Если движешься в том направлении, в котором растет твой страх, значит, ты на правильном пути.
Милорад Павич
2 Ұнайды
Вспомнить бы только ее лицо. Как она смотрела на меня. Как шептала мне, чтобы я ничего не боялся. Как подмигивала мне. Я за это готов был душу отдать. Всегда был готов. Я и отдал.
2 Ұнайды
Викинг стоял, широко расставив ноги, и медленно поворачивал голову, осматриваясь, а сердце билось, как кузнечный молот, тяжело и гулко. Увиденное переворачивало душу; чувство невосполнимой потери наполняло сердце: никто не вернется наверх, мир мертв. Однако это было лишь первым из сделанных открытий.
Долгие годы его личная вселенная была сужена до размеров мраморно-бетонной душной коробки-станции (неважно, какой) да туннелей, связывающих эти островки жизни под землей, – этих черных переходов, в которых с человеком могло случиться все, что угодно… Там разыгрывалась трагикомедия остатков (останков?) человечества – путешествие по Дантовому аду в сравнении с жизнью в метро выглядело увеселительной прогулкой…
То, что видел Макс своими глазами теперь, стоя на разбитом, вздыбленном асфальте у станции Перово, серьезно меняло его мировосприятие. Мир мертв, но он огромен; за годы жизни под землей Макс успел забыть, насколько необъятен, страшен, но, тем не менее, привлекателен мир наверху – даже такой, искореженный и порванный войной, радиацией. Куда ни кинешь взгляд – везде простор; в душе, где-то рядом с болью от осознания безвозвратной потери, рождалось нечто, похожее на восторг, который не могли сбить ни виды причудливо-уродливых остовов разрушенных зданий, ни серо-голубой снег под ногами, ни мрачное, свинцовое небо над головой (прав был Савушка, какое там солнце!), ни мутировавшие растения вокруг. Мир мертв… Но черт возьми! Как невозможно, потрясающе он огромен и просторен!!!
Лязгнув, медленно опустилась створка гермоворот. Караван, груженный кофрами, мешками, канистрами и сундуками, медленно поднялся наверх, на площадь, по разбитым, запорошенным снегом серо-голубого цвета, ступеням. Здесь люди остановились, осматриваясь.
Что до Макса, он сейчас испытывал сильнейшее потрясение. Последний раз Трошин покидал подземку десять лет назад – всего на несколько минут, в центре города, неподалеку от руин Красной площади. И потом, тогда перед ним стояла четкая задача, по выполнении которой надлежало немедленно вернуться. Задумываться, осматриваться и переживать времени не оставалось. Опять же он выходил в разрушенном войной городе спустя всего десять лет после Катаклизма. В те годы многие выжившие лелеяли надежду, что кошмар в самом ближайшем будущем завершится, люди понемногу станут выбираться на поверхность… мир оживет. Сам Макс тогда нередко говорил об этом с людьми в метро. Он был моложе на целых десять лет.
Теперь все иначе.
Невысокий, коренастый и слегка кривоногий Мореман был известен в метро своими бесконечными, интересными и красивыми рассказами о море, морских путешествиях и морских же обитателях. Этих рассказов у караванщика было великое множество, и каждый – не похож на другой. Впрочем, нестранно: мало того, что Мореман до Катаклизма был капитаном большого торгового судна и ходил за границу, он еще прочел несметное количество книг на любимую тему. Море было у него в сердце; ничто и никого на свете не вспоминал этот суровый человек с такой щемящей болью и грустью (включая погибших во время Катаклизма родных), как море. И вот теперь – о, страшная шутка судьбы! – этот человек обречен на сухопутные скитания.
Рано утром, перед тем, как отправиться на объект, Алексей заглянул к своему старому другу. Николай Палыч был местным Кулибиным, Айболитом, психологом и просто золотым человеком. К нему все бежали со своими проблемами и всегда находили поддержку. Больше Алексею и обращаться было не к кому: если Палыч не поможет, никто не поможет.
– О, привет, бродяга! – обрадовался тот. – Что стряслось?
– Ничего от тебя не скроешь! – улыбнулся Алексей.
– В шесть утра-то? Ну да, скажи – пришел на кроссворд и пиво, – подмигнул Палыч.
ЗДРАВСТВУЙ, ДЕДУШКА МОРОЗ! ПИШЕТ ТЕБЕ АЛЕНКА. МНЕ 7 ЛЕТ. Я ЖИВУ С МАМОЙ И ПАПОЙ НА СТАНЦИИ ФРУНЗЕНСКАЯ. Я СЕГОДНЯ УЗНАЛА ОТ МАМЫ О ТЕБЕ, ЧТО ТЫ ДОБРЫЙ ВОЛШЕБНИК И МОЖЕШЬ ИСПОЛНИТЬ ЛЮБОЕ ЖЕЛАНИЕ. ПОЖАЛУЙСТА, СДЕЛАЙ ТАК, ЧТОБЫ МОИ ПАПА И МАМА ВСЕГДА БЫЛИ ЗДОРОВЫ! А Я ОЧЕНЬ ХОЧУ КУКЛУ, У МЕНЯ НИКОГДА НЕ БЫЛО КУКЛЫ. СПАСИБО!
АЛЕНКА С ФРУНЗЕНСКОЙ
Я остановился у одного из пилонов. Барельеф на нем изображал какую-то историческую сцену. Да и вообще, все барельефы и художественная лепнина были тщательно сохранены и ухожены, несмотря на то, что станция находилась под прямым управлением армии. Собственно, не только Ганза тщательнейшим образом сохраняла художественное оформление станций в его первозданном виде. Коммунисты с Красной ветки с не меньшим прилежанием и упорством защищали от разрушения и обветшания, по необходимости реставрируя и охраняя от возможных посягательств, все предметы исторической памяти, что находились в их владениях. Другое дело – на бедных станциях: там о каком бы то ни было оформлении не было и речи. Все элементы декора там постепенно изнашивались, покрывались копотью от чадящих костров, загаживались вандалами…
помощи…
– Но ведь была война! Теперь-то все по-другому!
– Именно поэтому она и была. Потому что никто никому не нужен.