К удивлению Великого Князя, Государю и Столыпину удалось обуздать толпу, навести порядок и поставить страну на рельсы стремительного развития, но, несмотря на все многообещающие изменения, для Павла Россия была уже не та. Его часто охватывала необъяснимая тревога, он будто чувствовал, что его семья скоро окажется в эпицентре чудовищного урагана, который сметет все вокруг и унесет жизни многих дорогих ему людей.
Теперь жена и дети были рядом, но отчего-то горло перекрыл горький комок, и на глаза наворачивались слезы.
Без малого десять лет в изгнании. Его Императорское Высочество так и не понял, почему брат и племянник были к нему так строги. Они словно говорили на разных языках. Павел низводил свою историю до банального, бытового уровня, а Сергей и Николай II мыслили категориями государственными, интересами монархии и Отечества.
Муня заверила, что забудет о сеансах, и поведала Григорию Ефимовичу о своей печали, что ее не приняли в Марфо-Мариинскую обитель.
— Путь к Господу лежит не только через монастырь… Он в ежедневном исполнении его заповедей, в радости жизни, в любви, в прославлении Бога и в том, чтобы иметь сердце открытым для добрых дел, добрых слов для каждого. Раз не сложилось с обителью, значит, Господь уготовал тебе другой путь.
Он не сказал ей ничего нового, чего бы она не слышала раньше. Но ему она поверила.
Она не успела ничего рассказать о себе, как Распутин начал говорить.
— Пообещай никогда больше не посещать сеансы, на которых вызывают мертвых, и не писать под влиянием духов. Это опасно. Это великий грех!
Девушку поразило, как этот человек узнал про ее увлечение мистицизмом. Ей не пришло в голову, что он мог расспросить о ней у Али или что он просто сделал предположение, учитывая распространенность этого пагубного явления. В девяти из десяти случаев, говоря о страдающей столичной барышне, он оказался бы прав.
— Погрузилась с головой в спиритизм. Никак не может отпустить мальчика.
— Это никуда не годится! — Павел нахмурился. Мода на медиумов, чревовещателей, предсказателей будущего и прочих шарлатанов и не собиралась ослабевать, а, напротив, набирала все новую силу. Едва ли не в каждом светском салоне сеансы столоверчения были непременной частью времяпрепровождения. Повсеместное маловерие, вылезшее наружу уродливой угревой сыпью общества, озадачивало и расстраивало Великого Князя.
Это невозможно! Нужно совсем не знать наш православный народ, чтобы предположить, что он может отказаться от веры, от заповедей Божьих.
— Всё можно внушить, любую идею. Можно убедить людей, что машинка для подкрутки ресниц совершенно необходима в любом домохозяйстве или что белое — это черное, добро — это зло, и что Бога нет — тоже можно внушить. Тогда у тех, кто сражается за правое дело, не будет нужды копаться в душе и оглядываться на заповеди. Они перестанут сомневаться или испытывать муки совести, когда поднимут на вилы эксплуататоров и разрушат храмы старой веры.
Аристократы мечтали заполучить власть, избавившись от стоявшего над ними Монарха. Купцы и промышленники грезили о буржуазной революции и царстве капитала. Пролетариат был пронизан утопическими идеями коммунизма. Крестьяне, в большинстве своем верующие христиане, просто хотели земли, которая бы их кормила, и Николая II почитали.
. Разве что свержение Царя могло удовлетворить восставших. Вряд ли кто-то из мечтающих об искоренении монархии на тот момент серьезно задумывался — а что потом? Что было бы, если б это на самом деле произошло? Чаяния и стремления разных классов кардинально расходились, противореча друг другу.
Не снизили градус кипения и августовские манифесты о Булыгинской Думе, которые, по сути, меняли государственный строй и вводили конституцию, обещая право на выборы всем, вне зависимости от национальности и религии. Однако и новые свободы не угодили — дума носила совещательный характер, и основой ее должно было стать крестьянство. Складывалось ощущение, что какие бы реформы ни проводил Государь, взбунтовавшейся толпе все было бы недостаточно.
. Вообще, использовать благородные чувства, такие как гордость за свой народ, патриотизм, любовь к Родине, в борьбе против нее же оказалось весьма эффективно. Активная агитация и истерия в печати, раздуваемая революционными силами, вызвали осеннее обострение смуты.