Я спасла шкурки двух белок. Я проявила чудеса физической выдержки. Я встретила птенца малиновки, который изъяснялся как старинный поэт. Я не поджала хвост в ответ на выходку Василька. Я была храброй.
И я ни с кем не могла этим поделиться.
Возможно, во мне тогда говорили остатки моего праведного негодования, но то, что бабушка могла решать, чья правда достойна стать историей, а чья — нет, показалось мне чудовищной несправедливостью. Я понимала, что так она оберегает нас, но неужели это можно было сделать только ценой моего молчания? Чем могла навредить правда?
