В твоих объятьях можно умереть
От нежности, как от туберкулеза.
И на лицо твое смотреть, смотреть,
И улыбаться слабо и сквозь слезы…
Не бойся же меня руками сжать —
Просторно мне, как выпущенной птице,
Душой в твоих объятьях возлежать,
А телом тихо к небу возноситься…
Катушка ниток — шелковая бочка,
Но я не пью и не умею шить.
Игла, пиши пронзающую строчку:
Как трудно шить, еще труднее жить.
Дрожит рука твоей ручной машины
И ваши руки я поцеловал…
О, море, на тебя надеть бы шины,
Чтобы не громыхал за валом вал.
Катушка ниток заливает платье
Тончайшим белым шелковым вином, —
Ты говоришь — тебе за это платят…
Счастливая, ты здесь, а я в ином —
Материи нематерьяльный голос
О матери моей прошелестел…
Она любила, верила, боролась…
О, души голые одетых тел…
Прислушайся… Нет, то не грохот ветра,
То ветхий мир по дряхлым швам трещит.
Безмерна скорбь. Я не хочу быть мэтром.
И твой наперсток — мой последний щит
Стоять у изголовья всех здоровых
И неголодным отдавать еду,
Искать приют всем, кто имеют кровы,
И незовущим отвечать — иду,
Любить того, кого уже не любишь,
И руки незнакомым пожимать,
Не пить воды, которую пригубишь,
И с взрослыми беседовать, как мать…
Закройте шкаф… О, бельевой сквозняк…
Как крепко дует ветер полотняный…
Да, человек раздевшийся — бедняк,
И кровь сочится из рубашки рваной.
Мне кажется, что эти рукава
Просили руку у веселых прачек,
Что эта грудь, раскрытая едва,
Сердечко накрахмаленное прячет.
Да, человек так некрасив в белье
И так прекрасен в платье неубогом.
Лишь ангелы в пресветлом ателье
Стыдливые позируют пред Богом.
Но у рубашек нет своих голов,
Кто их отсек, — тяжелые секиры…
Разделся я, и вымыться готов,
Но — Иорданом потекла квартира…
О, я иду сквозь комнатный туман
При шумном плеске кранных ликований,
И ждет меня Креститель Иоанн
Крестить в горячей белоснежной ванне.
О, в пенной седине пречистый муж, —
Я пред тобой, застенчивый и голый,
И брызжет ореолом мелкий душ,
И надо мной летает мыльный голубь…
В толпе я смерть толкнул неосторожно
И ей сказал: pardon, mademoiselle…
Она в костюме скромном и дорожном
Шла предо мной, как легкая газель…
И я увидел — косточки в перчатках
Роняют зонтик… Но проходят все…
Нагнулся я и поднял зонтик гладкий,
И смерть шепнула мне: merci, monsieur…
Себе я часто руку жму,
Когда всё переутомило,
И, словно другу своему,
Шепчу себе — ах, здравствуй, милый,
А поздороваюсь — рассказ
Про умирание и скуку,
И утешает всякий раз
Одна рука другую руку…
Сейчас себе я руку жму,
Благодаря за состраданье,
И, словно другу своему,
Шепчу себе — ах, до свиданья,
И знаю, левую держа
Знакомой правою рукою,
Что левая, слегка дрожа,
Ответит с грустию такою…
Как утомленный почтальон,
идущий в тихом переулке,
как церемонный котильон,
звенящий в дедовской шкатулке,
как солнечный пушистый снег,
ногами загрязненный очень,
как лошади усталой бег,
когда ей путь не укорочен,
как холодеющий тюфяк
под неокоченевшим телом,
как полюбивший холостяк,
грустящий в доме опустелом,
как проволочные венки
на торопливом катафалке,
как телефонные звонки
и в черной трубке голос жалкий,
как улыбающийся врач
болеющий неизлечимо,
как утешение — не плачь,
когда печаль необлегчима,
как разорвавшийся носок,
заштопанный неторопливо,
как юноша, что невысок,
и девушка, что некрасива,
как женщина среди детей,
не захотевшая ребенка,
как радостнее всех вестей
с любимым волосом гребенка,
как ангел Александр Блок,
задумчиво смотрящий с неба,
как полумертвый голубок,
мечтающий о крошках хлеба…
Ты — милый франт, а я — почти урод,
и старомоден, как цветы и сердце.
Вниз по мачехе, по Сене,
плыть под дождиком осенним,
вниз по мачехе, по Сене,
ко спасенью из спасений…
вниз по мачехе, по Сене,
плыть под ветерком осенним,
вниз по мачехе, по Сене,
без тревог и опасений…
вниз по мачехе, по Сене,
плыть под солнышком осенним,
вниз по мачехе, по Сене,
плыть и плыть до воскресений…
Небольшое количество посредственной жизни в большом количестве величественных домов