автордың кітабынан сөз тіркестері  Алексей Петрович Ермолов

Николай Лесков

Славу его протрубили не пристрастные газеты, не реляции, которые пишутся в главных квартирах и возвещают то, что желательно оповестить главной квартире, - славу его пронесли во всю Русь на своих костылях и деревяшках герои-калеки, ходившие с Алексеем Петровичем и в огонь и в воду и после за мирным плетением лычных лаптей повещавшие "черному народу", как "с Ермоловым было и умирать красно".

Начальство не любило Ермолова за независимый, гордый характер, за резкость, с которою он высказывал свои мнения; чем выше было поставлено лицо, с которым приходилось иметь дело Ермолову, тем сношения его с ним были резче, а колкости ядовитее.

Известен ответ его Аракчееву на замечание последнего, что лошади его роты дурны:

"К сожалению, ваше сиятельство, участь наша часто зависит от скотов".

Война 1812 года выдвинула Ермолова вперед. Еще в 1806 - 1807 годах Алексей Петрович составил себе известность храброго и замечательного офицера. Он, как говорят, создал артиллерийский строевой устав. Каждое действие Алексея Петровича в бою становилось потом тактическим правилом для артиллерии; он дал ей практические правила построения батарей.

"Я редко или почти никогда весел не бываю, сижу один дома, - писал он одному из своих друзей. - Я сыскал себе славного учителя на кларнете и страшно надуваю, и по-латыне упражняюсь".

Алексей Петрович Ермолов терпеть не мог немцев и, по-видимому, беззлобно, но непереносно проходился на их счет, где только к тому представлялся хоть малейший повод. Остроты, которыми Алексей Петрович осыпал немцев, переходили из уст в уста и, конечно, многим не нравились, а "немец немцу, по пословице, всюду весть подавал", и покойный Ермолов под старость не раз говорил шутя: "Нет, господа русские, если хотите чего-нибудь достичь, то наперед всего проситесь в немцы".

Как человек домашний у графа Самойлова, Алексей Петрович быт: членом высшего петербургского общества и каждое утро слыхивал самые откровенные и бесцеремонные отзывы, как нынче говорят, "высокопоставленных лиц", которые по вечерам наполняли зал у Самойлова и которых там, словно всерьез, просили "принять дань якобы подобающего им глубочайшего почтения". Шестнадцатилетний юноша присматривался не только к тем, которых осмеивали заочно, но и к тем, кто осмеивал их, и по врожденной ему проницательности угадывал все нравственное ничтожество среды, в которой вращался. Прошло очень немного времени, и Алексей Петрович стал открыто относиться к этим людям с едким сарказмом, ирониею и насмешками, что, разумеется, очень скоро наплодило ему врагов.

Горцы говорили впоследствии о Ермолове: "Горы дрожат от его гнева, а взор его поражает на месте, как молния".

- Шарлатаны, - говаривал он также, - учили взрослых, выдавая себя за жрецов мистических таинств; невежды учили детей, и все достигали цели, то есть скоро добывали деньги. Между учителями были такие, которые, стоя перед картою Европы, говорили: Paris, capitale de la France cherchez, mes enfants! {Париж, столица Франции... ищите, дети мои! (франц.)} - потому что сам наставник не сумел бы сразу ткнуть пальцем в свой Париж.

Мать Алексея Петровича, по выражению одного близкого ее знакомого, "до глубокой старости была бичом всех гордецов, взяточников, пролазов и дураков всякого рода, занимавших почетные места в служебном мире".

Служебный путь Ермолова далеко не был усыпан розами, но на нем, наоборот, было набросано много терний. Служебным его неудачам немало способствовало его несомненное превосходство, которого никогда не сносит окружающая посредственность, а частию Ермолову вредил много его злой и как бритва острый язык, которым крутой генерал беспощадно казнил смешные и слабые стороны своих недоброжелателей.