Во-первых, Фэй Чжао хочется об стену убиться – или кого-то убить – из-за того, что Цзюэ Мэй называет себя по имени. А во-вторых, нельзя просто брать и говорить такие серьезные вещи с таким каменным выражением лица!
– Фэй Чжао… знает? – Цзюэ Мэй смотрит изумленно и уязвимо.
– Мне сказал Мин-гэ. Можешь винить его, если не должен был. – Фэй Чжао неловко зарывается пальцами в волосы на макушке. – Или, скорее, меня. Это ведь я… впутал тебя в это.
– Нет, – уверенно говорит Цзюэ Мэй, едва заметно мотнув головой. – Фэй Чжао не виноват. Цзюэ Мэй сам решил, что должен делать. Защитить Фэй Чжао было правильно, игнорировать раньше – неправильно. Но Цзюэ Мэй боялся наказания. Теперь не боится
Месть была исполнена изящно и со вкусом, в стиле Хунь Лана
– Нет! – Окрик матери такой резкий, что Фэй Чжао дергается от него, как от пощечины. – Арифметике тебя научили плохо. Детей у меня трое! И я не собираюсь терять хоть одного из них. Ты героем себя возомнил? Почему не сказал никому, что тебе плохо стало? Почему всех отослал? Ты думаешь, я обрадуюсь, если ты, мой сын, которого я вырастила, умрешь? Думаешь, отец обрадуется? Или твои брат и сестра?
Удар грома действительно раздается в наэлектризованном воздухе.
«Мой сын». «Мой ребенок»
Фэй Чжао, когда они заходят, сам сидит и пытается есть что-то похожее по консистенции на сладкий рисовый суп. Ложка подрагивает в слабых пальцах. Увидев мать, он откладывает еду и весь как будто выпрямляется в струну, настолько, насколько это вообще возможно в сидячем положении. Лю Лэй замирает у входа. Лю Лянь встает справа от него. Папа держится слева. Только мать делает решительный шаг вперед.
В воздухе чувствуется странное. Не буря, не гроза, но нечто близкое.
– Фэй Чжао, – начинает мать, – скажи-ка, хорошо ли тебя научили арифметике в школе?
Лю Лэй аж рот приоткрывает от такого внезапного вопроса. У него в голове развертывается пустое поле без единой мысли, потому что… серьезно? Это то, зачем приехала мать? Фэй Чжао выглядит растерянным, комкает пальцами простынь. Но, помедлив, все же осторожно кивает.
– И сколько же у меня детей, ответь?
Фэй Чжао неловко – ему пока сложно справляться с тонкими движениями – показывает два пальца. Лю Лэю становится очень больно. Два, а не три. Столько лет прошло, а Фэй Чжао так и не считает себя третьим, помня, что он приемный.
Лю Лэй ощущает себя немного странно, когда понимает, что мать действительно назвала Фэй Чжао своим ребенком и готова накостылять даже работникам полиции из-за того, что с ним случилось. От папы подобное было ожидаемо. От нее – нет. Это ощущение точно не относится к неприятным, но Лю Лэй пока не способен его идентифицировать. Может быть, позже получится. Когда с братом все будет снова в порядке.
но на полицейских ярость матери точно производит неизгладимое впечатление
Мать в первый день кажется потерянной, как и все они. Во время второго допроса, когда пытаются «уточнить детали», она уже приходит в себя. А потому начинает рвать и метать, и фраза: «Мой ребенок в больнице, а вы тут еще смеете что-то уточнять» – самая мягкая.
Цзюй Си неосторожно дергает пряди в хвосте, чуть ли не заставляя Лай Чжи откинуть голову назад. Он шипит. В предсмертных галлюцинациях, наверное, не бывает больно.
– Огрызаешься. Отлично. А то я уж думал, не вселился ли в тебя кто, – почему-то радуется Цзюй Си. – Идем, дам крепкий чай.
– П-п-пошел ты, – выплевывает Лай Чжи.