Прасковью Тихоновну со случившимся, вместе со всей атмосферой храма, здесь отсутствующей, повлияли на нее, по-видимому, так, что, державшая себя в руках на отпевании, она не смогла сдерживать свое горе, периодически давая волю открытым рыданиям.
…В церкви на отпевании П. Д. Корина было полно народу. В основном это была православная интеллигенция. У задней стены стоял знаменитый тенор Иван Семенович Козловский с накинутым на плечи темным пальто так, чтобы правой рукой под ним незаметно для окружающих совершать подобие крестного знамения — характерный штришок времени. Присутствовал на отпевании художника Даниил Андреевич Остапов, личный секретарь патриарха Московского и всея Руси Алексия I — как его представитель. Патриарху Алексию, между прочим, в том же месяце, чуть раньше, исполнилось 90 лет. Возглавлял заупокойную службу митрополит Пимен (Извеков), Крутицкий и Коломенский, тогда вторая значимая фигура в Церкви после патриарха. Его надгробную речь на отпевании записала одна из присутствовавших (М. Паутинская), и она, эта речь, по указанной записи опубликована в одном из позднейших изданий16. «Я верю, что Павел Дмитриевич будет продолжать жить, — сказал митрополит, — будет жить в своих чудесных полотнах, будет жить в своих изображениях природы, будет жить в мозаиках московского метро, будет жить в реставрированных им картинах Дрезденской галереи, будет жить в тех памятниках архитектуры, о сохранении которых он так много заботился, будет жить в ценнейшем собрании икон, спасенных и собранных им и завещанных им государству».
В главных советских средствах массовой информации — газетах «Правда», «Известия», «Советская культура» — были напечатаны некрологи, вернее, один некролог, подписанный Министерством культуры, Академией художеств и Союзом художников; он был достаточно «залакирован», ничего не было сказано об «Уходящей Руси». Однако содержатся в нем, в частности, такие справедливые строки: «Ушел от нас художник вдохновенного дара, восславивший Человека, Родину, правду и красоту жизни в исполненных пафоса и страсти полотнах». Или: «Павел Корин был художником высокой мысли, неустанного труда, страстных исканий совершенного изобразительного языка». И иные пафосные строки: что ему присуще «благородство и мужество, величие и доблесть дерзающего таланта»; «Образы, созданные Павлом Кориным, — портреты деятелей советской культуры, пейзажи родной земли, мозаики и холсты, посвященные ратному подвигу народа, несут людям радость познания мира, величие духа, огонь сердца и возвышенный идеал красоты». Не забыты и иные ипостаси коринского таланта и человеческих, личностных качеств: «Павел Корин был прославленным реставратором живописи, его руками спасены многие шедевры Дрезденской картинной галереи, пострадавшие от варварства фашистов. Слово Павла Корина со страниц газет призывало хранить как бесценный залог бессмертия национального гения памятники древнерусского зодчества»11.
22 ноября Павел Дмитриевич Корин скончался. Все два с половиной месяца его болезни в палате при нем почти неотлучно находилась дорогая ему «Пашенька», очень остро и глубоко затем переживавшая его кончину.
В связи с организационными хлопотами (место захоронения на старом Новодевичьем кладбище давалось только с разрешения правительства) похороны прошли не на третий день, как обычно у православных, а на четвертый — в субботу 25 ноября. Отпевание в Успенской церкви Новодевичьего монастыря было назначено на утро того же дня. А так называемая «гражданская панихида» — на 14.00 в Академии художеств. Логичнее было бы поменять местами Академию художеств и отпевание в церкви (чтобы после отпевания сразу произвести погребение), но в советской действительности была отдельная, своя логика. А вернее, никто не считался с традициями в советском «истеблишменте». И даже более того, часто намеренно шли церковной традиции наперекор.
один из последующих дней, пишет Михайлов, он уже не увидел Павла Дмитриевича на короткой прогулке. Как рассказывала Прасковья Тихоновна, муж немного посидел на холодном, мокром камне и произошло обострение нефрита — одной из его разновидностей. Пришлось срочно, ночью, везти его в больницу, «кремлевку» в Кунцеве. Там он сперва был не в лучшем состоянии, но потом как будто «ожил», но это оказалось обманчиво. Живо, в деталях осветил два своих посещения больного Корина его недавний знакомец, ивановский профессор Технического института Владимир Михайлович Черкасский:
«Корин лежал в отдельной палате седьмого этажа, и отблески золота и багрянца осени окрашивали ее стены. С волнением я вошел в палату. Кровать стояла за выступом, и, только обогнув его, я увидел Павла Дмитриевича. Как резко изменила болезнь его черты! Он лежал тяжелый, неподвижный, голова его темнела на белой подушке. Я сел на краешек стула и, взяв его руку в свои, остывшие на осеннем холоде, поразился ее тяжестью и жаром. “Как хорошо, что вы пришли, мне тоскливо здесь. Я думал еще поработать, а вот смотрите, что получилось. Но мне лучше стало, надеюсь выбраться отсюда”.
июня 1967 года Павел Дмитриевич Корин приехал к нам в Переделкино на именины Елены Ивановны, матери крестника, на второй день, — приехал, как оказалось, в последний раз. Он выглядел умиротворенным, в подарок привез только что вышедший каталог — описание своего собрания древнерусской иконописи с теплой дарственной надписью. Был он несколько медлителен в движениях, самоуглублен, его красивые, слегка вьющиеся волосы совсем поседели. Но никто не подозревал столь близкой его кончины — всего через пять с половиной месяцев. Было весело и в саду, и за праздничным столом на террасе. Прасковья Тихоновна пыталась говорить со мной по-английски — я тогда изучал этот язык — в рассуждении дальнейших заграничных поездок. Мама, Елена Ивановна, с разрешения кума, пробовала, вооружившись расческой, представить его шевелюру несколько более пышной, чуть взбивая ее. Павел Дмитриевич же, посмотрев в принесенное зеркало, прихлопывая ладонью волосы, приводил всё в привычный вид. Со смехом рассказывая о том, что в парикмахерской при стрижке волос ему предлагали постричь и его кустистые, остававшиеся до последнего черными брови. Так замечательно, в очень теплой атмосфере, прошел этот дивный летний день. Людям не дано знать свое будущее, что, скорее всего, благо. И жизнь многих достойных людей, как правило, увенчивается какими-то видимыми знаками, показателями их свершений. Так, у Павла Дмитриевича Корина, помимо разных «лауреатств», это была и поездка со своими картинами на другой континент — в Америку, подтвердившая его мировую значимость, и издание какой-никакой, а монографии о его творчестве, и вот теперь, в завершение, и выход иллюстрированного каталога собрания его икон — дела, которому, наряду с собственной живописью, он посвятил почти всю жизнь…
Он сказал, что на этот вечер отменил все визиты, чтобы посвятить его целиком мне. “Искусство должно поднимать дух, — тихо говорил Павел Дмитриевич, — парить мыслью. Вот посмотрите, — продолжал он, — на слепок Венеры Милосской. Такой прекрасной женщины, как Венера Милосская, в жизни не было — в ее лице художник изобразил совершенство. Это и есть истинное, высокое искусство. Теперь иной раз встречаем какое-то заземленное искусство, а надо оторваться от земли, звать к совершенству”. И снова о том же: “Есть такой термин: возвышенное. Нужно мечтать. Без мечты жизнь будет серой. Долг художника — пробуждать в человеке мечту, возвышать его дух, устремлять к прекрасному”»6
Все собрались на прогулку к лесному озеру: это что-то около полукилометра пути от дома. Предводимые главой семейства Георгиевских Сергеем Ивановичем, младшим другом Павла Дмитриевича, пришли, но ветка оказалась скрыта под тяжелой шапкой снега. Тем временем стало смеркаться. Павел Дмитриевич, раздосадованный, как и все мы, почувствовал усталость, недомогание, решил не заходить на дачу пить чай, как раньше предполагалось, а сразу идти на электричку. Насупленный, почти в молчании, Корин с явным трудом преодолевал снежную дорогу. Итак, все пошли провожать коринскую чету на станцию. Это было воскресенье, электрички переполнены, отец направил моего старшего брата Николая проводить Кориных до Москвы, посадить на такси, что и было сделано. Причем в электричке Коля попросил какого-то молодого человека уступить место Павлу Дмитриевичу. Среди подмосковской публики в электричке Корин смотрелся необычно, будто из иных времен: в своей боярской шубе и шапке, с иконописным лицом.
старший, считал своим долгом — чтобы поддерживать хоть какие-то отношения — заезжать к младшему брату в его день ангела, 4 ноября, — но ненадолго. Ибо всегда в этот день, день моего рождения (так совпало!) он посещал нашу московскую квартиру на 2-й Тверской-Ямской, где его ждали. Обычно после кратковременного «визита вежливости» к брату. Но один раз чета Кориных, по-видимому, задержалась у себя дома и приехала сразу к нам, а потом они вынуждены были прервать вечер и отправиться к Александру Дмитриевичу, что меня обидело.
Но практически никогда не было брата Александра, как и его дочерей, племянниц Павла Дмитриевича. Причина такой расхоложенности между братьями, даже разлада между ними кроется совсем не в какой-то вине старшего, ставшего знаменитым. Братья имели один старт, оба привечались Нестеровым и Горьким, но затем старший вырвался вперед благодаря своему выдающемуся таланту и творческой воле, пришел к настоящему, большому успеху, а младший оказался в его тени. И возревновал. Говорил с какой-то внутренней обидой, ревностью общим знакомым о брате: «Он там сидит у себя в центре за столом, а все вокруг него ходят, поют “осанну”». Такие его высказывания, «благожелательно» передаваемые Павлу Дмитриевичу, отнюдь не добавляли теплоты в отношениях между братьями.
- Басты
- ⭐️Театр и кино
- Алексей Георгиевский
- Корин
- 📖Дәйексөздер