Он не раз вспоминал слова своего учителя, П.П. Чистякова: «надо подходить как можно ближе к натуре, но никогда не делать точь-в-точь: как точь-в-точь, так уже опять непохоже, — много дальше, чем было раньше, когда казалось совсем близко, вот-вот схватишь». Серов говорил мне, что ему часто случалось подолгу биться с какой-нибудь складкой рукава: «сколько не переписываешь — все выходить фотография, просто из сил выбьешься, пока вдруг как-то само не уладится, что-то надо подчеркнуть, что-то выбросить, не договорить, а где-то и ошибиться, — без ошибки такая пакость, что глядеть тошно»
1 Ұнайды
Среди парадных светских портретов, написанных Серовым в это время, следует прежде всего назвать портрет кн. Зинаиды Николаевны Юсуповой, начатый в 1900 г. и оконченный в 1902 году. Лучшее в нем — голова, сделанная необыкновенно тонко — одна из наиболее удавшихся Серовских голов. Слабое место произведения — композиция, слишком случайная и недостаточно декоративная для столь крупной и сложной картины. Нет большой, красивой линии и нет архитектуры, но все это с избытком искупается серьезностью и какой-то солидностью чеканной живописи. Гораздо декоративнее, менее ценный по живописи портрет кн. Феликса Феликсовича Юсупова, графа Сумарокова-Эльстон, с красиво взятой лошадью (1903 г.).
первую же зиму после выставки Таврического дворца, Серов пишет портрет Е.А. Карзинкиной, явно навеянный искусством мастеров 18-го века. Уже сам формат портрета — старинный овал — как-то не вязался со всем художественным обликом натуралиста Серова, а живопись — гладкая, лощеная, тонкая — казалась до такой степени не похожей на Серовскую, что ее не узнавали русские художники, бывшие на Парижской выставке. Этот опыт живописи «под стариков» не удался: вместо благородства 18-го века получилось нечто напоминающее академиков-эклектиков 1860-х годов. Друзья Серова решились в его интересах не выставлять в Парижском Осеннем салоне 1906 г. присланный Серовым из Москвы опыт новой манеры, что несказанно огорчило его автора, не считавшего портрет неудачным.
Савва Иванович Мамонтов спросил его, почему он не сделал на его пиджаке ни одной пуговицы, тот бросил гордо: «я не портной, а художник».
Другой парадный и нарядный портрет написан им двумя годами позже с Софьи Михайловны Боткиной. Красиво сделанный холст, построенный на удачно выбранной гамме ярко желтого и синего, принес Серову на той же всемирной выставке 1900 года не мало восторженных похвал. Вполне естественно, что здесь ему, в силу самого задания, пришлось отступить от тяготения к простоте и красочному аскетизму.
«Объяснять не умею», — говорил он в начале, вот глядите, как пишу: хотите, пишите так же, а не хотите, как знаете сами».
Свойственная Серову скрытность не была в противоречии с его правдивостью: он был правдив, когда его спрашивали, но лишний раз не высовывался, предпочитая затаить свои мысли и чувства в себе. Этим объясняется его замкнутость и молчаливость, производившие впечатление угрюмости. Естественно, что он и в природе искал родственные себе мотивы, предпочитая серый, хмурый день солнечному, осень — весне, зиму-лету, убогую деревеньку-богатому городу. Это тяготение к убогому опять роднит Серова с Достоевским и Т
Эта страсть к бесконечным «корректурам» — очень русская черта, хорошо нам знакомая по рукописям Пушкина, Гоголя и Толстого. Это — самоуглубление и самоусовершенствование.
«Надо, чтобы мужик понимал, а не барин, а мы все для бар пишем и ужасно падки на всякую витиеватость и пышность.