Но красота, подлинная красота, начинается там, где кончается интеллектуальная выразительность.
1 Ұнайды
Я обожаю простые радости, — ответил лорд Генри. — Они последнее прибежище сложных натур. Но я не терплю сцен. Разве только в театре. Какие вы нелепые создания — и тот, и другой! Интересно, кому пришло в голову, что человек — это разумное животное? Самое скоропалительное суждение из всех! Человек бывает очень разный, но только не разумный. И я даже рад, что это так. Хотя мне не хочется, чтобы вы поссорились из-за картины. Будет гораздо лучше, Бэзил, если ты уступишь ее мне. Этому глупому мальчику она, в общем-то, ни к чему, мне же, напротив, нужна.
— Если ты отдашь ее кому-то другому, Бэзил, я тебя никогда не прощу! — воскликнул Дориан Грей. — И я не позволю называть себя «глупым мальчиком».
— Ты прекрасно знаешь, что картина твоя, Дориан. Я подарил ее тебе еще до того, как написал.
— И вы также знаете, что вели себя несколько глупо, мистер Грей, и что обычно не особенно возражаете, когда вам напоминают о вашей молодости.
— Сегодня утром мне следовало гораздо больше возражать вам, лорд Генри.
— Ах, утром! С тех пор вы многое успели пережить.
Юноша явно разозлен, он покраснел, щеки его пылают.
— Да, — продолжал Дориан, — я значу для тебя меньше, чем твой Гермес из слоновой кости или серебряный фавн. Их-то ты всегда будешь любить. А сколько ты будешь любить меня? Наверное, до моей первой морщинки. Теперь я знаю, что, теряя красивую внешность, как бы кто ни понимал красоту, человек теряет все. Меня этому научила твоя картина. Лорд Уоттон абсолютно прав. Юность — единственное, что стоит ценить. Когда я замечу, что старею, я покончу с собой.
Холлуорд побледнел и схватил его за руку.
— Дориан! Дориан! — воскликнул он. — Не говори так. У меня никогда не было и никогда не будет такого друга, как ты. Ты же не можешь ревновать меня к вещам, правда? Ты, который красивее их всех!
— Я ревную ко всему, чья красота не умирает. Я ревную к портрету, который ты написал. Почему он должен хранить то, что я обречен потерять? Каждое проходящее мгновение забирает что-то у меня и отдает ему. О, если бы все было наоборот! Если бы менялся портрет, а я всегда оставался бы таким, как сейчас! Зачем ты его создал? Придет день, когда он начнет глумиться надо мной — ужасно глумиться!
Глаза юноши наполнились горючими слезами. Он отдернул руку, кинулся на оттоманку и зарылся лицом в подушки, словно моля о чем-то.
— Да, безусловно, — сказал художник. — И ты сегодня очень хорошо позировал! Я тебе за это крайне признателен.
— Благодарить надо меня, — вмешался лорд Генри. — Правда, мистер Грей?
Дориан ничего не ответил, но с безучастным видом прошел мимо картины, а потом повернулся к ней. При взгляде на портрет он тут же отошел немного назад, и его щеки покрылись румянцем удовольствия. Глаза радостно заблестели, словно он увидел себя впервые. Юноша стоял неподвижно, как будто в изумлении, до него смутно доносились какие-то слова Холлуорда, однако смысла их он не понимал. Ощущение собственной красоты обрушилось на него как откровение. Ничего подобного он раньше не испытывал. Комплименты Холлуорда представлялись ему всего лишь присущим дружбе милым преувеличением. Он их слушал, смеялся над ними, а потом забывал. Они не трогали его душу. Но затем появился лорд Генри Уоттон со своим странным панегириком юности и ужасным предостережением о ее быстротечности. Сказанное им задело Дориана за живое, и теперь, когда он стоял и смотрел на отражение своей красоты, его поразило, насколько верно все то, что он услышал.
Когда они вошли в мастерскую, Дориан Грей дотронулся до руки лорда Генри.
— В таком случае пусть наша дружба будет капризом, — негромко проговорил он, покраснев от собственной смелости, поднялся на помост и встал в привычную позу.
— Вы ведь рады, что познакомились со мной, мистер Грей, — сказал лорд Генри, глядя на своего спутника.
— Да, сейчас рад. Интересно, буду ли я всегда испытывать такую же радость?
— Всегда! Какое ужасное слово. Меня бросает в дрожь, стоит мне его услышать. Особенно его любят женщины. Они портят всякий любовный роман, пытаясь тянуть его до бесконечности. К тому же само это слово бессмысленно. Единственная разница между капризом и вечной страстью состоит в том, что каприз длится чуть дольше.
Вы начнете ужасно страдать… Так пользуйтесь своею молодостью, пока она у вас есть. Не растрачивайте понапрасну золото ваших дней: не слушайте зануд, не пытайтесь исправить безнадежное и не отдавайте свою жизнь на откуп невеждам, простакам и плебеям. Это лишь пустые цели и ложные идеи нашего века. Живите! Живите собственной восхитительной жизнью! Ничего не пропускайте. Постоянно ищите новых ощущений. Ничего не бойтесь… Новый гедонизм — вот что нужно нашему времени. И вы могли бы стать его зримым символом. С такой внешностью вам доступно все. Мир принадлежит вам — пусть ненадолго… Увидев вас, я сразу понял, что вы себя до конца не знаете, как не знаете и того, кем могли бы стать. В вас так многое очаровало меня, что я почувствовал необходимость рассказать вам о вас же самом. Мне подумалось: какая же случится трагедия, если вы пропадете зря! Ибо ваша молодость пролетит быстро… очень быстро. Обычные полевые цветы вянут, но расцветают снова. В июне будущего года этот ракитник будет таким же золотистым, как сейчас. Через месяц багряными звездами зацветет лозинка, и год за годом в зеленой ночи ее листьев будут вспыхивать такие же багряные звезды. Но наша юность к нам не вернется. Пульс радости, бьющийся в нас двадцатилетних, стихает. Дряхлеет тело, умирают чувства. Мы превращаемся в отвратительных марионеток, преследуемых воспоминаниями о страстях, которых мы слишком боялись, и изысканных соблазнах, которым мы не решились поддаться. Молодость! Молодость! Ничто в мире с ней не сравнится!
Дориан Грей, вздрогнув, отпрянул. Он был без шляпы, и листья растрепали его непослушные кудри, спутав золотистые нити. В его глазах появился испуг, какой бывает у человека, когда его неожиданно разбудили. Изящно вырезанные ноздри затрепетали: какое-то скрытое волнение, коснувшись алых губ, заставило их вздрогнуть.
— Да, — продолжал лорд Генри, — это один из величайших секретов жизни: врачевать душу чувствами, а чувства — душою. Вы удивительное создание. Вы знаете больше, чем думаете, но и меньше, чем хотели бы знать.
Дориан Грей нахмурился и отвернулся. Он невольно испытывал симпатию к стоявшему перед ним высокому и элегантному молодому человеку. Романтическое смуглое лицо с усталым выражением вызывало у него неподдельный интерес. Было что-то поистине завораживающее в этом низком ленивом голосе. Даже холодные, белые и нежные, как цветы, руки обладали для него странной притягательностью. Они двигались во время разговора подобно музыке и, казалось, изъяснялись на своем языке. Однако Дориан Грей боялся этого человека, хотя в то же время стыдился своего страха. Почему судьбе было угодно, чтобы именно этот незнакомец открыл Дориану его собственное «я»? С Бэзилом Холлуордом они приятельствуют уже несколько месяцев, но их дружба ничуть не изменила Дориана Грея. И вдруг перед ним появился человек, кажется раскрывший ему тайну жизни. Но чего же здесь бояться? Он не школьник и не девушка. Его страх просто нелеп.
— Бэзил, я устал стоять, — неожиданно воскликнул Дориан Грей. — Мне надо на воздух, в сад. Здесь очень душно.
— Прости, дорогой друг. Когда я работаю, у меня не получается думать ни о чем другом. Но ты никогда так хорошо не позировал. Ты был совершенно неподвижен. И мне удалось добиться нужного эффекта — полуоткрытый рот, блеск в глазах. Не знаю, что наговорил тебе Гарри, но он, безусловно, вызвал у тебя это потрясающее выражение. Подозреваю, он осыпал тебя комплиментами. Но ты не верь ни единому его слову.
— Вот уж комплиментами он меня точно не осыпал. Может, по этой причине я и не верю тому, что он говорил.