автордың кітабын онлайн тегін оқу  Хроники Цветногории

Денис Тепляков

Оглавление

Хроники Цветногории

Денис Тепляков

Ростов-на-Дону

2025 год.

ЧАСТЬ 1. ПАДЕНИЕ В СЕРОСТЬ

Глава 1. День Сливового Небытия

Если бы у Алекса был выбор, он бы назвал тот понедельник «Днём Сливового Небытия». Не потому, что он любил сливы или что-то в этом роде. Просто серость за окном была настолько густой, вязкой и тоскливой, что напоминала гигантскую банку протертой сливовой пасты, которой кто-то гигантской кистью замазал весь мир.

Будильник прозвенел с интонацией палача, объявляющего о начале казни. Алекс, не открывая глаз, шлепнул по нему и уткнулся лицом в подушку. Но спать уже не получалось. Сквозь веки он чувствовал тусклый, пыльный свет, пробивавшийся сквозь жалюзи. Шесть сорок пять утра. Впереди — целая вечность до вечера.

Он потянулся к стулу, где с вечера висела его школьная «броня»: отутюженная белая рубашка, от которой слезились глаза, и тёмно-синие, почти чёрные брюки. Синие? Алекс бы назвал этот цвет «цветом промокашки после двойки по истории». Он натянул одежду на себя. Ткань была холодной и безжизненной, как кожа Серого Стража из его вчерашнего сна.

Спускаясь к завтраку, Алекс почувствовал, как привычная тяжесть навалилась ему на плечи, будто невидимый мешок с мокрым песком. В кухне пахло кофе и овсянкой. Его старшая сестра Катя, уже одетая и с идеальным макияжем, что-то быстро печатала в телефоне. Мама ставила на стол тарелки.

— Доброе утро, солнышко, — устало улыбнулась она. Её улыбка казалась такой же обесцвеченной, как и всё вокруг.

Алекс буркнул что-то невнятное в ответ и плюхнулся на стул. Он разглядывал узор на пластиковой скатерти — бледно-желтые цветочки, которые когда-то, наверное, были яркими. Сейчас они выглядели так, будто их много раз стирали вместе с чёрными носками.

«Солнышко». Какое уж тут солнышко. В его мире уже давно не было солнца. Был лишь постоянный, размытый свет, как из старой лампы дневного света, который не греет, а лишь подчеркивает все недостатки.

— Не ковыряй тарелку, Алекс, — голос мамы прозвучал как отдаленный гул. — И осанку. Спина прямая.

Он выпрямился, чувствуя, как воротник рубашки впивается в шею. Мир состоял из сплошных «не»: не слушай, не разговаривай с набитым ртом, не забывай, не опаздывай, не груби. Иногда ему казалось, что он живет внутри огромного, строгого учебника по правилам поведения, где все иллюстрации были выполнены в оттенках серого.

Дорога до школы была ежедневным ритуалом перемещения по серому тоннелю. Однообразные панельные дома, грязный от снега и реагентов асфальт, голые ветки деревьев, тянущиеся к небу, как костлявые пальцы. Прохожие, закутанные в тёмные пальто и куртки, спешили по своим делам с лицами, на которых было написано ровно одно: «Поскорее бы добраться».

Алекс засунул руки глубоко в карманы своих «промокашечных» брюк и натянул наушники. Он не включал музыку. Он просто хотел отгородиться. От всего. От этого города. От школы. От самого себя.

Школа встретила его знакомым запахом старого паркета, дезинфекции и чего-то ещё, что Алекс мысленно называл «запахом несделанных домашних заданий». Он прошел к своему шкафчику, щёлкнул кодовым замком. Дверца со скрипом открылась, и на него посыпались обрывки чьих-то записок и фантиков. Он даже не стал их подбирать. Просто сгрёб всё в угол и повесил на крючок свой рюкзак — чёрный, практичный, как ему говорили родители, «чтобы грязи не было видно».

Первый урок — алгебра. Учительница, Анна Викторовна, женщина с лицом, как у высохшей груши, монотонным голосом выводила на доске формулы. Алекс смотрел на меловую пыль, кружащуюся в луче света от проектора, и думал о том, что это самое яркое, что он видел сегодня. Цифры и буквы сливались в одно серое пятно. Он чувствовал, как его веки становятся тяжелыми, а в голове гудит. Школьная нагрузка в этом году была просто чудовищной. Каждый день по семь-восемь уроков, потом репетиторы, потом домашка до ночи. Иногда ему казалось, что его мозг — это переполненная чашка, и вот-вот всё содержимое польётся через край.

— Смирнов! К доске!

Голос Анны Викторовны прозвучал для Алекса как выстрел. Он вздрогнул и медленно поднялся. Весь класс смотрел на него. Кто-то с жалостью, кто-то со скукой, а Петров, местный задира, с ехидной усмешкой.

Алекс подошёл к доске и взял мел. Он был холодным и скрипучим.

— Ну? — сказала Анна Викторовна, скрестив руки на груди. — Решаем.

Алекс смотрел на уравнение. Он знал, как его решать. Он вчера два часа сидел над похожим. Но сейчас его мозг был абсолютно пуст. Мысли разбегались, как тараканы при включенном свете. Он видел только белый мел, чёрную доску и строгое лицо учительницы. Всё в чёрно-белых тонах. Без намёка на цвет, на подсказку.

— Не готов? — в голосе Анны Викторовны прозвучало ледяное разочарование.

— Я… — начал Алекс и замолчал. Он чувствовал, как по его щекам разливается жар. Стыд. Глупый, удушающий стыд.

— Садись. Два. Будешь готовиться лучше.

Он побрёл на своё место, чувствуя, как на него смотрят десятки глаз. Он ненавидел этот момент. Ненавидел себя за эту беспомощность. Ненавидел школу, которая превращала его в неудачника. Он сел, стараясь смотреть в окно, но и там его ждало только Сливовое Небытие.

Перемена. Шумная, оглушительная. Кто-то бегал, кто-то кричал, кто-то смеялся. Алекс стоял в сторонке, прислонившись к холодному подоконнику. Он наблюдал за одноклассниками. Вот Катя, его сестра, окружённая подругами, что-то оживлённо обсуждала. Она всегда была яркой, как попугай в стае ворон. Сегодня на ней были розовые носки с единорогами, выглядывавшие из-под брюк. Алекс с недоумением смотрел на них. Откуда у неё бралась эта энергия? Эта уверенность?

А вот и Петров со своей компанией. Они что-то громко обсуждали, тыкая пальцами в экран телефона. Петров поймал взгляд Алекса и крикнул через весь коридор:

— Эй, Смирнов! Не расстраивайся, что двойку получил! Может, тебе репетитора по рисованию найти? Ты же у нас художник!

Парни вокруг него захихикали. Алекс сжал кулаки. Он не был художником. Просто однажды, очень давно, он любил рисовать. Но это было в другой жизни. Ещё до того, как школа и груз ожиданий поглотили всё его время.

Он отвернулся и пошёл прочь, в сторону туалета, просто чтобы спрятаться. По дороге он проходил мимо кабинета рисования. Дверь была приоткрыта, и он на секунду заглянул внутрь. На мольбертах стояли детские работы — яркие, кричащие, неаккуратные. Кто-то нарисовал оранжевое солнце с зелёными лучами, кто-то — фиолетовую корову в малиновой траве. Яркие пятна красок резанули ему глаза. Это было так неестественно, так вызывающе. Он поморщился и пошёл дальше.

Вернувшись в коридор, он стал свидетелем ссоры. Две девочки из параллельного класса, Алина и Маша, о чём-то горячо спорили. Их лица были искажены злостью.

— Ты специально это сделала! — кричала Алина, её голос звенел, как разбитое стекло.

— Сама ты всё придумала! — огрызалась Маша.

И тут Алекс увидел Нечто. Ему показалось. На долю секунды, когда голос Алины достиг самого высокого, визжащего тона, свет в длинном коридоре как будто померк. Не выключился, нет. Лампы продолжали гореть, но свет из них будто выцвел, стал жидким и больным. Одновременно с этим Алекс почувствовал лёгкий, но очень неприятный толчок где-то в районе солнечного сплетения, будто его кто-то толкнул тупым предметом. Тошнотворное чувство.

Он зажмурился и потёр глаза. Когда открыл их, свет снова был обычным, тусклым и безрадостным. Девочки, фыркнув, разошлись в разные стороны. Всё было как всегда.

«Показалось, — строго сказал он сам себе. — От недосыпа и усталости. Надо просто потерпеть до выходных».

Но странное ощущение в груди не проходило. Оно было похоже на крошечную чёрную дыру, которая медленно высасывала из него остатки сил.

Обед в школьной столовой был таким же безвкусным и бесцветным, как и всё вокруг. Серые котлеты, бледное пюре, компот из сухофруктов, похожий на мутную воду. Алекс ковырял еду вилкой, глядя в окно. Шёл мелкий, противный дождь, превращавший мир за стеклом в размытую акварель, где все краски смешались в одну грязную лужу.

Последние уроки прошли в тумане. История — параграф о войнах, которые велись из-за чего-то важного, но сейчас казались ему бессмысленными. Литература — разбор стихотворения, которое когда-то, наверное, было прекрасным, но сейчас превратилось в набор слов, которые нужно было заучить и проанализировать.

Когда, наконец, прозвенел последний звонок, Алекс почувствовал лишь глухое, тяжёлое облегчение, как у заключённого, которого на день выпустили из камеры, но завтра снова поведут на каторгу.

Он медленно собрал вещи и поплёлся к выходу. У дверей его догнала Катя.

— Ты как зомби, — констатировала она, на ходу натягивая ярко-жёлтый дождевик. — Опять двойку получил?

— Отстань, — буркнул Алекс.

— Не буду я отставать. Мама опять будет вздыхать, папа — читать лекцию о важности образования. Надоело.

— А мне не надоело? — с внезапной злостью сказал Алекс. — Мне всё надоело! Эта школа, эти вечные упрёки, эта… эта серость!

Он махнул рукой, указывая на мокрые улицы, на людей под чёрными зонтами.

Катя посмотрела на него с неожиданным пониманием.

— А ты не поддавайся ей, — сказала она тихо. — Серости.

— Легко тебе говорить. Ты как будто с другой планеты. У тебя всегда энергии хоть отбавляй.

— Потому что я не ношу это, — она дернула его за рукав чёрной водолазки, которую он надел под рубашку. — И не ем эту гадость в столовой. У меня с собой всегда бутерброд с авокадо. Хочешь, завтра сделаю два?

Алекс фыркнул, но злость его поутихла. Катя всегда пыталась его «подлечить» едой и яркими носками.

— Ладно, — согласился он. — Сделай.

Они вышли на улицу. Дождь усиливался. Алекс натянул капюшон своей тёмно-синей куртки и сунул руки в карманы. Он снова почувствовал ту самую тяжесть на плечах, ту самую чёрную дыру в груди. День Сливового Небытия подходил к концу. Но Алекс знал — завтра будет новый день, точная его копия. И послезавтра. И всегда.

Он шёл, опустив голову, и считал трещины на асфальте. Он не видел, как в луже у его ног, на миг отразилась странная, блёклая тень, не похожая ни на чьё отражение. Длинная, вытянутая, без лица. И он не почувствовал, как от этой тени на него поднялся холодок, просочился сквозь подошву кроссовок и пополз вверх по ногам, добавляя ещё один грамм усталости, ещё одну каплю апатии в его измученную душу.

Он просто шёл домой. В серость. В Небытие. И не знал, что очень скоро всё изменится. Начиналось самое странное и опасное приключение в его жизни. Приключение, в котором цвет будет иметь значение оружия.

Глава 2. Странная старуха и стеклянная капля

Дождь не утихал, а лишь набирал силу, превращаясь в сплошную серую стену. Зонт Алекса, тёмно-синий и практичный, как и всё в его жизни, хлопал на ветру, обещая в любой момент вывернуться наизнанку. Катя, позванивая бусинами на своём ярком дождевике, свернула к торговому центру с подругами, бросив на прощание: «Не кисни!» Алекс остался один.

Путь до дома лежал через старый парк — место, которое в солнечные дни ещё сохраняло намёк на уют, но сейчас напоминало декорацию к постапокалиптическому фильму. Оголённые деревья скрипели на ветру, с них стекали мутные потоки воды, а асфальтовые дорожки утонули в лужах неопределённого цвета. Алекс, опустив голову, пробрался под почти голые ветви огромного дуба, служившего ему импровизированным укрытием, и достал телефон. Уведомлений не было. Никто не писал. Он сунул его обратно в карман, чувствуя, как та самая чёрная дыра в груди расширяется, поглощая последние остатки чего-то, что когда-то можно было бы назвать надеждой.

Именно в этот момент он её и увидел.

Прямо на скамейке, с которой, казалось, давно сошла вся краска, сидела пожилая женщина. Она не пыталась укрыться от дождя. Вода стекала по складкам её длинного, цвета увядших листьев плаща, с широких полей шляпы, но она сидела совершенно неподвижно, глядя перед собой пустым, отсутствующим взглядом. Рядом с ней на скамейке лежала раскрытая сумка-тележка, из которой вывалились и рассыпались по мокрой земле крупные деревянные бусы. Они были тёмными, почти чёрными, и в этом сером мраке парка выглядели как россыпь углей.

Алекс замедлил шаг. Внутри всё сжалось в один знакомый узел — узел нежелания вмешиваться, тратить силы, вступать в контакт. Мысль «пройти мимо» была такой же естественной, как дышать. Но что-то остановило его. Может быть, её абсолютная беззащитность. Или то, как беспомощно лежали эти тёмные бусины в грязных лужах. Словно кто-то рассыпал осколки ночи под ноги.

С внутренним стоном, ругая себя за мягкотелость, он подошёл.

— Вам помочь? — проговорил он, и его голос прозвучал сипло и негромко, будто заржавев от долгого молчания.

Женщина медленно повернула к нему голову. Её лицо было испещрено морщинами, но глаза… глаза были не старыми. Они были свет