И он еще изо всех сил старался не тискать ее, не трогать ее грудь, не гладить ее коленки или локти, потому что за коленками и локтями начиналась пропасть, в которую страшно было заглянуть.
Я боюсь, понял Добровольский. Так боюсь, что сейчас заплачу.
Я боюсь сделать ей больно – не в том смысле, что придавлю с медвежьей силой! Но я могу не справиться с жизнью, чего-нибудь не учесть, запутаться, и она останется одна, без меня, а я за нее отвечаю!
Отныне и во веки веков.
Она шевельнулась, и Добровольский все-таки аккуратно пристроил руку, не на грудь, а рядом, и от этой аккуратности на лбу у него выступил пот. Недешево она ему давалась.
Целовать ее не было сил, и не целовать не было сил, и он никак не мог понять, в чем дело, почему она просто принимает его и ничего не делает… в ответ?.. Тоже бо
