Оглавление

Часть I

Глава 1

За окном сгущалась темнота, будто кто-то невидимый укрывал дом огромным тёмным одеялом. В кухне трещали дрова в печи, и от этого звука становилось уютно, как будто сама печка разговаривала с нами на своём, тёплом и искрящемся языке. Света не было: то ли лампочка перегорела, то ли отключили, — я так и не знала. Но у нас горела свеча, и её золотой огонёк качался, отражаясь в жестяной ванне, стоящей на двух табуретах прямо посреди комнаты. В этой ванне мама купала нас всех по очереди: братьев, сестру и меня. Вода плескалась и пахла тёплым железом. Мы были похожи на маленьких карасиков: кто смеялся, кто спорил за место, кто пускал пузыри. Старший брат Володя уже выглядел почти взрослым: ему целых двенадцать, и он помогал маме держать полотенца. Пятилетний Игнат был очень тихим и робким — сидел настороженно, будто боялся всплеска или чужого окрика. Трёхлетний Артём был вечно по уши в мыле, а малышка Влада сидела на краю дивана, ожидая своей очереди, смешно теребя подол. А я — Настя, средняя. Та, что вроде и не маленькая, и не большая. Мне казалось, что я обязана за всеми следить, хотя мне самой было всего четыре года. Отец в это время сидел на диване и играл на гармошке. Кухня была наполнена паром и звуками: треск дров в печи, плеск воды и протяжные, чуть грустные переливы отцовской гармошки. Удивительно, но именно она делала его другим. Будто на время он становился мягче, ближе. Я смотрела на его руки — крепкие, мозолистые, но сейчас они легко нажимали клавиши, и в них не было ни злости, ни тяжести. Это, пожалуй, самое тёплое воспоминание о нём, которое храню до сих пор. Иногда отец приезжал домой на гусеничном тракторе, и рёв мотора был слышен задолго до того, как машина показывалась за домом. Мы с визгом бежали к калитке, и он позволял нам сидеть на ступеньке, пока трактор тарахтел во дворе. Однажды он появился на голубом мотороллере. Настоящее чудо техники: блестящий, необычный, похожий на игрушку для взрослого мальчика. Мы бегали вокруг и спорили, кому первому дадут прокатиться «на ручке». До сих пор, когда где-то мелькает похожий мотороллер, внутри всё откликается: это папа, это то лето, когда он ещё мог быть для нас героем…

Но чаще его появление приносило в дом какое-то напряжение. Я хорошо помню один вечер. Мы возились с братьями и сестрой, хохотали, когда дверь открылась и вошёл отец. Смех наш моментально прекратился, будто кто выключил звук. Мы сели смирно, как солдатики на построении. Мама, не поднимая головы, накрывала на стол. Она поставила перед отцом глубокую тарелку супа, и всё вокруг стало тихо-тихо. В следующую секунду тарелка взлетела в воздух и с грохотом разбилась на полу прямо возле маминых ног. Мы с братьями и сестрой подскочили — хотелось скорее убрать осколки, но отец резко рявкнул: «Пусть сама убирает». Оказалось, в супе не было мяса. Я запомнила даже не сам крик, а напряжение в комнате: горячий пар от печи, запах супа и резкая тишина, в которой все движения стали как бы замедленными. А потом… потом отца не стало. Нам сказали, что он погиб, попал под поезд. Я была маленькой и никак не могла понять, что это значит. Слёз не было, и горя тоже. Только удивлённая пустота. Я смотрела на маму: она стояла печальная, ссутулившаяся, будто стала ниже ростом. И выражение её лица я помню лучше всего. Через какое-то время мама повела нас на вокзал. Мы шли молча, будто сами понимали, что это не прогулка. На рельсах я заметила что-то странное: тонкие бледные полоски, похожие на маленькие кишки. Я долго смотрела, не понимая, что это.

— Это мозги вашего отца, — тихо сказала мама.

На самом деле я не знала, что такое «мозги», но её голос прозвучал так, что внутри всё похолодело. Не было ни слёз, ни крика. Только немое изумление, как будто мир показал мне что-то, чего я вовсе не хотела видеть. Эта картина врезалась в мою память навсегда: шпалы, блеск рельсов и усталый мамин голос. Я и сейчас, вспоминая, вижу именно её, эту картину — как детский взгляд, случайно проникший слишком глубоко в чужую правду. Так в четыре года у меня не стало отца. Похорон я не помню. В памяти только поездка в электричке: за окном мелькали поля, а мама вдруг показала рукой на маленькую церковь.

— Там ваш отец, — сказала она.

Я прижалась лбом к стеклу, всматриваясь в белый домик с куполом. Позже я узнала, что рядом было кладбище. Мы часто туда ходили с мамой, и слова «там папа» постепенно превратились для меня в адрес, в точку на карте, к которой мы возвращались снова и снова.

Я не знала точно, сколько времени прошло после похорон, но мама сказала, что всё это случилось на сороковой день. С тех пор во мне надолго поселился страх. Такой, что мурашки бегали даже при одном воспоминании. Была зима. Снег лежал повсюду белыми сугробами, но в тот день не падала ни одна снежинка. Мы жили в большом доме. Соседи — старенькая, недружелюбная пара — обитали через дорогу, всего в сотне метров. Для нашего хутора это было редкостью: обычно дома располагались друг от друга на расстоянии в километр, а то и больше. У них был телефон — единственный на все окрестные дворы.

В тот поздний вечер мы сидели на полу возле маминой кровати. Она отдыхала, а мы с братьями и сестрой возились с игрушками. В доме, кроме нас с мамой, была только старая большая собака. Печь тихо гудела, трещала угольками, от неё тянуло теплом, и это тепло было нашей единственной защитой. Вдруг кто-то постучал в оконную раму. Первый стук прозвучал так тихо, что я решила: показалось. Мы переглянулись. Потом он повторился, но уже в другое окно. Мы замерли, даже игрушками перестали шуметь. Через минуту загрохотало уже во все окна разом. Стук усиливался, бился в рамы так, будто кто-то ходил вокруг дома, не останавливаясь. Наша собака подошла к окну, понюхала и вдруг поджала хвост, убежала в угол и там спряталась. Если даже собака боится, значит, всё серьёзно — это я поняла всей кожей. Мы прижались друг к другу, как цыплята. Сердце стучало в горле, страшно было дышать. Казалось, что, если кто-то снаружи услышит наш вздох, окна точно вылетят.

— Кто там?! — закричала мама в темноту.

Ответа не было. Только удары по стеклу — настойчивые, без пауз. Мама кричала всё громче, не стесняясь ни слов своих, ни злости. А мы сидели испуганной кучкой в углу и дрожали так, что, казалось, пол под нами ходил ходуном. Это продолжалось до рассвета. Ни на минуту мы не могли уснуть. И только когда стало светлеть, удары вдруг прекратились, будто кто-то оборвал жуткую игру. Мама, тяжело дыша, сказала, что это приходил наш отец… Утром она пошла к соседям и вызвала милицию. Я стояла у окна и видела, как милиционер, отойдя на несколько шагов от стены, взял длинную палку и пытался стучать ею по рамам. Но у него ничего не получалось: звук был другим, не похож на ночной. Я думаю, они пытались устроить какой-то следственный эксперимент. Вокруг дома не оказалось никаких следов. Ни одного. Милиционеры переглядывались и качали головами, не находя обьяснения. А для нас всё было просто и одновременно страшно: ночь, стук в окна и мамины слова: «Это был он». Следующие дни и ночи прошли спокойно. Никто больше не стучал в окна, и дом снова жил обычной жизнью. Но тот страх, что поселился во мне в ту ночь, так просто не ушёл. Он будто спрятался внутри и стал выталкивать меня по ночам из кровати.

Я начала ходить во сне. Мама называла это «лунатизмом». Иногда я просыпалась уже не в постели, а в коридоре или посреди комнаты и не понимала, как туда попала. Мама пыталась меня лечить. Помню, однажды в дом пришла какая-то бабка. Она выглядела суровой и чужой со своим завязанным платком и пригоршней пахучих трав. Меня вывели во двор, поставили в центр круга, а вокруг разложили связки сухих растений. Когда их подожгли, огонь зашипел и воздух наполнился горьким, резким запахом дыма. Я стояла, прижимая руки к груди, и чувствовала, как страшно колотится сердце. Не помню точно своих мыслей, но весь этот ритуал казался пугающим и непонятным. Бабка что-то шептала, мама рядом вздыхала, а я только смотрела на язычки пламени и думала, что ещё чуть-чуть — и они подберутся ко мне.

Ничего так и не изменилось. Дым рассеялся, травы догорели, бабка ушла, а я продолжала ходить ночами, словно что-то невидимое всё равно тянуло меня из кровати.

Спустя какое-то время после этого приехала двоюродная бабушка Шура — сестра моего дедушки по отцу. Мы звали её тётей Шурой. Детей у неё не было. Жили они в городе, в красивой, как музей, квартире: везде хрусталь, вазочки, статуэтки, ковры на стенах — всё на своём месте, аж трогать страшно. Муж у неё был добрый, мягкий человек — про него так и хотелось сказать «добрый». Про неё — нет. Тётя Шура приехала забрать меня к себе. Почему именно меня? Я отличалась от братьев и сестры: у всех — тёмные волосы и карие глаза, а у меня — волосы пшеничные, глаза зелёные. «Белоснежка среди гномов», — так думала я иногда про себя. Я была похожа на неё, и, кажется, это решило всё. Мама потом говорила, что «отдала меня погостить», но я сомневалась. Так я оказалась в чужой семье…

Муж тёти Шуры был со мной ласков, она же просто наряжала меня как куклу, покупая красивые платья. Мне это было чуждо. Я никогда прежде не покидала дом и своих. Меня выталкивали во двор: «Иди гуляй!» А во дворе — шум, многоэтажки, толпы. Я пряталась в кустах, сидела там, пока хватало сил, а потом возвращалась с видом, будто «нагулялась».

Однажды утром я проснулась от сильного грохота за дверью. В квартире никого — тётя с мужем ушли на работу, оставив меня одну. Я не знала, что такое лестничная клетка и соседи, таскающие мебель. Я сидела под одеялом весь день, вздрагивая от каждого удара. К вечеру живот громко урчал от голода, но идти на кухню я боялась. На журнальном столике стоял красивый кувшин с прозрачной водой и рядышком — блестящие стаканы. Я решилась хотя бы попить. Подняла кувшин, а он выскользнул и разбился вдребезги. Меня накрыла паника, я снова забилась под одеяло и ждала, когда вернутся взрослые.

Первое, что я услышала, когда они пришли, — тёткину ругань:

— Неуклюжая, никчёмная, разбила мой графин!

Муж пытался её успокоить:

— Она же ребёнок.

Его слова были тихими, мягкими, её — жёсткими и острыми. И тут во мне что-то перевернулось. Нас мама учила молчать и не перечить старшим. Но я, плача, потребовала: «Отвезите меня домой!» Успокоили только обещанием, что завтра отвезут. На следующий день мы шли вдоль моря — оно гудело и пахло солью. Тётя Шура остановилась, присела и впилась в меня взглядом:

— Может, ты передумаешь?

Я не знаю, как осмелилась, но вся обида и страх вылились в одно движение: я со всего размаха дала ей пощёчину. Мир на миг потемнел, но внутри стало легче. С тех пор я не видела её до пятнадцати лет. Всё купленное ею оставила себе. Я поняла: для неё я была не племянницей, а куклой. Просто куклой с пшеничными волосами и зелёными глазами…

Вскоре я заболела, и меня положили в больницу. Ничего серьёзного, уже назначили день выписки. Но перед самым уходом в палату привезли ещё одного ребёнка, и медсестра перепутала укол: антибиотик поставили мне, а у меня на него оказалась сильная аллергия. Одну сторону тела парализовало. Меня увезли в другую больницу. Позже выписали, не сумев вернуть в прежнее состояние. Мама рассказывала, что пошла к бабке. Та велела ночью брать чужое сено и парить меня в бане именно в нём. Не знаю, что сработало — баня, мамино упрямство или чудо, — но я стала поправляться. Ещё какое-то время голова безвольно клонилась на плечо, но к школе я была уже здоровой. Перед началом учёбы мы проходили врачей. Среди них оказалась та самая, что видела меня парализованной. Увидела мою фамилию — и удивилась, глаза широко раскрылись: по её расчётам, мне вряд ли что-то могло помочь. А я стояла прямо и смотрела ей в лицо.

Глава 2

К тому времени наш дом разделили на две части. В соседнюю половину заселились чужие люди, а нам остались только две комнаты и кухня, и всё это на нашу большую семью. Я быстро поняла: моё детство будет не с куклами, а с ведром, тряпкой и коляской в руках. Мама часто уходила на работу, и многое ложилось на меня: я помогала по дому, сидела с младшими. Мне было всего пять, но чувствовала я себя уже взрослой. Мама же оставалась сухой, требовательной и холодной. Сколько бы я ни старалась, похвалы не слышала. Она могла заметить пыль в углу, но не то, что я с утра до вечера таскала на руках младших. Я ждала хотя бы улыбку или слово благодарности, а получала лишь очередное задание.

Вскоре в доме появился мужчина. Мы узнали, что он остаётся жить у нас. Для нас он был чужой, но не опасный. Мы звали его Волдис. Он оставался для меня кем-то непонятным: вроде бы рядом, а будто и нет. Главное — он нас не трогал и не обижал. Но однажды я чем-то его разозлила. И тогда он выставил меня за дверь в коридор. Там было очень темно — чернота будто сжималась вокруг. Я стояла не двигаясь, старалась не дышать громко, потому что казалось, что тьма меня слышит. Минуты тянулись как часы. Я уже начала верить, что никто не вспомнит обо мне, как вдруг дверь приоткрылась: соседка выглянула и забрала меня к себе. Я до сих пор помню то облегчение, когда чужая, но добрая рука вдруг прикрыла меня от этой темноты.

Через какое-то время мама родила мальчика, Андриса. Поскольку семья у нас и без того была большая, а мама каждый день работала, заботиться о нём часто приходилось нам, детям. В основном, конечно, мне. Помню, мама уходила утром и строго наказывала мне присматривать за братом. Ему было всего месяцев семь, а мне — около шести лет. Я смотрела на других детей, играющих на улице, и сердце рвалось туда же. Но оставить брата одного было нельзя. Тогда я придумала «умное» решение.

Я брала длинный пояс: один конец привязывала к ножке дивана, другой — к ножке Андриса. Проверяла, чтобы он не мог никуда дотянуться и удариться. Клала ему рядом игрушки и выбегала во двор. Через какое-то время возвращалась, чтобы проверить, всё ли в порядке. Мне казалось это гениальной находкой. Пока… мама не узнала. Тогда мне влетело так, что повторять трюк я больше не решалась. У Андриса была своя бабушка — мамина свекровь. Иногда она приезжала, когда мама была на работе, и устанавливала свои порядки. Например, кровати всегда должны были быть тщательно заправлены покрывалами, и садиться или ложиться на них днём категорически запрещалось. Она любила родного внука и старалась кормить его как можно лучше. От этого он стал пухлым, круглым, и мы звали его Боньжа.

…Жизнь текла, и каждое лето мы жили хозяйством. Скотина у нас была — то ли бычки, то ли тёлка, которая ещё не отелилась, но молока, понятно, не прибавлялось. Мы его брали на соседнем хуторе. Для меня такая обязанность была не в тягость, а в радость: дорога туда шла мимо леска, через маленькую речушку и вдоль яблоневых садов. Весной особенно запоминалась черёмуха. Она пахла так сладко и густо, что я всегда срывала веточку и несла домой в вазу.

Лето приносило и сенокос. Мама с Волдисом косили траву ручными косами под палящим солнцем, а нам с братьями доставались грабли: нужно было разрыхлить сено, перевернуть, просушить. Потом всё складывалось в большие стога, которые у нас назывались чачами. Внизу у каждой чачи оставляли сквозное отверстие, и это было нашим любимым тайником. Снаружи — изнуряющая жара и тяжёлая работа, а внутри — благословенная прохлада и запах свежего сена. Наш тайный зелёный детский дом.

Но вскоре Волдис начал пить. Сначала тихо, а потом всё сильнее. Поведение его становилось пугающим. Помню одну ночь: мы в панике выпрыгивали через окно на улицу — все вместе, даже мама. Сердце билось так громко, что казалось, его слышит весь хутор. После чего мама выгнала его. Позже стало известно, что у него была лёгкая форма шизофрении, которую сразу трудно распознать. Но для нас, детей, это не имело значения. Для нас он был тем, от кого мы однажды убегали в ночи. В нашем доме его история закончилась. Но след остался — мама ждала от него ещё одного ребёнка…

Глава 3

В доме появился новый мужчина. Мы стали звать его дядя Рихард. Сначала он заглядывал ненадолго, появлялся и исчезал, а потом и вовсе пропал. И тогда мама поздними вечерами садилась на велосипед и брала меня с собой. Она усаживала меня на багажник, и мы ехали по пустым дорогам, по обе стороны которых темнели леса. Наверное, ей было страшно одной, и она брала меня, хотя я сама замирала от ужаса. Мы подъезжали к какому-то чужому хутору, и мама тайком запихивала в трактор какие-то записки. Так продолжалось какое-то время. А потом снова появился он, дядя Рихард, и уже остался у нас навсегда.

Осенью я пошла в школу. Это был самый счастливый день в моей жизни, сама дорога казалась праздником. Мама не могла меня отвезти: она была уже глубоко беременна. Чтобы попасть в школу, нужно было пройти три километра до станции, потом проехать несколько остановок на электричке и ещё минут десять идти пешком. Почему в школу меня не повели старшие братья, я не знаю. Может быть, им нужно было уходить раньше, ведь они уже учились в той же школе. Помню только, как мама договорилась с детьми из соседнего хутора: они должны были взять меня с собой и довести до места. Я шла этой дорогой с дрожью внутри: впереди было что-то новое, неведомое, от чего щекотно и страшно в животе. Но вместе со страхом была и радость — наконец-то школа, книги, дети, смех, возможность хоть на время быть в другом мире, а не только дома.

Я помню, как в тот первый день дрожала, заходя в небольшой класс. Мне казалось, что все вокруг уже умные: умеют и читать, и писать, а я… А я ничего не умею. Хотелось спрятаться где-то на задней парте и стать невидимкой. Но учительница сказала:

— Давайте посмотрим, кто знает стишки.

Кто-то пробормотал несколько строк, другой — ещё меньше. И вот настала моя очередь. Я встала и сама удивилась, как много стихов посыпалось из меня один за другим. Оказалось, что я знала их больше всех.

И только тогда я поняла — это всё мама её заслуга. Сколько вечеров она сидела на тёплой печке, подложив под себя одеяло, и рассказывала нам сказки и стихи… Мы все слушали, боясь пропустить хоть слово. Моей любимой сказкой была «Федорино горе» — её я могла слушать снова и снова. Учительница смотрела на меня с улыбкой, как бы поддерживая и хваля, — так ново, так непривычно, что внутри защемило от счастья. Наверное, единственная настоящая похвала за всё моё детство пришлась на мой первый день учёбы. Но возвращение из школы домой всегда означало одно: обязанности. Обязанность смотреть за младшим братом. Обязанность прибирать и мыть посуду. Обязанность выслушивать кучу упрёков и поучений. Редко мне удавалось вырваться на улицу, чтобы поиграть. А вскоре в семье родилась ещё одна сестра — Тая.

Мама с Рихардом спали в отдельной комнате, рядом стояла кроватка с новорождённой. Мы с Владой делили одну кровать в проходной комнате, за ширмой из шкафов спали двое братьев, а ещё двое ютились на отдельной кровати. Мы привыкли к тесноте.

Мой лунатизм иногда давал о себе знать. Как-то ночью я встала и пошла к маме с Рихардом. Не помня себя, я полезла в кроватку, где спала Тая. Хорошо, что мама проснулась и вовремя схватила меня за руку. Я очнулась, и меня накрыл ужас от того, что могло случиться. Иногда я думаю: может быть, это подсознание толкало меня туда, в кроватку? Будто я сама хотела снова стать маленькой, любимой, спать рядом с мамой и не бояться темноты?

В другой раз ночью я взяла у мамы кошелёк и стала бросать деньги в печь. Хорошо, что огонь ещё не разгорелся. Меня поймали, и я снова в испуге проснулась.

Вначале с Рихардом жить было довольно спокойно. Он работал на тракторе в колхозе, вечерами сидел у телевизора и почти не вмешивался в наши детские дела. Мы даже привыкли к его молчаливому присутствию. Иногда он даже готовил нам завтраки. Но постепенно всё менялось: он всё чаще приходил домой пьяный. За любую провинность нас ждал ремень, а крики становились привычной музыкой вечеров. Мама за нас не заступалась — она сама часто ему на нас жаловалась, отчего он злился ещё сильнее…

Мы, дети, жили в постоянном напряжении. Днём могли смеяться и играть, но вечером всё менялось. Стоило послышаться шагам за дверью, и воздух густел и наполнялся нашим страхом. Мы становились тише, старались не мешаться под ногами, хотелось просто раствориться. Даже радоваться мы стали украдкой: смех прятался, чтобы его не услышали.

И всё же у меня было место, где я чувствовала себя счастливой, — школа. Особенно я полюбила чтение. Помню, как впервые зашла в библиотеку и ахнула: сколько там было книг! Они стояли рядами, будто деревья в волшебном лесу, и каждая обложка была дверью в другой мир. Я ещё не знала всех букв, но всё равно взяла книгу про медвежонка. Старательно читала, пропуская непонятные буквы или додумывая их сама. История всё равно складывалась, и это было настоящее чудо. Очень скоро чтение стало моим любимым занятием. Я обожала сказки: они дарили мне то, чего так не хватало в реальной жизни, — чудеса, справедливость, счастливый конец. Я читала их до пятнадцати лет, читала упрямо и с восторгом, уходя всё дальше и дальше в мир, полный тепла, любви и волшебства. Наверное, это был мой способ спрятаться от тяжёлой действительности и хотя бы на несколько минут почувствовать себя в безопасности.

Часть II

Глава 4

Дома становилось всё тяжелее. С каждым днём нарастало напряжение, как будто тучи сгущаются перед грозой. Отчим Рихард всё чаще возвращался пьяный. Его шаги у двери мы узнавали сразу, и в тот момент сердце замирало, потому что мы никогда не знали, что нас ждёт дальше.

Однажды сильно заплакал младший брат. Мы никак не могли его успокоить. Рихард рассвирепел, схватил его за руку и со всей силы швырнул на кровать. Брату было всего года три. Его рука была сломана, и он долго ходил в гипсе. Мне было его очень жаль, но сделать я ничего не могла. Я только просила его играть тихо и не шуметь, чтобы не злить отчима.

Как-то после школы я шла домой. И вдруг навстречу мне выскочил Андрис, мой младший брат. Он бежал так, будто спасался, и, прижавшись ко мне, тихо пожаловался, что его обижают старшие братья. В тот миг я почувствовала, как сильно он нуждается во мне. Маленький, растерянный, он искал защиты там, где сам её никогда не получал. Я обняла его и пошла вместе с ним выяснять, что случилось. За этой сценой наблюдала соседка. Позже она пересказала всё маме, которая не сказала ни одного доброго слова в мой адрес. Видно было только, что ей приятно услышать похвалу соседки, как будто это относилось к ней самой. Но для меня в её молчании было больше равнодушия, чем поддержки.

А затем начались мои самые страшные времена. Мне было семь лет. Старший брат Владимир подрос, и мама почему-то любила его больше всех. Она этого даже не скрывала. У него было больше привилегий, чем у кого-либо из нас. Он мог многое себе позволить, а нам оставалось только подчиняться. Владимир был довольно властным, часто обижал нас, раздавал подзатыльники и тычки. Всё, что поручала мама ему, он перекладывал на нас. В её отсутствие мы выполняли за него всю работу, а он только приказывал.

Как-то вечером я легла спать, стараясь уснуть как можно быстрее. В темноте было тихо, только слышалось дыхание братьев. И вдруг я почувствовала, что на меня кто-то навалился. Это был старший брат. В его руке блеснул нож. Он поднёс его к моему горлу и тихо сказал, чтобы я не шевелилась и не издавала ни звука. Я застыла, как камень. В голове не было ни одной мысли, только звон в ушах и чувство, что сердце сейчас выскочит наружу. Я не понимала, что происходит. До этого я никогда даже не слышала ни о чём подобном и не знала, что такое может быть. Я от ужаса даже не могла пошевелить пальцем. Внутри всё сжалось в один комок — ужасный страх, отвращение и полная беспомощность…

…Когда всё закончилось, я лежала неподвижно, будто пустая. Боли я не чувствовала. Были только ужасный страх, отвращение и отчаяние. Хотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю, лишь бы такого не произошло. Он наклонился и прошипел, что если я хоть слово скажу маме или кому-то ещё, то он расправится со мной ножом. Его слова резанули меня так, что ещё долго я слышала их в голове, словно он продолжал шептать снова и снова.

У нас во дворе стояла палатка, и иногда днём мы там играли и спали. Казалось, это место должно быть весёлым, нашим укрытием, но однажды всё превратилось в очередной кошмар. Брат затащил меня туда среди бела дня. Внутри было душно и темно, ткань палатки колыхалась от ветра. Я снова оцепенела, понимая, что ничего не могу сделать. И вдруг в проём заглянул Игнат. Его голос прозвучал с какой-то насмешкой и даже весело, будто ему было любопытно: «А я всё видел», — сказал он вслух. На секунду я почувствовала облегчение, но тут же меня накрыл жуткий стыд, как будто я сделала что-то нехорошее. Но в следующее мгновение Владимир сорвался. Он ударил брата ногой так сильно, что тот упал и скрутился от боли, не в силах дышать. Игнат больше никогда не заговаривал о случившемся.

…После того ночи стали для меня настоящим кошмаром.

Я как можно дольше задерживалась на кухне, находила любые дела — перебирала что-то, мыла посуду, крутилась возле печи, лишь бы не ложиться спать. Внутри жила надежда, что, если я затяну время, он уснёт раньше меня.

В то время мама решила поменять нам комнаты. Дети стали спать в отдельной, а мама с Рихардом перебрались в проходную. Чтобы хоть как-то выделить себе личное место, они поставили шкаф поперёк комнаты, и за ним получился маленький уголок с кроватью. Для них это стало отдельной комнатой, для нас — просто ещё одной перегородкой, за которой слышались каждое слово и каждый вздох.

Мы, дети, ютились в другой комнате. Там было тесно, кровати стояли почти впритык, и иногда казалось, что воздуха не хватает. Но именно у мамы с Рихардом в проходной чувствовалась какая-то особая закрытость. Туда мы почти не заходили, и всё это создавало ощущение, что внутри дома появились стены, которых раньше не было. Невидимые, но очень ощутимые стены.

Тянулся очередной вечер. Я ходила по кухне, цепляясь за каждое мелкое дело: мыла посуду, переставляла кружки, поправляла дрова в печи. Время шло к ночи, и внутри всё сильнее сжималось: я знала, что скоро придётся идти спать. Но именно этого мне хотелось меньше всего. Когда дом стих и все по очереди разошлись по своим местам, я тихо пробралась в проходную комнату — туда, где за шкафом спала мама. Залезла за телевизор и села в темноте. Там было тесно, пахло пылью и проводами, но хоть немного спокойнее. Я сидела, стараясь не дышать громко. Моё сердце колотилось так, что казалось, его услышат через стены. Я знала — меня ждут. Не знаю, сколько я просидела за телевизором. Время тянулось бесконечно, и я уже не понимала, сколько прошло минут. Вдруг послышались шаги — из комнаты вышел Владимир. Он двинулся по комнате, оглядываясь, и я сразу поняла: он ищет меня. От страха я едва дышала. Но тут проснулась мама. Она услышала шум и спросила, почему брат не спит. Владимир ответил, что Настя пропала и её нигде нет. Тогда включили свет и стали искать меня по дому. Моё сердце колотилось так, что я думала, его услышат раньше, чем меня найдут. Убежище за телевизором быстро раскрыли. Мама с криками, чуть ли не за волосы, вытащила меня оттуда. Я не выдержала и закричала, что брат ко мне пристаёт. Но в ответ мама лишь поругала его и отправила нас в комнату. Для меня произошедшее стало настоящим ударом. Мне казалось, что вот он — момент, когда она могла встать на мою сторону, защитить меня, хотя бы выслушать. Но ничего не произошло. Она просто отмахнулась, словно речь шла о пустяке. А для меня самым тяжёлым оказалось снова быть рядом с братом, зная, что мама всё слышала и всё равно отправила меня туда. В ту ночь я остро почувствовала, что я совершенно одна и помощи ждать неоткуда.

На следующий день мама позвала меня на разговор. Её голос был холодным, а взгляд жёстким. Она не обняла меня, не спросила, как я себя чувствую. Только один вопрос: была ли у меня кровь после посягательства брата. Я растерялась и ответила, что нет. Мама кивнула и спокойно отпустила меня, будто разговор был окончен. Я стояла в ступоре. Какая кровь? Откуда она должна быть? Я была ребёнком и не понимала смысла её вопроса. Но внутри всё перевернулось. Вместо облегчения я почувствовала себя гадкой и грязной, словно именно я сделала что-то ужасное. И самое страшное — единственный человек, от которого я ждала защиты, любви и безопасности, моя мама, не стал для меня опорой. Она отвернулась. И я осталась один на один со своим стыдом и страхом, справляясь с ранами сама.

…Как-то утром нас разбудил страшный шум. С улицы доносились крик, глухие удары, будто кто-то бился о землю. Мы, перепуганные, повскакали с кроватей и выбежали во двор. Мы увидели жуткую картину: по снегу катался товарищ Владимира. Он корчился, стонал, а на его лице и руках кожа висела лоскутами. Я не могла понять, что с ним, только чувствовала: это что-то страшное и непоправимое. Чуть дальше, всего в сотне метров от нас, пылал колхозный сарай. Его забили тюками сухого сена, и теперь всё это превращалось в сплошное пламя. Огонь был таким ярким, что снег вокруг казался розовым, а воздух дрожал от жара. А ведь этот сарай был нам почти вторым домом. В стене имелась узкая лазейка, и мы часто пробирались туда тайком: карабкались по тюкам, строили себе ходы и тоннели, представляли, что мы в траншеях. Там жила наша детская фантазия, а теперь он сгорал на глазах, и вместе с ним — всё наше тайное «королевство». Обгоревший товарищ брата, корчась, вдруг сорвался с земли и бросился к нам в дом. Мы отшатнулись, не понимая, что делать. В кухне горела печь: мама всегда вставала в шесть утра, чтобы затопить её и готовить завтрак. Он заметил огонь, распахнул дверцу и попытался сунуть туда руки. Его удержали, не дали этого сделать. Тогда он рухнул на пол и стал кататься, крича до дрожи в крови. Кожа на лице и руках действительно висела лоскутами. Вид был настолько страшным, что у нас перехватывало дыхание.

Мы стояли, не в силах ни закричать, ни убежать, и ужас всё сильнее охватывал нас. Вскоре приехали скорая и пожарные — соседка успела их вызвать, как только всё это увидела. Врачи быстро обрызгали товарища брата какой-то пеной, уложили на носилки и увезли. И только потом стало известно: он был не один. В сарае оказался ещё один мальчишка. Но ему не удалось выбраться. Он сгорел заживо. Оба были почти ровесники моего брата — им было лет по пятнадцать.

На похороны собрались не только родственники и соседи, но и вся школа. Учителя, ребята из классов — все пришли проститься. Тело вынесли, накрытое марлей, — от него мало что осталось. Мы стояли, не веря, что это тот самый сарай, где мы играли, и те самые ребята, с которыми ещё вчера смеялись.

…После похорон начались настоящие гонения на нашу семью. Мать погибшего мальчишки решила, что во всём виноваты мы, а точнее, мой брат Владимир. Хотя он в ту ночь ночевал дома и клялся, что даже не знал о том, что товарищи забрались в сарай переночевать, его оправдания никто не хотел слышать. Сначала подобное отношение чувствовалось в школе: косые взгляды учителей, перешёптывания за спиной, тяжёлое молчание, которое тянулось, как густой дым. Я не понимала, что происходит, но отчётливо ощущала: на нас смотрят иначе. Брата, маму и отчима долго таскали в милицию. Их вызывали снова и снова, задавали одни и те же вопросы. Я слышала их разговоры по вечерам, видела усталость в их глазах, и каждый раз сердце замирало: вдруг найдут виноватым Владимира? В конце концов дело закрыли за отсутствием улик, но легче нам не стало. Особенно тяжело было пересекаться с матерью погибшего. Она жила недалеко от школы, и нам приходилось встречаться на улице. Стоило пройти мимо, и она смотрела косо, будто пронзала насквозь, и что-то шептала себе под нос. Для меня это было хуже любых слов. Я шла, опустив глаза в землю, и чувствовала одновременно страх и стыд. Хотя знала, что мой брат здесь ни при чём, внутри будто поселилось чувство вины. Оно сопровождало меня ещё долгое время. И правда, чувство стыда и вины было привито нам, детям, с самого раннего детства. Мама часто ругала нас: «Никчёмные, бесполезные, ни в чём не помогаете». Как бы мы ни старались, всё равно выходило плохо. И хуже всего было даже не это, а её постоянное напоминание: «А что люди подумают?»

Собственных желаний как будто и не существовало — главное было соответствовать чужому мнению. Когда маму вызывали в школу и учительница жаловалась, что я чего-то не сделала или сделала не так, мама никогда не разбиралась. Она сразу поддакивала: «Да-да, она и дома ничего не делает, с ней только одни хлопоты». Слова эти всякий раз резали, как ножом по сердцу. Ведь я старалась. Очень старалась быть хорошей. Но почему-то в чужих глазах я всегда оставалась плохой. Во мне поселилось постоянное ощущение страха и ненужности, смешанное с виной. Внутри при этом бушевали злоба и ужасное чувство несправедливости: ведь я знала, что не заслужила подобных слов. Но даже в подобных условиях я старалась улыбаться, находить поводы для радости, держать в себе хоть каплю света.

…Я особенно любила весну. После школы нужно было пройти три километра от электрички до дома, и дорога эта была моей маленькой отдушиной. Особенно я любила ручеёк. Через него перекинули толстые брёвна, и я балансировала на них, словно канатоходец. Иногда наклонялась, черпала ладонью ледяную воду и сразу пила. Она была удивительно вкусной и живой.

Ручей журчал так звонко, что и голос его казался живым. По берегам ковром стлалась мать-и-мачеха — яркая, весенняя, и мне нравилось просто смотреть, как она покрывает землю. А рядом росли жёлтые колокольчики — совсем другие цветы. Я срывала их, вытаскивала стебельки и обсасывала сладковатый сок. Простая, совсем простая радость, но именно в ней было то самое ощущение счастья, которого мне так не хватало.

Иногда по дороге я встречала почтальонку Эрику. Полная и добродушная, она ехала в двухколёсной телеге, запряжённой лошадью. У телеги был сзади деревянный выступ, который мы обожали. Если Эрика замечала нас, то всегда останавливалась и предлагала подвезти. Мы с радостью усаживались на этот выступ, и телега, подпрыгивая на кочках, весело подбрасывала нас вверх-вниз. От лошади тянуло густым тёплым запахом сена, кожи и чего-то по-настоящему живого. Он был странно приятным, словно говорил: «Вот она, настоящая жизнь, настоящая сила». Лошадиная спина блестела от пота, грива развевалась, и казалось, что даже дорога под копытами звучит по-другому — гулко, ритмично, будто музыка пути. Мы смеялись, держались за края, и в этих скачках было ощущение праздника. Я помню, как ветер бил в лицо, скрипела телега и рядом звучал бодрый голос Эрики. Те мгновения до сих пор остаются для меня одними из самых тёплых воспоминаний — простых, но таких живых, с запахом лошади, дороги и весны.

Но радость часто соседствовала с болью. Через какое-то время в школу вернулся обгоревший товарищ брата. Он был старше меня, и я видела его лишь на переменах. Зрелище было тяжёлым: лицо всё в ожоговых рубцах, одна рука почти не работала, пальцы срослись между собой. Каждый раз, когда он попадался на глаза, меня будто переносило в тот страшный день. Я снова видела, как он корчится на полу, катаясь от боли, а с него свисает кожа.

…Был субботний летний день. Солнце грело мягко и щедро, трава у крыльца пахла свежестью, и даже воздух казался густым от жары. Я сидела перед домом и подставляла лицо солнцу, стараясь хоть немного раствориться в этом спокойствии. В то лето моему брату Владимиру исполнилось шестнадцать. Он окончил школу. Для мамы он был красивым взрослым сыном, самым дорогим и важным. Она гордилась им и всегда подчёркивала своё отношение. Каникулы только начались. Я всё ещё грелась на солнышке, когда во дворе появился одноклассник Владимира. Он предложил брату поехать на море, искупаться. Для Владимира поездка была как праздник — море тогда казалось чем-то особенным, почти волшебным. Хоть оно находилось и не очень далеко от нас, мы там бывали редко, и потому сама мысль о купании воспринималась как событие.

Владимир загорелся и сразу побежал к маме. Обычно она ему всё позволяла, но в тот раз неожиданно строго сказала: «Нет». Брат не сдавался, продолжал упрашивать, то мягко, то настойчиво. Я молча стояла в дверях и наблюдала за ними, словно за сценой со стороны: её суровое лицо, его умоляющий голос. Мама упиралась, но чем дольше длился их разговор, тем больше таяла её строгость. И вот, наконец, после долгих уговоров она махнула рукой и отпустила. Владимир выбежал во двор счастливый, а я всё ещё стояла в дверях и смотрела ему вслед.

Наступил вечер. Воздух уже не пах жарой, в нём чувствовалась прохлада, и двор медленно темнел. Я возилась у калитки, когда увидела знакомую фигуру. К дому приближался одноклассник моего брата. Я замерла: ведь они ушли вместе, почему он вернулся один?

— Брата ещё нет дома, — сказала я скорее себе, чем ему.

Он остановился, не поднимая глаз. И тихо, почти неслышно, спросил:

— Где мама?

В груди у меня что-то ёкнуло, как от внезапного сквозняка. Я ещё не понимала, что именно происходит, но почувствовала неладное. Через несколько минут дом словно взорвался изнутри. Мама выбежала из комнаты, крича — стены дрожали. Голос звучал чужим: диким, рвущим сердце. Впервые я видела её в подобном состоянии. Она падала на колени, хваталась за стены, снова падала. Мы поднимали её, уводили в комнату, укладывали в кровать, а она вновь вставала и металась, как будто не хотела поверить в услышанное. Оказалось, Владимир утонул.

С того вечера мама почти не выходила к нам. Долго жила в своей тишине и боли. Иногда дверь её комнаты приоткрывалась, и она появлялась в коридоре, но сил хватало ненадолго, и она снова оседала на пол. Мы с братьями и сестрой пытались помочь, как умели, но всё выглядело так, будто все для неё в тот момент перестали существовать.

Мы остались без внимания, словно нас вычеркнули из списка. Мама жила только своей болью, а мы существовали сами по себе. Маленькие тянулись ко мне, и я должна была быть для них «старшей», хотя сама ещё была ребёнком. Мы старались держаться друг за друга, но чувство брошенности тогда стало нашим постоянным спутником.

И всё же в то время я была счастлива как никогда. Стыдно было даже признаться самой себе: внутри меня жила тихая радость. Я представляла спокойную жизнь, в которой можно лечь спать и знать, что ночью меня никто не потревожит. Как будто вместе с братом ушли и мои детские страхи.

…А потом были похороны. Почти вся школа пришла проститься с моим братом — учителя, ребята из классов, всё знакомые лица. Люди стояли рядами, и я тоже оказалась в первых рядах, рядом с семьёй. Всё происходило как будто в тумане: много глаз, много голосов, но это будто не имело ко мне отношения.

Перед тем как закрыть крышку гроба, мама повернулась ко мне и сказала, что я должна подойти и проститься: поцеловать брата в лоб.

Я шла к нему медленно, будто через вязкую болотную воду. Внутри всё сопротивлялось, но слова мамы были непререкаемы. Я наклонилась, коснулась губами его лба, и в тот же миг тело моё вздрогнуло. Лоб был твёрдый, как камень, и ледяной, будто чужой предмет. То ощущение осталось со мной навсегда. Я пыталась стереть его из памяти, вычеркнуть, забыть. Но сколько бы лет ни прошло, иногда вдруг, ниоткуда, возвращается тот холод на губах.

Теперь ночи стали для меня настоящим испытанием. Именно в темноте перед глазами вставала страшная картина, как меня кладут в гроб и зарывают в землю. Я лежала на кровати и боялась даже моргнуть. Стоило сомкнуть веки, и воображение сразу возвращало к тому дню: верёвки, падающие комья земли, тьма. Похороны я уже видела раньше, но тогда всё было чужим и далёким: я стояла в стороне и не должна была прощаться лично. В этот раз всё оказалось иначе. Здесь было близко, слишком близко. Мне пришлось подойти, прикоснуться, проститься, и потому картина врезалась в память так глубоко, что от неё некуда было деться. По ночам я спасалась, глядя на нашу самодельную синюю лампочку. Она мерцала на стене, как будто охраняла меня от того мрака. Но стоило закрыть глаза, как я тут же представляла: сейчас меня унесут и закопают. Страх был такой сильный, что сон стал похож на врага.

Глава 5

Прошло какое-то время после похорон брата. Мама постепенно приходила в себя: стала снова браться за домашние дела, наводить порядок, готовить, будто хотела вернуть жизнь в прежнее русло. Мне тогда казалось: вот-вот всё наладится, всё пойдёт своим чередом. Но как же я ошибалась…

В один из дней мама была на работе, а младшие — брат и сестра — находились в детском саду. Они были единственными из нас, кто туда ходил, ведь мама в то время работала там воспитательницей. Я же в своё время могла только мечтать об этом.

Мне всегда представлялось, что в садике дети счастливы: о них заботятся, они спокойно играют и смеются на ухоженной площадке, где качели звенят, а песочницы всегда полны ярких игрушек. Иногда, когда я ездила с мамой в город и случайно проходила мимо какого-нибудь детского сада, я останавливалась у забора и долго смотрела на этих беззаботных малышей. Казалось, туда ходят только какие-то особенные дети, избранные, и я среди них быть не могла.

Я была дома, когда вдруг отчим приехал на обед. Через какое-то время он прилёг отдохнуть и позвал меня к себе. Я, ещё не понимая, зачем он меня зовёт, зашла в комнату. Он усадил меня рядом и начал говорить, что беспокоится обо мне и о моём здоровье. Будто бы брат Владимир «испортил» меня, и теперь ему нужно проверить, все ли со мной в порядке. Для этого, сказал он, я должна раздеться и лечь к нему в кровать. Я оцепенела от ужаса, ничего не понимала, но перечить было ещё страшнее. Когда он навалился на меня, то прошептал: «Если станет больно, дай знать». Но самая страшная боль жгла не тело, а душу. С того дня новая ненависть и отвращение поселились во мне. Я спасалась только бегством: убегала куда-то подальше, на улицу, где могла тихо поплакать и подумать о своей никчёмной жизни. Конечно же, он велел никому ничего не рассказывать. Но и просить меня об этом не нужно было: кому, ну кому я могла довериться?!

Так вернулся мой кошмар. Подобные «проверки» повторялись каждый раз, когда дома не было мамы. Мне всё чаще хотелось умереть, только бы не чувствовать той боли, которая выжигала меня изнутри. Дни тянулись один за другим, и каждый новый приход отчима домой превращался для меня в ожидание беды. Я жила как будто в двух реальностях: одна — на виду, где я мыла посуду, убиралась, старалась быть «хорошей девочкой», и другая — скрытая, тёмная, полная страха и отвращения. Я словно разучилась радоваться. Даже те мелочи, что раньше с