ РУБАШКА… Так Giovanna II di Napoli доверила свой скипетр, корону и мантию безбородому солдату Нино…

А на Джованне была только новая ночная рубашка. Босая и в одной только простой рубашке без всякой вышивки… Но поскольку она ехала не на женский манер, расположив ноги на одной стороне седла, а вскочила на вороного коня по-мужски, разведя бедра, сжав коня коленями, подол ее ночной рубашки заметно поднялся вверх… Она оказалась почти нагой, а там, где и была прикрыта, выглядела еще более вызывающе. Ее груди колыхались под ритм рыси мощного черного животного между ее ногами… Ночная рубашка промокла от пота и прилипла к ее бюсту… Румяные соски, казалось, стали навсегда твердыми… Не имело никакого значения, есть ли на ней или нет немного прозрачной хлопчатой ткани.

Вот так ранним вечером головная часть военного похода вошла в Амальфи. Как и Нино. Солдаты один за другим зажигали факелы, это продолжалось, пока они проходили через городок… По сравнению с их тенями дома как бы сделались меньше, сжались… Местные жители, словно зажмуриваясь, гасили свечи в окнах, дома один за другим притворялись, что уже мирно спят, хотя на самом деле испуганно вытаращили глаза и пялились на пришельцев, а в это время все в них дрожало – от сердца до стеклянной посуды.

А кто-то даже перестал играть на лютне, хотя нежная музыка еще некоторое время трепетала… Судя по подпрыгивающему контуру тела лютни, висящей на плече бегущего низкорослого человека, контуру, узнаваемому по особому «полузаломленному грифу» и «крупной раковине» инструмента, лютнист постарался покинуть город как можно скорее вместе с затихающей вдали мелодией.

Этот человек что-то приглушенно говорил, но что, никто не мог услышать. Впрочем, кому сейчас есть дело до музыканта… Ему легко, должно быть, он один из тех путешественников, который может не только прийти, когда ему вздумается, но и сразу же уйти, особенно если ему что-то не понравится. Например, если через город идет войско… Ему легко и потому, что все, что у него есть, он может закинуть себе на плечо, не оставляя за собой ничего, даже мелодию, которую он только что «выстраивал», вкладывая всю свою жизнь в трепетание струн.

Когда королева соскочила с седла, тогда сделали это и ее сопровождающие. Подразумевается и Нино. Точно перед Церковью Святого Духа.

ПОД ЗВЯКАНЬЕ МЕЧЕЙ И ШПОР… В храм вошли под конец очередного совета членов цеха «Congrega dei Cartari». Нарочито покорно преклонили колени, смиренно перекрестились, но вышагивали при этом под оглушительное намеренное звяканья мечей и шпор о мраморный пол главного церковного нефа…

Один только Нино вел себя не так, как другие, проходя через портал, он не старался выглядеть кротким, незлобивым… Крестясь, не преклонил не только колени, но и головы не склонил… Сжал зубы и прищурился… У него недавно появились усы, а кожа была девственно-белой, как молоко. Он желал выглядеть самым свирепым среди всех воинов… Однако его выдавало то, что он все время бессознательно придерживал меч, чтобы не касаться им пола, шел так, чтобы не звякать шпорами, в глубине души стыдясь в Божьем доме вести себя недостойно.

Старый солдат добронамеренно шепнул ему:

– Ступай покрепче, сынок. Вспомни, как я учил тебя ногой пинать дверь. Все о тебе услышат, если ты никого не слышишь. Ты должен оставить такое впечатление, будто тебе ни до чего нет дела.

Концы мечей выбивали по мраморному полу церкви искры, а шпоры царапали его как десятки кремней о кремень… Если же опустить глаза, среди серого железа, мечей и шпор можно было увидеть ступни и икры королевы… Они все покрыты царапинами, ведь когда Джованна скакала на коне, ее тоже хлестали колючие ветки ежевики… Кое-где даже настолько, что кровь не успела остановиться и еще сочилась, собираясь каплями, которые ползли вниз, отмечая дорогу, по которой шла властительница. Правда, на ней была еще и кровь из ран вороного, которого она беспощадно погоняла через дикую ежевику. Господи, это никак не может быть добрым знаком – кровь на полу церкви!

А если взглянуть повыше: никак не могло хорошо закончиться и то, что там было, – полуголая женщина с твердыми румяными сосками в центре храма!

БЕЗОТЛАГАТЕЛЬНО… Джованна не медлила. Без предисловия, ибо и так можно было предположить, почему она здесь, об этом гудит даже самый дальний закуток Неаполитанского королевства к западу от Мессины, а точнее – от маяка в мессинском порту…

Джованна не допустила и того, чтобы тратить время на обычный этикет и на то, чтобы к ней обращались с уважением, она и так отлично знала, что именно говорят о ее ненасытности по отношению к мужчинам, особенно к тем, кто помоложе… Она сразу же предложила большие деньги за пачку особой бумаги: целую тысячу пиастров за всего лишь десять листов.

И к тому же добавила, лучше будет сказать, заранее отбавила: в том случае, если конгрегация откажется от торга, Амальфи безотлагательно этой же ночью будет сожжен, причем не только сам город, но и окрестные мельницы, мануфактуры, склады, вообще все, что может гореть… Кто считает такую угрозу безосновательной, может спокойно отправляться спать.

Правда, пообещала: Церковь Святого Духа и все другие храмы она пощадит, но ничего не поделаешь, если ветер сменит направление и церкви заполыхают из-за роящихся повсюду искр…

А потом на рассвете ее люди не пожалеют усилий, чтобы засыпать все источники и загородить ручьи, чтобы Амальфи остался еще и без воды. Ничего не останется даже для купелей…

Разумеется, она оставит им море, но сожжет все суда, и всем придется поплавать, если захотят обрести новый город, место, где они смогут поселиться.

Впрочем, людей она не собирается трогать и надеется, что во время пожаров никто не пострадает. Разве только кто-нибудь откажется покинуть свой дом, мельницу, мануфактуру, склад… В таком случае она не может отвечать за возможные жертвы, среди которых могут оказаться и женщины, бросающиеся в огонь за детьми…

Да, именно так: среди мертвых могут быть и детишки. Самые маленькие. Которые еще не научились ходить. То есть бежать…

Ее свита все это время стояла без единого движения с одним выражением лица… Лишь один Нино с покрасневшим лицом несколько раз кивком головы подтверждал, что именно он тот самый человек, который своими руками осуществит все угрозы Джованны. Но когда королева упомянула женщин и особенно детей, Нино побледнел и принялся машинально трясти головой так, будто он именно тот, кто собственноручно может воспрепятствовать погрому.

Пожилой солдат возле него делано закашлял и сквозь кашель добронамеренно прошептал:

– Спокойно, сынок… Ничего ничем не показывай, держись спокойно…

КТО ИСПУГАЛСЯ БОЛЬШЕ ВСЕХ… Горящие факелы в руках сопровождающих Джованны освещали бледные лица членов конгрегации. Правда, безбородое лицо Нино было гораздо бледнее остальных… Казалось, что больше всего его напугало то, что он находится на стороне сильных.

Теперь для членов конгрегации ничего не значили ни переписка, ни лаудации, ни выбор выражений, ни умышленно неразборчиво написанные слова и оправдания, что посылки постоянно пропадают… Сейчас покупатель стоял перед ними. Кое-кто начал смотреть по сторонам, словно отчаянно ища помощи, выхода из тупика.