Екатерина Коробова

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

иллюстрации

Юлии Биленко

 

 

А знаешь ли ты, что может разрушить тюрьму? Любая глубокая и серьезная привязанность. Дружба, братство, любовь — вот верховная сила, вот могущественные чары, отворяющие дверь темницы. Тот, кто этого лишен, мертв. Там же, где есть привязанность, возрождается жизнь.

Винсент Ван Гог. Письма к брату Тео¹

 

 

…К любому исследованию, пожалуй, стоит приступать, начиная с истоков изучаемых событий. Сейчас, зная, к каким последствиям это привело, невозможно поверить, что завязкой всей немыслимой истории стало появление Рут в Дубах. Точнее, если быть въедливее, — решение генерала Рыся, которое он принял за несколько месяцев до заветного дня воссоединения Мика и Рут. Но все же то был пока лишь замысел, один только сделанный выбор — предать Аврума Тысячелетника, своего императора, и восстановить правильный ход вещей в Элементе. Искрой же, из которой разгорелся пожар, мне все-таки видится именно та секунда: Рут, совсем еще юная, растерянная и напуганная, переступает порог Дубов и знакомится со своим настоящим даллом.

Искра становится робко тлеющим огоньком — и вот уже Дворы озаряются светом истинного творения, случайно возникшего во время учебного сражения в руках Рут.

Холодный ветер грядущих перемен усиливается, но пламя от него не гаснет, а лишь разгорается. Рысь и Элеонора, родители Мика, схвачены. Главный цензор Куница арестовывает все новых и новых мятежников. Мик и Рут вынуждены бежать в Себерию, но прежде они встречают Тима, бывшего когда-то одним из пары истинных даллов, и узнают о многовековом обмане Тысячелетников.

К ветрам, раздувающим костер, примешивается новый Воздух — предвестник предстоящих пепелищ. Дарина в Водных тюрьмах. Ей уже известна тайна о себе и Кае, ставшем ее надзирателем. Узнав правду от Дарины, он окажется на страшном перепутье, выберет ослушаться своего отца Баста и спасти жизни — не только своей истинной далле, но и Лите, девочке-заключенной, для которой должен был стать палачом. Императорский советник Бартен тем временем ведет свою игру, до поры тайную — но в итоге его роль в происходящем невозможно переоценить.

Огонь, в котором суждено сгореть старому миру, распаляется все больше и больше. В земле снегов и леса Мик и Рут решаются вести за собой войско в битве за Знание — ключ к воссоединению истинных даллов, но прежде Мику придется вырвать Рут из страшных лап медвежьей тройки.

Приближается кровопролитная война Элементы с Себерией, империю все больше охватывают мятежи, Стихия неумолимо ускользает, небо окрашено кроваво-красным заревом…

И вскоре под сводами древних ристалищ суждено загореться новому Пламени.

Из черновых записей Таины, сделанных во время работы в книгохранилище

 

 

Зима и начало весны того рокового года — одна из самых трагичных и черных страниц описываемой истории.

Хотя Кай, Мик, Рут и Дарина наконец оказались вместе, в сравнительной безопасности под крылом Даи в Себерии, достичь столь необходимого согласия у них так и не получилось. Я порой задумываюсь, скольких бед удалось бы избежать, научись они уже тогда доверять друг другу и действовать заодно! Могла ли, в сущности, череда последующих несчастий, повлиявших на судьбы сразу двух стран, брать начало в глупых мальчишеских ссорах? Доверяй Кай остальным, расскажи о том, что Майя очнулась и пытается выманить его за пределы Рубежа, прислушайся Мик и постарайся действительно прийти на помощь, а не нападать — как сложилась бы история Элементы и Себерии?

Впрочем, теперь рассуждать об этом и строить догадки совершенно бессмысленно. А правда же была такова: началась война. Кай, запутавшись в своем обмане, сперва ослеп, а потом и вовсе невольно выдал Майе расположение мирных жителей. И, считай, оказался повинен в трагической поверженности Себерии и смерти тысяч людей. Его изгнали из побежденной страны, и Дарина отправилась следом — снова в Элементу, но на этот раз — к далеким Острым Хребтам и Высокому Храму. Там истинные даллы надеялись отыскать разгадку тайны настоящего, не переписанного Свода.

Мик же, сойдясь в поединке с Аврумом, проиграл свою битву — и Рут лишь чудом удалось забрать его у таинственной Пятой, взамен пообещав непременно освободить ее. К тому же, несмотря на хитроумный план добраться до Предела с помощью битв в ристалищах, столь желаемая цель так и не была достигнута. Бартен обманул их: выяснилось, что Знание в книгохранилище никогда и не укрывалось и Мик с Рут прилетели в столицу, чтобы советник смог выкрасть истинный текст Свода, написанный на забытом языке — и оттого кажущийся совершенно бесполезным. Так для них двоих, едва успевших оплакать свои потери, началась новая долгая дорога — в легендарную Чашу Леса, к единотворцам, которые, по преданию, еще помнили исин, а значит, могли найти след утерянной правды о том, как в действительности Тысячелетникам удалось прийти к власти.

Пути четырех истинных даллов, переплетясь было, опять разбежались — и все же им суждено соединиться вновь, на пороге следующей войны и решающей битвы.

Из черновых записей Таины, сделанных во время работы в книгохранилище

 

 

Любому историку хорошо известно: важные дороги редко бывают прямыми, а судьбоносные решения — легкими. События рокового 1010 года, описываемые мной, не стали исключением. На смену страшной зиме пришла весна, а кровопролитной войне — краткая передышка перед новой чередой сражений. Пока же наступило темное время отчаяния и пустоты. Себерия пала, Знание так и осталось в руках Тысячелетников. Послание Рыся Мику о том, где искать Пятую, звучало как неразрешимая загадка, и оттого казалось, что Рут никогда не сможет исполнить клятву, данную взамен за спасение жизни Мика. Выкраденный из книгохранилища Свод никто не мог прочитать, потому что он был написан на давно позабытом исине. Каждый путь словно оканчивался тупиком.

Кай сделался изгнанником, ведь именно по его вине погибли сотни людей в сожженных краях. Вместе с Дариной и Бартеном он вынужден был бежать к Острым Хребтам, в Высокий Храм, не подозревая, что им предстоит обнаружить там бывшую тюрьму Пятой, а вместе с ней удивительную пленницу — уснувшую Стихию, Воздух, и разобраться, как именно распорядился когда-то доставшимся Знанием Эрест и какую роль сыграл во всем этом Бартен. Вдобавок мастер, живущая при Храме, поможет Каю вновь обрести зрение. По роковому стечению обстоятельств Дарина, пытаясь освободить Воздух, попадает в темницу, откуда нет выхода. Бессильный ей помочь, Кай, спасаясь от прилетевшей к Храму Куницы, вернется с Бартеном в Предел, чтобы вместе с армией Мика попытаться уничтожить Водные тюрьмы. Мне порой странно думать, что в далеких, даже Праматерью забытых Острых Хребтах горстка растерянных людей, сами того не подозревая, решали тогда судьбу целого мира.

Мику и Рут сквозь множество препятствий удастся добраться до легендарной Чаши Леса, встретить там единотворцев и ушедшего когда-то на их поиски Лайма. Яха-Ола, древнее божество этого сказочного народа, призовет к себе Рут и наконец раскроет тайны о том, как Тысячелетники обманом пленили Стихии и прокляли Пятую. Богиня признается, что в действительности она — Земля, единственная из Четырех сестер, сумевшая сбежать от Тысячелетников и на долгие века спрятавшаяся тут, в сердце себерийского леса. Рут убедит ее окончательно пробудиться и примкнуть к войску, с которым Мик направится в Предел, чтобы освободить Воду и вновь сразиться с Аврумом. И опять лишь два человека — такие же юные, напуганные, но полные решимости — определят историю Элементы.

В те дни все вокруг будто замрет в вымоленной у неба передышке, оплакивая свои утраты. И на Себерию с Элементой опустится тишина.

Но ей не суждено продлиться долго.

Из черновых записей Таины, сделанных во время работы в книгохранилище

ПРОЛОГ

1009 год от сотворения Свода, 30-й день второго летнего отрезка

Элемента, Предел

Рысь

Из окна кабинета Рыся открывался прекрасный вид на сад, которым Дубы могли по праву гордиться. Дальний угол с покосившейся сторожкой, самый заброшенный и позабытый во всем поместье, отсюда, к счастью, заметен не был. Зато вишневая аллея, посаженная прабабкой Рыся, лежала как на ладони.

Он вернулся из Главного двора раньше, чем планировал, не сообщив о своем приходе Элеоноре и детям. И теперь наблюдал тайком за тем, что происходило перед домом.

Вечер был удивительно приятный: после полуденной жары небо затянуло редкими облачками, ветер принес долгожданную прохладу. Рысь с наслаждением скинул форменный китель на спинку стула и, встав у открытой рамы, даже расстегнул ворот и закатал рукава рубашки — миг короткой радости после столь непростого дня.

Пользуясь погодой, в сад вышли Мик, Лика с Лаской и гостившие сегодня в Дубах Мирра с Риккардом. Прельстившись вишней, небывало сладкой и крупной в этом году, и не подозревая, что за ним подглядывают, Мик сбросил обувь и забрался на одно из деревьев. С земли его подбадривали смешками и выкриками, и сын, счастливо улыбаясь, набивал карманы ягодами. Глядя на то, как он карабкается все выше и выше, ловко перепрыгивая с ветки на ветку, Рысь подумал, что Мик ведь с самого детства был таким — крепким и бесстрашным.

Значит, он справится. Не может не справиться.

Элеонора бы устроила Мику за эту выходку заслуженную взбучку — есть ведь риск упасть и разбиться, да и выглядел сын сейчас как сущий варвар, а не как наследник генерала имперской армии… Рысю и самому стоило бы его окликнуть. Но он просто не мог себя заставить и только смотрел за тем, как Мик умело спускается с добычей и делится ею с остальными. На кухне наверняка сейчас стояли корзины вишни, заготовленные слугами, но ведь такая — сорванная самостоятельно и вопреки запретам, пусть и успевшая помяться, — в сотни раз слаще…

Ласка под звонкий смех и хлопанье Лики принялась объедать одну ягоду за другой так, чтобы косточка не падала с веточки, Риккард попытался помочь Мику творениями привести одежду в порядок и в итоге облил водой, Мик в ответ наслал шутливый огонь, погасший за секунду до столкновения со лбом Риккарда, Мирра взвизгнула от неожиданности и расхохоталась… И вот следующим летом Элеонора планирует свадьбу Мика и Лики? Этих двоих?

Впрочем, сам Рысь своим решением уготовил для них события куда серьезнее. Страшные, жестокие, несправедливые к ним, но необходимые.

Дверь за спиной тихо скрипнула.

— Я не слышала, как ты вернулся, — тихо сказала Элеонора. Она подошла и встала рядом. — Скажешь им сегодня, что Лике придется покинуть Дубы? Не поменял решение?

Рысь наблюдал за тем, как разошедшийся Мик на спор сделал стойку на руках. Научился-таки. Хвастун. Лика, гордо улыбаясь, приобняла его за шею.

Рысь повернулся к жене. Элеонора смотрела почти умоляюще, закусив нижнюю губу. Он опустил руку ей на плечи и притянул к себе.

Под окнами раздался новый взрыв смеха. Сквозь облака выглянуло розовое закатное солнце, затопив своими лучами собравшихся в саду — таких юных, радостных, беззаботных.

— Думаю, один вечер ничего не изменит, — сказал Рысь, зажмурившись на миг. — Сообщим им завтра.

ЧАСТЬ 1

Из четырех созданных Тысячелетниками темниц Высокий Храм стал единственным строением, по-настоящему радующим глаз. Рубеж на вид казался почти неприметным; Тю́рьмы ужасали одним только фактом своего существования; упрятанный среди раскаленных песков невзрачный Грот и вовсе не был делом человеческих рук. Но Храм, на окончательное возведение которого ушло больше десяти лет, — этот результат упорного труда творцов, сумевших заключить в его стенах Воздух, и архитекторов, разработавших эту немыслимую конструкцию, — Храм представлял поистине грандиозную задумку, в итоге великолепно воплощенную.

На территории Центрального континента — а может, и всего мира — ни до, ни после не удавалось повторить подобного сооружения. Некоторые историки утверждают, что на деньги, ушедшие на металл и стекло для Храма, в те времена небольшая страна легко могла существовать целый год. И в это несложно поверить.

Храм привлекал паломников со всей Элементы — устремленный к самому небу, тянущийся к вершинам гор, затерянный среди Острых Хребтов, великий, прекрасный. Единственная тюрьма из четырех, потерю которой — пусть и неизбежную — действительно хочется оплакать.

Отрывок из книги «Четыре Великие темницы» 1030 год по старому летоисчислению

1010 год от сотворения Свода, 20-й день третьего весеннего отрезка

Элемента, путь к Пределу

Рут

Рут снова начало колотить.

— Ну сколько еще всему этому длиться…

Она остановилась посреди безлюдной улицы и сжала непослушные трясущиеся руки. Мик, шедший впереди, тяжело вздохнул и сбавил шаг. Раз за разом повторялось одно и то же.

— Мы не можем все бросить сейчас, — очень тихо и спокойно ответил он, не оборачиваясь. — Мы одинаково далеко и от Рубежа, и от Предела. Нельзя все отменить просто потому, что тебе так хочется. Вернуться будет так же трудно, как и достигнуть цели. И если нет разницы…

Рут закусила губу, чтобы совсем не разрыдаться, зажмурилась и кивнула. Слезы катились по щекам, и она поспешила их смахнуть.

Ей помнился этот город еще по прошлому путешествию от ристалища к ристалищу: здесь оно было совсем крошечным, чуть больше обычного жилого дома. С ними тогда поделилась кровом семья двух старичков — казалось, почти ровесников древней арены; они все время чуть слышно о чем-то перешептывались. Единственную кровать в заготовленной для гостей комнате уступили Ориону, а Рут с Миком пришлось уйти спать в салон корабля, чтобы не лежать на полу…

Город горел. Их окружали пепел, и жар, и выжженная земля, устланная лопнувшими стеклами. Рут давно сбилась со счета, сколько раз она видела подобную картину, — но каждый по-прежнему ощущался как первый. Сопричастность жестокости и разрушению вросла ей в кожу, сделалась уродливой заскорузлой чешуей — не избавишься и не скроешь.

Город сдался поспешно — и все же недостаточно быстро: пришлось применять силу.

В иных поселениях получалось без этого: очень скоро молва обгоняла их войска. Можно было почти не встретить сопротивления и даже найти единомышленников среди мятежников и увеличить число новобранцев. Или отделаться малой кровью. Или сразиться с людьми Аврума и победить.

Или же — худший из вариантов — поступить как сегодня.

Единотворцы, как обычно, разбили лагерь в предместьях города. Там же ждали и остальные бойцы — в надежде, что Рут с Миком удастся найти подходящее жилье. Хотелось хоть иногда проводить ночи не на земле под открытыми звездами.

И вот Рут с Миком медленно брели по опустевшей улице, слушая далекие крики. Им вдвоем было проще всего постоять за себя — так к прочим прибавилась еще и обязанность разыскивать дома́ для сна.

— Я не мог поступить иначе, — Мик взглянул на небо, ночное, но не потемневшее из-за зарева пожаров.

Рут остановилась.

— Тут пусто, — она кивнула на покосившееся строение с выбитыми стеклами. — Переночевать сгодится. А завтра пойдешь жечь новые города.

Мик замер. Она видела, как напряглись его плечи и спина.

— Да что с тобой творится?! Рут, когда кончатся эти истерики? Ты что, правда думала, что нас везде будут с распростертыми объятиями встречать? Рут, война не кончилась! Она даже и не началась еще толком… Мы в любой момент можем столкнуться не с испуганными жителями, не с городской стражей, не с бунтующей толпой, а с настоящей — настоящей, понимаешь? — армией Аврума. Тысячи людей — и мы выйдем против них. И если для того, чтобы сейчас сберечь наши жизни, жизни единотворцев, жизни тех, кто идет за мной, надо жечь и разрушать, — что же, выбор очевиден.

— А если от всего этого погибнет и Земля тоже? — Рут всякий раз безрезультатно обращалась к своему главному аргументу. — Ты же видел, с ней что-то творится…

Мик наконец остановился.

— Я слушаю это каждый день. Но ее никто не держит — да и кто бы смог? А она продолжает идти за нами. И это, — Мик кивнул в сторону пожаров, — и ее работа тоже.

— В том-то и дело.

Он обернулся и подошел ближе.

— Прости. Ты сама не своя с тех пор, как вернулась из Чаши. То бравады, то слезы на пустом месте… Рут, не время давать слабину. Клянусь чем только хочешь, мы сделаем что должны — и можно будет хоть месяцы напролет плакать. Давай, может, я провожу тебя к остальным и сам поищу? Посидишь с Лаймом у костра, успокоишься. Ну?

Рут достала из кармана скомканный платок и вытерла лицо.

— А этот дом тебя чем не устраивает? Здесь точно не нужно будет выяснять отношения с хозяевами.

— Он маленький. Грязный. И я вижу кусок комнаты через дыру в стене. Мне, может, не нравится, в какой цвет она выкрашена.

— Какой ты стал привереда.

— Обстоятельства вынудили.

— Тут, кажется, вся улица не лучше. — Рут шмыгнула носом. Боль и тоска потихоньку отступали — по опыту, ненадолго. — И ни души…

— Есть вероятность, что так и до нашего прихода было, правда? Смотри, вон тот вроде получше и поновее.

— А вдруг и в нем стены не такие?

— Всем нам сейчас приходится идти на жертвы, — Мик криво усмехнулся. — Я тоже устал, Рут. Я ничего не хочу сейчас так же сильно, как уехать самому и увезти тебя куда-нибудь очень далеко, зная при этом, что с нашими родными все в порядке. Я клянусь: в любом случае осталось немного. Эта история несется к концу, каким бы он ни был.

Дом не просто оказался не заперт — входная дверь отсутствовала. По углам лежали кучи мусора и опавшие листья, принесенные ветром: кажется, жилище покинули еще прошлой осенью. Если не раньше.

Пока Мик пытался справиться с огнем в опустевшем очаге, Рут нашла ванную комнату. Включила кран — и через несколько секунд полилась ржавая, дурно пахнущая струя, еще через полминуты сменившаяся чистой и прозрачной. Стихийный водопровод работал. Здорово было наконец умыться.

Рут вернулась в гостиную, где по стенам уже плясали веселые теплые отблески. Она усилием воли постаралась прогнать подальше мысли о пожарах.

Мик сидел на корточках напротив огня и грел руки. Покосившимся, хлипким креслам он справедливо не доверял. Рут подошла и опустилась рядом, плечом к плечу.

— Вода тоже есть. Остаемся?

* * *

Они собрались за большим столом, удивительно хорошо сохранившимся по сравнению с остальной мебелью. Стулья искали по всему дому.

Мирра, теперь стряпавшая для всех, раскладывала по тарелкам ужин. Далеко в прошлом остались времена, когда Мик подшучивал над ее неумением готовить. Жизнь в Себерии их многому научила, и навыки Мирры выручали изо дня в день. Солдатам Ярта и единотворцам доставалась куда более простая и грубая пища, которую они сами варили для себя.

Рут разломила пополам картофелину и уставилась на нее. Еду они почти всегда добывали мародерством. Иногда мятежники предлагали свою помощь, но им редко когда было под силу прокормить такую толпу.

Мирра, собиравшая половником остатки со дна кастрюли, сказала:

— Я нашла в кладовой муку и крупы, но все зачервивело. Разжиться нечем.

Она припасла ужин Ярту и нескольким себерийцам, которые сейчас отдыхали и ночью должны были встать на стражу, и сама села за стол.

Последней в комнату вошла Ласка, занимавшаяся переправкой кораблей, и жадно накинулась на свою порцию.

Судов у них теперь ощутимо прибавилось. И их они тоже добыли по большей части не мирным путем.

Рут кусок в горло не лез.

— Поешь, — хмуро сказал Мик, глядя в свою тарелку. — Вкусно. Неужели с самого утра не проголодалась?

Рут кивнула. На самом деле в эту секунду ей больше всего на свете хотелось сонного отвара покрепче — и не открывать глаз до рассвета. Она знала: этим нельзя злоупотреблять, кошмары с каждым разом становились все тяжелее и мрачнее, она просыпалась в той же позе, что и легла накануне, с гудящей головой и совершенно разбитой, будто и не отдыхала вовсе. Да и запасы трав таяли слишком быстро, а пополнить их получалось не часто.

Но сегодня Рут точно нуждалась в подобных мерах.

Сидящие за столом тихо переговаривались, слышался звон посуды, ветер и далекий шум за окном. Рут ни на что не обращала внимания, только бездумно возила ложкой по дну.

— Рут, ешь, — повторил Мик, уже почти закончивший со своим ужином. — У нас нет возможности еще и с голодными обмороками возиться.

Рут подняла взгляд. Лайм, сидевший напротив, неодобрительно смотрел на них обоих.

Она поднесла ложку ко рту. Холодное, успело остыть. Мик, будто в ту же секунду почувствовавший это, протянул руку к ее тарелке — и над блюдом вновь поднялся пар.

Земля не знала холода. Только страх и боль.

Но Рут была больше Стихии, живущей в ней. И кроме страха и боли в ее душе было еще столько всего слабого, человеческого и настоящего. Например — благодарность.

— Спасибо. Так гораздо лучше.

И вправду ведь вкусно. И как только Мирра умудряется?

Мик невесело ухмыльнулся.

— Я уже и позабыть успел, каково это — слышать одобрение из твоих уст.

— И как?

— Все так же здорово, по правде говоря.

Рут и сама не заметила, как посуда опустела.

* * *

В душе Рут понимала, что действительно несправедлива к Мику: они огибали города, где только могли. Несколько раз их корабли пытались сбить — и они были вынуждены защищаться с воздуха. В одном поселке жители хотели напасть на стоянку зверозубов среди ночи и жестоко поплатились. Рут начинало тошнить при одном воспоминании о картине, открывшейся перед ними наутро.

Кораблям требовался Воздух, им всем — еда и отдых. И они брали то, что нужно; когда приходилось — силой.

Но с каждым новым городом Мик все больше хмурился, а взгляд Ярта делался задумчивее. Они готовились к встрече с настоящей армией, а ее все не было. Ожидание изматывало, вперед посылали разведочные корабли — но видели лишь полуопустевшие, разрушенные войной и бунтами города.

Когда только выпадала такая возможность, Рут прокрадывалась к Земле, зная, что Мик не одобряет эти визиты. После них ей действительно становилось особенно грустно и тревожно, но что-то непрестанно влекло приходить к Стихии снова и снова — и противиться у Рут не получалось.

Во сне ей виделись бесконечные черные смертоносные ленты, вплетающиеся в языки пламени. Крик застревал в горле, она открывала глаза, и темнота вокруг оказывалась совсем иной, понятной, привычной, берегущей сон. Но сердце колотилось все так же сильно.

В один из дней пришло неожиданное потепление, в котором слышались отголоски будущего лета — теплых дождей, жужжания пчел над цветущими садами, долгих светлых вечеров.

Рут с наслаждением вдохнула сырой нагретый воздух: они наконец-то приближаются к дому, как бы все ни сложилось дальше. Предел по-прежнему был их родиной, которую они, вынужденные скрываться и бежать, уже один раз потеряли.

Войско обошло по пути несколько поселков и остановилось на опушке леса, звонкого от нежной молодой листвы на ветвях. За ним начинались дальние предместья Предела.

Пока себерийцы и единотворцы разбивали лагерь, Рут отыскала Песню и, кинув на землю куртку, разместилась рядом с мохнатым собачьим боком. Она рассеянно запустила пальцы в густой мех и посмотрела наверх. Одинокая белая звезда уже горела прямо над головой в прозрачном сине-зеленом небе.

Мик вскоре нашел Рут и сел рядом.

— Дальше только Предел, — пробормотал он, тоже глядя наверх.

Похоже, лишь это и занимало все его мысли.

— Ну и хорошо, — Рут пожала плечами и выдернула из земли травинку. Поднесла к лицу — пахло сочно и остро. — Ты же туда и стремился.

— Да, но где противники? В прошлый раз нас двоих отыскали — мы еще из Далеких Земель не успели выбраться. А теперь такая братия, — он обвел рукой лагерь, — пересекает весь континент, а сопротивления почти нет. Нет, Рут, это не сопротивление, — добавил Мик, видя, что она собирается спорить. — Лишь разрозненные попытки отдельных городов… Правда, это малая кровь.

— Значит, все случится в Пределе, — равнодушно ответила Рут.

Ей вдруг действительно стало немыслимо все равно. Она чуть откинулась назад, теснее прижавшись к зверозубу. Тот издал довольный утробный рык.

Мик с сомнением посмотрел на нее.

— Теперь безучастность, да? Для разнообразия? — в его словах чувствовалась плохо скрываемая желчь.

— Лучше рыдать? Если хочется, могу в любой момент.

Мик промолчал. Рут не отрываясь смотрела, как зажигаются новые звезды.

— Мне очень тяжело с тобой, — внезапно с полным спокойствием признался Мик, низко опустив голову. — Уже было трудно, тогда, в самом начале, но я ведь и не знал тебя совсем и с бараньим упрямством противился этому узнаванию. Но теперь-то… Расскажи, как мне себя вести? Я правда не понимаю. Нам надо тревожиться за всех этих людей, о том, как освободить остальные Стихии, как отыскать Пятую, как пережить грядущую битву… А я могу в итоге думать только о тебе. Я устал, Рут, — совсем тихо добавил он. И, помолчав, чуть слышно продолжил: — Это всегда ведь считалось очень большой платой, да? Оказаться привязанными вот так, до конца. Ты бы, наверное, будь твоя воля, никогда не выбрала такого, как я.

Она наконец отвела взгляд от неба и посмотрела на Мика. Очень легко было забыть во всей этой круговерти, что Предел не только оплот Аврума и Водные тюрьмы, но и родной дом, где они все росли. А Мик не одно лишь воплощение карающего Огня, за которым они все идут, но и просто человек.

И не напомнить себе об этом одинаково несправедливо к ним обоим — и к городу, и к даллу.

Рут осторожно опустила руки Мику на плечи, будто одеревеневшие от бесконечного напряжения. Зеленый вокруг ее пальцев был по цвету почти таким же, как догорающее небо на западе.

— Полегче? — почти шепотом спросила она.

— Вроде того, — Мик прикрыл глаза.

— Может, не пойдем сегодня в город? Тошно уже от этих развалин. Мне в прошлый раз с потолка свалился таракан прямо в тарелку, — Рут передернуло. — Ночь такая теплая. И звездная.

— А остальные? — спина Мика вновь выпрямилась.

— Остальные не дети малые. Разберутся как-нибудь один вечер.

— Если что-то случится… — не отступал Мик.

— …они найдут способ тебе сообщить.

Рут чуть усилила творение. Здесь, рядом с полным радости весеннего пробуждения лесом, творилось невероятно легко, Стихия будто свободно текла через руки. Совсем иная, легкая, чистая, живая, ничуть не похожая на тяжелые, смертоносные творения Яха-Олы.

Мик едва не уснул. Рут прервалась и все же попросила его сотворить Огонь, который не погас бы до утра и не устроил бы пожара. Еще один чудесный навык, освоенный в дороге. Искра пришла и опустила голову Мику на колени.

Рут с Миком так и лежали, вытянувшись на земле и прижавшись к теплому боку Песни. Искра сонно сопела у самых ног. Пламя, созданное Миком, тлело едва-едва, но согревало, будто пышное пуховое одеяло.

Рут смотрела, как в вышине появляются все новые и новые созвездия, знакомые с детства. Наконец-то родное и ясное небо. Шум лагеря постепенно стихал, и дыхание Мика вскоре выровнялось. Где-то вдали — Рут не видела, но знала — Земля привалилась спиной к огромной разлапистой иве у лесного ручья и тоже прикрыла глаза. Даже боль и страх Яха-Олы сегодня немного отступили.

Может, и не будет больше никогда в их жизнях спокойных вечеров, подумала Рут, глядя, как через ночную синь летела одинокая птица.

Может, и не будет никогда иного дома для них, кроме вот этой тьмы и мимолетных бликов огня, сотворенного Миком.

Может — Рут повернула голову и посмотрела, как разгладились черты спящего далла в неровном свете костра, — и у них никого в целом свете не останется, кроме друг друга.

Рут отвернулась и моргнула. Звезды чуть покачнулись и задрожали. Веки делались все тяжелее.

Впервые за многие ночи она проспала до самого утра без единого кошмара.