Оглавление

Глава 1

— Пожалуйста, ради бога, Максим, почини люстру, пока я буду в гостях. Я вчера пришла домой, она светилась, как на дискотеке. Я ждала-ждала, взорвется она или нет. Так и не дождалась, — проговорила блондинка с синими большими глазами.

Он всегда любовался ею и видел, что она очень красивая. Ему повезло с ней. Его умиляло то, как жена, порой выговаривая ему, поднимала правую руку и указывала на что-то. Это выглядело забавно в его глазах.

— Я, конечно, же пойду тебе на встречу, Зай, и починю твою люстру, и…

Тут жена перебила его. Она подняла правую руку и начала говорить:

— Максим, любимый, конечно, же ты починишь. По-другому быть не может. И потом, это не моя люстра, а твоя.

— Любовь моя, я тону в твоих глазах, иди я тебя поцелую. Я потом сделаю, с работы пришел.

— Макс, я серьёзно, — снова перебила его она, — я знаю твои «потом». Давай «потом» потом, а сейчас поужинаешь и делаешь люстру. Сестра завтра в гости придет, а у нас в прихожей цветомузыка.

Он продемонстрировал свою знаменитую широкую улыбку и стал помогать ей надевать легкую курточку.

— Тебе это не поможет, хитрюга, — сказала Таня.

Она прошмыгнула за дверь.

— Зай, ты телефон взяла? — крикнул он в тускло освещенный подъезд.

— Взяла, — донеслось откуда-то снизу достаточно приглушенно.

Видимо, Таня не поехала на лифте и решила спуститься пешком. Они жили на третьем этаже в однокомнатной квартире.

Максим закрыл дверь, вздохнул и оглянулся. Дом, любимый дом. Он был рад, что они уже три года вместе. Три года их счастливому браку. Конечно, у него были свои представления о семье, и Максим думал временами, что брак — это тяжкий труд. Также он иногда побаивался того, что их дружба, их любовь когда-то изменятся из-за быта и каких-то других проблем. Но с Таней все получилось очень хорошо. Они были счастливы.

Пошевелив пальцами на ногах, Максим прошел на кухню. Запах котлет заполнил его маленький мужской нос. Он присел за стол и плотно поужинал, не торопясь и растягивая удовольствие от еды. Теперь, как бы ни хотелось избежать ремонта люстры, настал её час. Максим достал ящик с инструментом и табуретку, у которой одна ножка отваливалась, и он не разрешал жене вставать на неё. При этом вес Тани был пятьдесят два килограмма. Она была низенького роста, худенькая. Он называл женщин таких размеров «карманным вариантом». Ему всегда нравились «карманные варианты». Макс же весил больше Тани, ну, или как он говорил, «немного больше» — всего девяносто килограммов.

Жены не было дома, поэтому можно было встать на табуретку. Ведь он-то умный и опытный, и с ним ничего не случится. С ним ничего не произойдет. Так думают все люди. Они так устроены.

Люстра, требовавшая его внимания, покорно висела в прихожей и ждала своего хозяина. Это была люстра из трех светильников, каждый из которых представлял собой выплавленную из синего стекла чашу, похожую на лепестки какого-то невиданного цветка. Три металлических стебля тянулись от чаш к потолку и соединялись в месте крепления. Макс сам перед въездом ставил эту люстру, она была прочно закреплена к потолку. «Ну, что ж, надо было достать инструмент, выключить свет, замерить отверткой есть ли ток, на всякий случай. Да, надо же взять фонарик на голову», — подумал Максим и вынул немного пыльный ящик с инструментом из шкафа с нижней полки. Весь необходимый инструмент был здесь, кроме фонарика. Домашний мастер поискал в рабочей спецодежде, которая валялась тут же в шкафу, и нащупал долгожданный фонарик. Теперь он был готов. Табуретка была поставлена немного в стороне от люстры. Необходимые отвертка, бокорезы были помещены в кармане шорт.

Максим встал на табуретку и для баланса схватился одной рукой за металлический стебель люстры. Табуретка скрипнула подозрительно под ногами, но сохранила стойкость. «Ничего не случится», — пронеслось в голове, — все будет хорошо. Быстро починю и слезу».

Неожиданно он почувствовал, как электрический ток схватил и укусил одновременно Максима за вторую руку, которой он пытался отодвинуть провода у основания люстры. В следующее мгновение он обнаружил, что его тело стремительно движется спиной вперед в сторону шкафа. Раздался объемный приглушенный грохот от врезавшегося в полки шкафа человеческого немного полного тела. Пару курток слетело с верхних крючков и покрыло место падения. Максим некоторое время полежал под куртками и обнаружил, что ничего не повреждено в его теле. Все функционирует в обычном режиме, только рука в месте, укушенном электрическим током, немного ноет.

Очевидно вместо фазы электрики разорвали нейтраль на выключателе, а когда вешали люстру с отцом, отключили автоматы на лестничной площадке. Отец тогда как раз что-то в щитке делал, поэтому и не заметили, что выключателем соединяется нейтраль, — подумал он. Отец. Он любил отца, который был тихим, молчаливым, спокойным мужчиной. Никогда не орал, не ругался и, если высказывал, то неохотно, под давлением обстоятельств. Мама Максима шутила, что с её мужем невозможно ругаться, потому что в диалоге участвует одна сторона — она. Отец всю жизнь проработал на Ярославском моторном заводе в должности электрика и был на хорошем счету у начальства. Несмотря на то, что мама могла развить бурные действия по какой-либо причине и организовать своих мужчин на поездку в гости, сбор картошки, покраску комнатной двери, все знали, что последнее слово за отцом. С ним было надежно, легко и спокойно. Макс хотел быть таким, как отец, по характеру и по жизни.

Второй раунд борьбы с люстрой начался. Предварительно он выключил соответствующий автомат в электрощите в подъезде. Максим встал на табуретку, которая снова подозрительно заскрипела.

Хех, — подумал он, — плохо, наверное, в прошлый раз я затянул клеммы, соединяющие провода в люстре.

Прочного соединения проводов в клемме не оказалось, и по этой причине люстра не так давно начала мигать. Держа клемму пальцами одной руки, отверткой в другой руке он стал закручивать. Работа была завершена. Можно спускаться. И тут произошло то, чего он меньше всего ожидал. Табуретка издала более сильный и протяжный скрип. Массивное тело Максима вместе с табуреткой стало заваливаться в сторону ближайшей стены.

— Плохо, наверное, в прошлый раз.., — пронеслось у него в голове.

Удар пришелся на голову, точнее лоб, и Максим, словно кот на дереве, стал сползать по стене, скользя пальцами и ладонями по ней.

Он был сильно удивлен, что упал и ударился так быстро и неожиданно. Тьма поглотила сознание Максима. Не было ничего и никого, была только тьма. Вдруг откуда-то сверху, с потолка, стал падать свет. Его становилось все больше и больше. Максим понимал, что лежит в своей прихожей, рядом табуретка с тремя ножками, а над ним висит люстра. Вблизи шкаф с куртками внизу и все остальные предметы и вещи в прихожей. Все на своих местах. Он увидел, как лежит, и как свет, ослепительный, яркий, начинает заливать прихожую и все, что в ней. Становится так ярко, что видно все, даже маленькие морщинки на еще не постаревшем лице Максима, будто зажгли тысячи ламп, люстр. Истинный свет, сошедший с небес, становится все интенсивнее. Тени у всех предметов в прихожей исчезают. Становится видно абсолютно все, каждую крохотную деталь. Максим продолжает лежать и чувствует себя несовершенным, что сейчас он наедине с этим светом. Интенсивность и яркость света продолжают расти. Его мозг понимает, что уже не может быть ярче. Его глаза закрыты, но ему все равно ярко. Света становится все больше и больше. В нем начинают исчезать вещи в прихожей: упавшие куртки, стены шкафа, его полки, вещи в нем, ковер у двери, обувь, табуретка, стены — все растворяется в небесном мощном потоке света. Максим не может встать, приподняться. Он остался наедине с этим нестерпимым мощным все проницающим светом. Всё исчезло, остался только Максим, лежащий на боку в позе зародыша. Сейчас он понимает, насколько несовершенен и насколько не соответствует той атмосфере, которую принес свет. Максим осознает свою слабость, ограниченность и боится этого всепоглощающего света, хочет убежать, но не может. Некуда бежать и негде спрятаться. Ему страшно. Он сейчас там, где нет времени, нет места, нет пространства, нет его прошлого, нет его будущего, есть только он и свет. И тишина, пронзительная, абсолютная тишина. И вдруг Максим слышит два слова: «Ищи жемчужину». Но это был не просто голос. Это был шум, как будто множество водопадов соединились в одном месте. Шум и гул бьющегося о камни и падающего с высоты большого количества воды. Голос, который сказал эти два слова, был очень похож на этот шум, но был ровным, спокойным и обладал колоссальной властью. «Ищи жемчужину» прозвучало один раз, но отозвалось внутри него десятки тысяч раз эхом. «Ищи жемчужину» — все остальное стало не важно. «Ищи жемчужину» — почему он раньше не думал об этом? «Ищи жемчужину» — в твоей жизни должно быть много света! «Ищи жемчужину» жгло изнутри сердце снова и снова и не отпускало своей смысловой нагрузкой и силой.

Вдруг что-то вдалеке начало пищать. Кто-то ворочал смутно видный предмет, похожий на бревно. Постепенно очертания, силуэты, звуки, тактильные ощущения стали ясными. Он лежал в прихожей у стены. Все было здесь. И сломанная им табуретка, и шкаф, и упавшие куртки и другие вещи. Голова болела. Над ним сидела испуганная Таня и трясла его за плечо.

— Максим, миленький, ты меня пугаешь. Отзовись. Максим! Максим?

Он слышал, как она убежала на кухню. Шаги у нее были быстрые, торопливые и маленькие.

— Карманный вариант, — подумал он, — торопится.

На кухне открылся шкафчик, потом другой, зашуршала коробка, где лежали все лекарства.

— Откуда у меня здесь может быть нашатырь? — Таня торопливо размышляла вслух. — Боже мой, какая шишка, Максим!

Послышались ее приближающиеся шаги.

— Максим! — она присела и стала снова дергать за плечо. — Ты меня слышишь?

— Таня, я тебя слышу, — пробормотал он еле слышно, но при этом самодовольно улыбнулся.

Приятно, когда за тобой ухаживают те, кого ты любишь.

— У меня же есть уши, поэтому слышу, — сказал он уже громче.

— Максим, ты такую шишку на лбу набил. Надо вызвать «скорую». Боже мой, ты посмотри, — вскрикнула она, когда он повернул к ней лицо.

Большой синий отек закрывал часть лица и уходил под короткие жесткие волосы в сторону темени и виска.

— Максим, просто кошмар! Как ты себя чувствуешь? — шаги снова зазвучали в сторону кухни, где была аптечка.

— Может, тебе обезболивающее дать? — послышалось с кухни.

Через пять секунд Таня была уже рядом с ним с мокрым кухонным полотенцем, кружкой воды и таблеткой анальгина. Максим все охотно принял.

— Что, испугалась? — спросил он из под полотенца на голове, глядя на её красивое голубоглазое лицо. Сосредоточенно-испуганное выражение лица жены сменилось на растерянное. Нижняя губа затряслась, а глаза немного увлажнились.

— У-у-у-у-у, морда противная, не люблю тебя больше! Напугал меня до смерти. Я в домофон звоню, никто не отвечает. Думаю, может ты ушел куда. Открываю дверь, а уже вечер, темно, и вижу — ты лежишь и мне не отвечаешь, — говорила она и, обхватив за подмышки, помогла ему сесть.

— Любовь моя, что я хочу сказать, — начал он, как всегда, в своем игриво-смешливом тоне, — Хорошо, что я зубами не стукнулся, а то был бы без передних сейчас.

— Мне не смешно ни капли? Лежишь, молчишь…

— Тань, а у нас есть жемчуг? Это важно, очень важно. Мне нужна жемчужина.

На этой фразе Таня присела на пол и нижняя губа затряслась вновь.

— Ты, Панов, прикалываешься что ли надо мной? Мне ни сколько не смешно!

— Да, я серьезно, я тебе потом объясню.

— Максим, какой жемчуг? У тебя такая шишка на голове. Голова-то болит? Смотреть страшно, надо «скорую» вызывать.

— Да, надо, — согласился Максим, а сам подумал: «Все это так странно. Я ударился головой из-за этой люстры и из-за своей самонадеянности. У меня ничего не болит, такое ясное состояние ума. И эта жемчужина, эти два слова. Они так важны, важны, как никогда в жизни. Но что это? Что это было? Так ярко. Плод моего ума».

Но атмосфера этого ослепительного видения была в его сердце, в мыслях, в сознании. До сих пор сердце горит от этой фразы. Максим понимал, что это не плод его ума, не плод травмы.

— Голова болит? Максим, чего молчишь? — прервала его мысли Таня. — Давай, не пугай меня. Возвращайся к жизни.

— Нет, не болит.

— Посиди здесь, я «скорую» вызову.

Она встала, тяжело вздохнула, включила свет в комнате и пошла на кухню к окну звонить по телефону.

— Алло, здравствуйте. Нам нужна «скорая». У меня муж с табуретки упал. На голове отек и синяк в районе лба и темени. Да, был без сознания, а сейчас он в сознании. Не жалуется. Да, мы здесь живем. Да, он здесь прописан. Да, это Ярославль. Нет, только голова, но похоже сильно стукнулся, немного бреда несет. Ой, ему бы снимок мозга сделать. Адрес, сейчас скажу… Пожалуйста, пожалуйста. Приезжайте.

Она говорила адрес и как объехать бетонный блок в соседнем дворе, через который обычно пытаются проехать к их дому машины. Тем временем Максим вытянул ноги и выдохнул. Он сидел, опершись на стену. Мокрое полотенце съехало с головы на пол. Он продолжал сидеть, слушая, как жена говорит по телефону, как капает на кухне вода из крана, как сосед сверху закрыл дверь у себя в прихожей. Вероятно, он пришел домой с работы. На улице был слышен шум автомобильного двигателя. Сначала он был слабее, потом сильнее, еще сильнее и стал тише. Зашумела вода — это машина проехала большую лужу во дворе. Везде продолжалась жизнь. У Максима сейчас время текло неторопливо, медленно. Он глубоко вздохнул и стал убирать инструмент в ящичек. Табуретку он аккуратно отодвинул в сторону и отвалившуюся ножку положил рядом с ней. Сделал он это так, будто она живая и может снова повредить ему, набросившись на него. Но табуретка, поломанная, лежала и не трогала его.

— Максим, чего ты делаешь? Пойдем на кухню, там подождем «скорую». Должны приехать скоро. Оставь все, я здесь уберу.

— Да, я убрал уже все.

Они сели на кухне и стали пить чай.

— Ой, ну, и напугал ты меня, — сказала Таня, крепко сжимая своими пальцами его руку.

Они ждали минут тридцать. Наконец раздалась трель домофона — приехала машина «скорой помощи». Через минуту Таня стала открывать дверь, и на пороге появились две женщины. Одна из них была красивой, невысокого роста, но уже с морщинками по углам рта и краям глаз. Она была в очках с круглой оправой. У нее было строгое выражение лица и плотно сжатые бледные тонкие губы. Вторая была полноватой женщиной с красным лицом и редкими завитыми волосами, образующими на голове пушистый одуванчик.

— Одуванчик, — подумал Максим.

— Одуванчик, — подумала Таня.

— Бахилы есть у вас? — спросила врач в очках.

— Нет, — немного растерявшись, ответила Таня, и они прошли на кухню, не разуваясь. Время продолжало плыть медленно.

— Как все долго, — подумал Максим. Он внезапно понял, что устал, очень устал и хочет спать. Врач выслушала его, осмотрела, посветила в глаза фонариком, замерила давление, пульс. Внешне все было в норме, казалось, он был здоров.

— Надо делать томограмму мозга, так как отек сильный. Парень хорошенько ударился.

В то время, как врач осматривала Максима, другая женщина с прической одуванчика получила пару смс-сообщений на телефон. Каждый раз, когда она их читала, хваталась левой рукой за сердце и что-то причитала. Она писала в ответ, но гораздо больше. Наконец, когда осмотр Максима врачом был закончен, и было решено ехать и делать снимок головы, у «одуванчика» заиграл телефон. Она взяла трубку и закричала: «Как ты достал меня, как ты достал! У меня нет ничего! Отстань! Нет, не надо!»

Пьяный мужской голос что-то пытался возразить, но не мог подобрать слова, поэтому иногда просто мычал. Врач в очках со строгим и нахмуренным лицом положила руку на плечо «одуванчика» и пыталась остановить крик, перешедший в истерику и всхлипывания. Лицо кричащей стало еще краснее, и Таня стала думать, есть ли у них корвалол или валерьянка. Максим сидел, нахмурившись, на стуле и молчал. Рядом с ним разыгрывалась семейная драма с пьяным мужем. Разгневанное плачущее женское лицо что-то кричало в трубку и заодно ему в ухо. Вдруг «одуванчик» резко вскрикнула и стала заваливаться на бок, на плечо Максима. Она была полненькой, и они вдвоем поползли вниз. Сначала Максим, потом она. На кухне стало тихо. Стояла женщина врач, не изменившая строгое выражение своего лица с плотно сжатыми губами, стояла Таня. Максим и «одуванчик» замерли, растянувшись на полу в коридоре. Тихонько тикали часы и капала вода из крана. Пауза длилась секунд пять.

— Этот долгий вечер никогда не закончится, — подумал Максим и зашевелился.

— Макс, — проговорила Таня, — все нормально у тебя?

— Да, все хорошо.

Женщина рядом тихо стонала.

Врач посмотрела на Таню, потом на Максима. Затем она наклонилась и сухим голосом спросила свою коллегу: «Таня, слышишь меня?»

Ее звали, как и жену Макса. «Одуванчик» Таня стала потихоньку приходить в себя и еле слышно стонать. Врач дала ей две таблетки под язык.

— Раз вы себя хорошо чувствуете, поможете ее дотащить до машины. Водителю нельзя покидать машину. Это с ней не в первый раз, я знаю, что с ней. Идти ей нельзя. Муж её бедную совсем довел.

— Смогу, — ухмыльнулся Макс.

Врач с Максом спустились вниз во двор. Карета «скорой помощи» стояла у подъезда, заехав на тротуар и освободив таким образом путь другим машинам, которые могли проезжать через двор. Водитель тихонько посапывал, уткнувши лицо в руки, сложенные на руле. Его густые седые усы чуть шевелились от дыхания. Сейчас во всей вселенной его ничто не тревожило.

— Иваныч! — прокричала врач и постучала ладонью по двери у переднего пассажирского сиденья, — открой нам, Иваныч.

Пожилой мужичок оказался подвижным и быстро открыл дверь.

— А где Таня? — спросил он, поглаживая рукой свою шею. — Опять приступ?

Врач пожала плечами.

— Мы каталку возьмем? Мне молодой человек поможет.

— А где больной?

— Он больной, — кивнула она на Макса.

Иваныч, сощурившись, продолжал гладить шею и глядеть на лоб парня, пока они вытаскивали каталку и везли к подъезду.

— Дожили, больные сами себе каталки возят, — подумал пожилой водитель, проживший долгую жизнь обыкновенного труженика, и, крякнув, запрыгнул в кабину.

Две Тани ждали их в квартире. Одна лежала на полу и была заботливо укрыта пледом, под головой лежала подушка. Вторая Таня сидела рядом на стуле.

— Макс, тебе надо переодеться, ты в домашней одежде.

— Да, — согласился он.

Через десять минут они уже были в машине. Врач села вперед к водителю, а ребята и женщина в каталке разместились сзади. Лицо «одуванчика» стало розовым и спокойным. Заревел мотор. Машина дернулась и они поехали. Стало смеркаться. Летний, но уже прохладный вечер опустился на славный город Ярославль. Они проехали пару улиц и перекрестков, пересекли мост через реку Которосль и устремились по проспекту. Через десять минут они свернули на двух перекрестках направо и добрались до больницы. Все это время, пока они были в пути, жена держала его за руку, положив голову ему на плечо. Они молчали. Максим думал о жемчужине и о том, что с ним случилось.

В больнице им пришлось подождать, потому что вместо него врачи занялись Таней, которую они привезли. Был еще один мужчина, приехавший на другой машине «скорой помощи». Лицо у него было измученное, он был в кресле-каталке. Его тоже пришлось пропустить вперед. Наконец, настала очередь Максима. И врачи стали ругаться, что им привезли здорового парня. Наконец ему сделали томограмму головного мозга, которая показала, что у него все в порядке. Он абсолютно здоров, и нет никаких повреждений черепа и мозга. Ребятам выписали бумаги и отпустили домой.

Когда они вышли на улицу, было уже темно и прохладно. Ребята вызвали такси и добрались до дома. Водитель оказался очень милым человеком и рассказывал им всю дорогу, как он жил в молодости в Германии, и какие там у них сосиски.

Дома, засыпая в кровати, Максим снова вспомнил недавнее видение, этот нереальный неземной свет и громкие слова глубоко внутри себя, от которых сердце горело до сих пор. Он вспоминал это все снова и снова, когда крепкий сон обрушился на него и смел его самого и все эти мысли.

Глава 2

Седые густые волосы, немного сутулая спина, высокий рост, худощавый. У него были длинные руки, и длинные морщины вдоль лица. Глаза с пустым неживым тусклым взглядом. Он не был старым, но казался таким. Таким был Иван Сомов.

Он был колдуном. Зло жило внутри него. Хотя Сомов не считал себя колдуном, он им был. Колдун знал, кто его господин и кому служит. Это был осознанный выбор, принятый по свободной воле.

Он глубоко вдохнул и выдохнул. Скоро свобода. Сомов так давно ее ждал. Ждал он и его господин. Прошло столько лет, прежде чем Сомов сможет сегодня выйти на свободу. Так сильно ему надоела эта тюрьма, люди, серая масса. Он ненавидел людей. Про него говорили, что от него веяло страхом, а если не говорили, то все равно каждый так или иначе, пересекаясь с ним, чувствовал некое присутствие зловещей холодной смерти. Боялись его не только заключенные, но и руководство колонии строго режима. Казалось, что это немыслимо или невозможно, но это было именно так.

Как известно, лишение свободы и заключение в тюрьме проверяет людей на прочность. Кто-то, побывав там однажды, решает больше туда не возвращаться, находит в себе силы, меняет свой образ жизни, выйдя на свободу. Кто-то не находит себе места на свободе и возвращается сюда снова и снова, это замкнутый проклятый круг. Сомов же заслужил это место, но не хотел бы вернуться сюда еще раз.

Поначалу для него всё было сложно. Когда человек прибывает в колонию, все, кому надо, уже знают, за какое преступление он осужден. В первую неделю к нему приставали местные тюремные старожилы. После того, как двое заключенных порезали его ножом, он попал в медсанчасть. Рана в правом боку была не смертельная, но глубокая, требовала лечения, наложения швов, ухода. Ему сказали, что он залеживаться не будет. Вся колония по привычке подумала, что это очередная жертва местных тюремных разборок. Однако на следующий день у одного из его обидчиков начались очень сильные боли в области желудка. Заключенного сильно лихорадило, поднялась температура, ломило тело. Его доставили в ту же медсанчасть и положили за коридором из металлической решетки напротив комнаты, где восстанавливался Сомов. Персонал медсанчасти видел, как пару раз Сомов стоял близко с решеткой и бормотал, глядя на палату, где лежал заключенный. Мучившийся лихорадкой и животом прокричал всю ночь и умер на следующий день с крупными каплями пота на лице и широко раскрытыми глазами. Это была страшная смерть. Его уже хотели везти в стационар с охраной, начали оформлять документы, но было поздно.

Второй, из обидевших его, был найден на спортивной площадке. Он лежал в газоне с розами, которые так любил. Говорят, что у него не выдержало сердце. Но знающие люди говорили, что он многое повидал в жизни, и нервы у него были стальные. Не могло сердце подвести его. Такие люди не умирают от болезней, они умирают неестественной смертью.

На пятый день Сомова выпустили из медсанчасти. Простые осужденные обходили его стороной, так как он не хотел с ними общаться, а они его уже начинали побаиваться. Очевидно некоторые круги заключенных были недовольны тем, что погибли при странных обстоятельствах двое их товарищей, и решили испытать судьбу еще раз. В банный день его жестоко избил один из заключенных и затолкал под лавку ногами. Через пару дней обидчик стал слышать странные голоса, они были то тихими, то громкими, иногда они просили его или о чем-то кричали, а потом наступила тишина, такая невыносимая и пронзительная, что человек не выдержал и бросился бежать. Его расстреляла охрана. Ждали до последнего момента, стреляли в воздух, но когда он в своем безумии с разбегу взобрался на забор внешнего периметра с колючей проволокой, открыли огонь на поражение. В колонии Ивана Сомова с тех пор больше не трогали.

Через пару дней приезжал журналист из правозащитной организации, но репортажа не получилось — не пустили. Журналист и оператор отсняли материал у стены колонии и уехали, а спустя полчаса приехала группа следователей и чиновников по факту недавних смертей аж трех заключенных. Начальник исправительного учреждения был в ярости. Сомова, избитого, еще с наложенной повязкой на рану от первой драки, привели в кабинет. Начальник, повидавший много разных людей за два с половиной десятка лет работы в правоохранительных органах и системе исполнения наказаний, удивился виду заключенного. Сомов не впечатлил его. Однако взгляд у того был холодный, бездушный, и в то же время не такой, как у матерых уголовников. Сомов знал, что начальник колонии занимается незаконной продажей спецодежды, которую делали местные заключенные. У него был конкурент, который имел свой цех за городом. Сомов и попросил фото конкурента, на что начальник пренебрежительно швырнул журнал о бизнесе. На обложке улыбался полный и с большими залысинами мужчина с большой черной родинкой на носу.

Через неделю конкурент закрыл производство и уехал в другой город. Начальник колонии узнал из достоверных источников, что причиной этому послужили внезапные проблемы со здоровьем. С тех пор колдуна Ивана Сомова никто в колонии больше не трогал. Не трогало руководство тюрьмы, не трогала охрана, не трогали заключенные. Люди ненавидели его и боялись одновременно. Несмотря на власть, которой он обладал в духовном мире, он тоже боялся, что его могут покалечить или убить. Негласное соглашение повисло в воздухе между ним и остальными заключенными: вы не трогаете меня, я не трогаю вас. Ни одна из сторон этого соглашения не хотела переходить границу.

Спустя полгода с того момента, как Сомов сел в тюрьму, заключенные разглядели в нем злой дар колдуна и стали прибегать к его услугам. Однако, он делал это выборочно. Оказалось, что колдун за вознаграждение или услуги может повлиять на неугодных людей в невидимом духовном мире. Он не принимал заказы против заключенных из своей колонии, потому что знал, что ему еще с ними отбывать срок в десяток с лишним лет. Зло, причиненное людям, которые будут с ним в одной тюрьме длительное время, могло обернуться злом для него.

Спустя пять лет сменился начальник колонии, который пытался заставить Сомова с его темным даром работать на себя. Колдун сопротивлялся, как мог. Пару раз его до потери сознания били заключенные, после этого новый начальник покинул занимаемую должность. Вновь пришедший начальник боялся Сомова как огня и повесил в свой кабинет три старинные иконы.

С того момента жизнь колдуна в тюрьме была размеренной и неторопливой. Благодаря оккультным услугам, оказываемым в колонии, у него было все, что он хотел из одежды и еды.

Он ждал конца своего срока и копил силы для важной миссии.

И вот теперь Сомов стоит на улице, за спиной закрываются большие ворота, покрашенные свежей зеленой краской, и с колючей проволокой сверху. Там, за ними охранники, которые ненавидели его и избегали смотреть ему в глаза.

Он стоял на улице один и держал все, что у него было в этом мире — пакет вещей. Никто не встречал его, никому Сомов не был нужен. Но он знал, что нужен своему господину.

Миссия, которую поручил ему его господин, была непростой, но не сложной для него. Он ждал момент, когда выйдет на свободу, и вот этот час настал. Господин велел убить троих человек: молодого парня, женщину и священника. Для дьявола это было очень важно, а значит и для него.

В тюрьме за десяток с лишним лет он сблизился с некоторыми людьми. Одним из них был заключенный, которого все звали Штырем. Штырь сидел несколько раз и был пожилым человеком. Жизнь его была полностью разрушена. Ни семьи, ни дома, ни детей, только список статей, неспособность жить на свободе, нежелание как-либо работать. У Штыря был дальний родственник Слава по прозвищу Картавый. Называли его так потому, что у него был соответствующий дефект речи. К моменту выхода Сомова из тюрьмы Славе было двадцать семь лет, и он очень гордился тем, что его дядя в заключении. Перед своими друзьями Слава часто упоминал дядю и выдумывал ему и себе участие в каких-нибудь бандитских группировках, разборках, встречах. Он также любил одеваться в фирменную спортивную одежду, которой у него было немного, и которую занашивал до неприличного, совсем не фирменного состояния. За такой подход к одежде друзья за спиной звали его Слава-Адидас. Слава очень гордился, когда его дядя просил встретить кого-нибудь из тюрьмы или передать посылку. Для этого он брал с собой кого-то из друзей, чтобы они видели его значимость и связь с криминальным миром. Однако сегодня Слава ехал один. Штырь дал ему задание подвезти до города совсем другого человека, не Сомова. Однако Адидас проявил невнимательность и дождался первого вышедшего из ворот колонии — Сомова. Штырь не стал бы отправлять опасного колдуна со Славой, и когда узнал, что в этот день вышло два человека, грубо выругался. Сомова по плану Штыря должен был везти другой человек, молчаливый и угрюмый. Это как раз то, что было нужно колдуну.

«Лада» девяносто девятой модели темно-зеленого цвета с пятнами ржавчины на подкрылках, крышке багажника и крышке капота, с тонировкой, уже местами отслаивающейся на задних дверях и заднем стекле, скрипя и громыхая, лихо подлетела и остановилась перед Иваном Сомовым. На зеркале заднего обзора георгиевская ленточка. Водитель, полноватый парень в потертом спортивном костюме, который местами вместо черного цвета стал коричневым. Лицо все в веснушках. На голове короткие вьющиеся огненно-рыжие волосы, в которых виднелись черные солнцезащитные очки. Слава-Адидас убавил звук шансона, мощно бившего из машины в стены колонии и охранника на вышке.

— Ну, что, браток, вот ты и вышел, — сказал водитель, сощурив глаза от улыбки. — Ты от Штыря?

— Я, — сказал Сомов и закинул пакет на заднее сиденье, а сам сел вперед. Он пожалел об этом уже через пять минут.

Парень снова сделал громче шансон и машина понеслась по летней дороге.

— Следующая остановка конечная, — сказал Слава и тихонько засмеялся. Это напомнило Сомову крики осла, только очень-очень далеко.

Это был жаркий день. Наконец после холодных дождей и ветров пришло лето, не по календарю, а по теплу и жарко припекающему все солнышку высоко-высоко в голубом небе.

— Ну, что я хочу тебе сказать, — дергая рычаг переключения скоростей, стараясь перекричать песню, громко сказал Слава, — Сейчас приедешь, помоешься и будешь как новый человек. Отдохнешь немного, осмотришься и за дело.

На этой фразе Слава похлопал Сомова фамильярно пару раз по плечу, так что седая голова Сомова качнулась в такт руке водителя.

— Что за олень? — подумал про себя Иван. — Кого мне Штырь прислал? Он что, не знает, как я людей ненавижу?

— Ты сам как, чего думаешь, братан? — не унимался Картавый.

— Ничего не думаю, — вздохнул Сомов.

— Да, я понимаю, тяжело тебе, но ты скоро привыкнешь. Свобода — это как вино, братан. Чем больше свободы, тем пьянее становишься.

Эту мысль Слава видимо подцепил у кого-то из бывших заключенных.

— Ты сам-то откуда? Браток?

— Из Ярославля.

— А че кислый такой? Солнышко тебя разморило что ли? — тут осел снова «загигикал» вдалеке.

Машина нагрелась под солнцем. С дороги поднималась пыль. Не было даже легонького ветерка, который мог бы принести облегчение. Казалось, машина сейчас расплавится, и не только она, но и мысли в голове Сомова плавились и становились более тяжелыми, неповоротливыми.

— Вода есть у тебя? — спросил Сомов, глядя на раскаленный асфальт с трещинками, который быстро убегал под машину.

— Да, бутылка на заднем сиденьи.

Иван развернулся и достал с заднего сиденья бутылку холодной газированной минералки. Она была уже открыта. Он брезгливо протер горлышко бутылки краем футболки, сделал несколько глотков. Освежающая жидкость смочила пересохшие губы и рот. Машина уже двигалась достаточно быстро, и от скорости воздух бил в лицо и в кабину, приятно все освежая. Сомову стало легче.

— Не волнуйся, я только китайской пневмонией болею, — прокричал Слава через ветер и музыку и разразился очередным приступом смеха.

Мысли Сомова были вдалеке. Он был мрачным и неразговорчивым человеком. Чем больше водитель болтал, чем более навязчивым было его поведение, тем мрачнее становился Иван, и более черными — его мысли. Все его навыки были направлены на то, чтобы разрушать жизни людей, их здоровье, будущее. Парень управлял машиной, в которой ехал Сомов, поэтому с водителем он ничего сделать не мог. Его можно было попросить помолчать или резко осадить. Ни того, ни другого Сомов делать не хотел. Не хотел из гордости просить. Он мало кого просил в этой жизни. Орать тоже не хотелось, так как голова начинала болеть все сильнее и сильнее.

— Тут, браток, дело такое. Сейчас «центровые» поднялись и подмяли снова рынок и администрацию на «Пятерке», — начал свои криминальные байки Слава. Он до сих пор жил в девяностых годах. Тогда он был еще подростком, но ему очень хотелось носить титул бандита и иметь авторитет опасного человека среди друзей. На дворе, тем временем, шел 2010 год.

Из динамиков звучала известная в жанре шансона песня о любви к своей подруге. Мимо пролетали дома, деревья, машины. Снаружи от машины, возможно, были другие люди, более интересные судьбы, и они тоже могли что-то рассказать. Сомов посвятил себя злу, был жестоким человеком, вспыльчивым и импульсивным и никогда не терпел подобных людей рядом с собой.

Тем временем Слава подбирался к кульминации одной из своих любимых баек, как они со Штырем и другими пацанами пошли на разборки с «центровыми». Последних было больше, но рассказчик не испугался. Глаза у водителя заблестели в творческом азарте. История обрастала новыми подробностями. Такое бывало с ним иногда, и друзья ловили его на новой лжи, но он всегда выкручивался. В конце концов, может человек немножко преувеличить. Оказывается, у «центровых» были не только пистолеты, но и «калаш». Это, видимо, имелся в виду автомат Калашникова. И Слава тогда со Штырем вышли вперед и разговаривали с главным от своих оппонентов. В колонках зазвучала одна из известнейших песен в криминальных кругах, Адидас продолжал свою байку.

— У меня сейчас давление поднимется, — подумал Сомов, потирая морщинистый смуглый лоб. Голова начинала наливаться чем-то тяжелым. — Сдохну здесь, до города труп довезет. Я его просто придушу, -подумал он. — Сверну ему шею, как курице.

— И тут браток, понимаешь, я его так за горло беру… — доносилось с водительского сиденья.

Это стало понятно сразу, что он ехал с молодым парнем, который в жизни пороху не нюхал. Люди, которые видели зло наяву в этой жизни или сами его творили, не ведут себя так и не вспоминают, по крайней мере, только для дела. Но это парень со стороны Штыря. В колонии Штырь обратился к нему за помощью, и Сомов качественно наколдовал. Штырь же избавил его один раз от стычки с заключенными. Штырь же приводил к нему денежных клиентов из среды осужденных. Между ними существовало взаимовыгодное сотрудничество.

Адидас был плохим психологом. Присмотрись он внимательнее, мог бы сразу понять, что рядом с ним едет человек опасный.

Сомов протянул смуглую руку и выключил магнитолу.

— Посидим, помолчим, — сказал он.

— Да-да, браток, конечно. О чем речь. И я ему говорю, типа.., — продолжал Слава. Он не обратил внимания на слова о тишине.

Какое-то страшное знакомое давление поднималось внутри Сомова. Он знал, что в эти моменты он колдовал, калечил жизни людей, делал зло. Голова раскалывалась от боли, она как будто наливалась свинцом. Он чувствовал, как сердцебиение эхом отдается в голове.

— Надо это прекратить, иначе все пожалеем, и он, и я, и Штырь, — пронеслось у него в голове.

Мощный подзатыльник прилетел в Славину голову, которая резко дернулась. Очки отскочили в лобовое стекло и упали на торпеду машины.

— Тебе сколько лет? — заорал Сомов ему в ухо. Глаза у него налились кровью, вздулась вена на лбу. — Ты че, краев не видишь? — продолжал он.

Несмотря на худое телосложение, удар был сильным, и Слава удивился. Вместе с подзатыльником пришло немного мудрости.

— Успокойся, браток, че стряслось? Псих ты, что ли? — выплюнул с обидой из себя слова парень.

— Еще слово, — заревел Сомов, — и я тебя на куски порежу. Заткнись!

Минуту они ехали в абсолютной тишине. Машина тихонько поскрипывала, и что-то громыхало в багажнике. Ветер через открытые окошки бил в их лица теплым воздухом. Солнце палило. За эту минуту Сомов немного стал приходить в себя. Ярость и желчь еще клокотали внутри, но с криком вышла часть злобы. Мысли же Славы сменяли одна другую со скоростью света. Он никак не мог понять, что везет, как думал, мужичка, попавшего по глупости, по трагическому стечению обстоятельств. Почему же от него веет таким злом? Никак Слава не мог предположить, что он ошибся, и везет не того человека. К концу минуты парню стало обидно за то, что он связан с криминальным миром, а в его воображении не просто связан, но является активным участником бандитских разборок и состоит в одной из группировок. Обидно, ч