ЦИКЛ «ДЕМОНОЛОГИЯ САНГОМАРА»

I
НАСЛЕДИЕ ВАМПИРОВ

II
ХОЗЯЕВА СЕВЕРА

III
УДАВ И ГАДЮКА

IV
ИСКРА ВОЙНЫ

V
ЧАСТЬ ИХ БОЛИ

VI
ДРАКОНИЙ ВЕК

Демонология Сангомара

ЕВГЕНИЯ ШТОЛЬЦ

Москва
МИФ
2025

ИНФОРМАЦИЯ
ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

Штольц, Евгения

Демонология Сангомара. Драконий век / Евгения Штольц. — Москва : МИФ, 2025. — (Демонология Сангомара).

ISBN 978-5-00250-165-6

Пока джинны борются друг с другом за право зваться Богом, а ожившие демоны из легенд уничтожают все на своем пути, бессмертные вампиры собираются на большой праздник Сирриар. На нем Филипп, потерявший Уильяма и Йеву, передаст дар дальше. Однако у богатого и сильного Юга свои планы на бессмертный клан. Настало время узнать, чем завершится история не только полюбившихся героев, но и всего мира.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

 

 

 

И даже проклятая смерть не так страшна, как вечное душевное одиночество.

Глава 1

ПРАЗДНИК СИРРИАР

Спустя тридцать лет,

Брасо-Дэнто, 2197 год

 

Пока за окнами шумел дождь, знаменуя начало осени, старому Филиппу снилось, как, пенясь и бурля, шумела река, перекатываясь по камням. В реке кто-то был. Порой на поверхности показывалась чья-то голова: то черноволосая, то рыжая. Вскидывались к небу руки. Долетал хриплый крик о помощи, но река затыкала тонущего водой, будто кляпом, и увлекала дальше по течению. И Филипп все бежал, но не мог догнать. А потом показался берег реки и утопленник, повернутый так, что нельзя разобрать, как он выглядит. Филипп приблизился, но не успел помочь: сердце утопленника не билось.

Он так и не нашел сил всмотреться в мертвое лицо, и неожиданно сон сменился другим. Этот сон был уже не такой четкий, но такой же тяжелый. Вполоборота стояла Йева, едва поглядывая из-за плеча, и у ее ног скакали чертята и вурдалаки. Большие глаза зеленели мрачным ельником, и под ними протянулись глубокие тени. Действительно, вокруг раскинули лапы ели, запахло сырой землей и хвоей; и Филипп шагнул к дочери, однако застыл подле нее, переминаясь с ноги на ногу. Вот она подняла на него взгляд из-под пушистых ресниц. Ее губы что-то шепнули, изогнувшись в печальной улыбке. Филиппа неожиданно накрыла острая боль, он вскрикнул и проснулся. Йева… Она умерла… Ее дар только что перетек в кого-то другого. С трудом дышащий старик поначалу подорвался для защиты дочери, но тут же сообразил, что произошло, и без сил присел обратно. Он оперся о колени и свесил голову, отчего седые длинные волосы укрыли его осунувшееся лицо.

Покои были прибраны так, точно в них никто не жил. Пустые сундуки стояли с откинутыми крышками. Гардины плотно сдвинули и разровняли. На столе лежал футляр с завещанием, а также гербовый перстень — то немногое, что пока еще принадлежит нынешнему графу. В остальном покои уже подготовили, чтобы принять наследника графа. Месяц назад, по окончании жатвы, прибывшие из Молчаливого замка вампиры сделали опись имущества, казны и прибрали все важные документы к рукам. Близился тот день, когда Филипп фон де Тастемара станет простым именем в перечне бывших старейшин. И никем более. Ему предстоит исчезнуть отовсюду. Он уже чувствовал себя бесплотным гримом, которого все видят, но никто не обращает на него внимания, гримом, который растворится с рассветом, вот-вот готовящимся наступить и пролить скудный свет на замок Брасо-Дэнто.

Так Филипп и просидел на постели, пока в дверь не постучали. Это был старый Базил. Проплакавший всю ночь управитель пробормотал, что отряд сопровождения уже собирается, но пришел он по другому поводу: из Офуртгоса прибыл гонец от графини Йевы фон де Артерус. Граф прикрыл дверь и присел в ближайшее кресло, где распечатал принесенную тубу и достал несколько бумаг. Одна из бумаг была завещанием, вторая — письмом, предназначавшимся ему, а третья — письмом Горрону де Донталю.

Отец, помнится, Вы порой рассказывали мне, будто жизнь напоминает солнце, восходящее над горизонтом и стремящееся к закату.

Я часто думала над Вашими словами и задавалась вопросом: если предположить, что бытие бессмертных — это невероятно длинный день, то что же есть светило, способное так долго пребывать в небе? Что удерживает его? А что заставляет зайти за горизонт? Благодаря Вам у меня появилась возможность узнать все лично. То, о чем ранее приходилось лишь догадываться, ныне предстало передо мной. После моего прибытия в замок Офуртгоса я пыталась найти в себе великое мужество, коим наделены Вы, искала умение править землями, быть тверже Вороньего камня, чтобы отплатить за Вашу любовь ко мне и не очернить Ваше имя. Вместе с тем я понимала, что ничем из этого не обладаю… Ничего я не могла дать Вам взамен… Совершенно. За что же Вы любили меня, отец? Отчего глядели так тепло, если я не приходилась Вам ни сыном, ни управителем, ни воином?

Все эти вопросы, и о солнце, и о Вас, занимали всю меня. А потом мне выпала возможность понять, на чем же зиждилась Ваша любовь, почему вопреки всему Вы относились ко мне чутко, ласково и трепетно. Пока сам не полюбишь кого-то, эта простая истина будет оставаться непонятой. Любовь… Что же она такое? Долг ли это? Или свобода? Когда я обнаружила в старой корзине дитя, то и помыслить не могла, что получу ответы на все свои вопросы, а весь мой серый, бессмысленный мир сузится до небольшого, но яркого просвета, что доселе рассеянный свет теперь будет литься исключительно на это дитя, чья улыбка делает его лишь ярче. Мне кажется, теперь я понимаю, что́ есть любовь и почему она одновременно и долг и свобода.

Знаю, Вы получите это письмо перед отъездом в Йефасу. Я сделала это намеренно. Вам должно быть понятно почему. Мой долг любви двояк. Прежде всего я Ваша дочь, обязанная Вам жизнью и всем, чем Вы меня наделили. Но вместе с тем теперь я также и мать. Пусть Ройс мне и неродной по крови, но, молю, вспомните, как Вы подобрали в Далмоне двух совершенно непохожих на Вас своими рыжими волосами детей и воспитали как своих! Прошу Вас понять, почему я поступила именно так, а не продолжила быть тем солнцем, что повисло бы безжизненным камнем под небесным сводом, не давая ни тепла, ни света! И прошу Вас поддержать Ройса при передаче им моего завещания в Йефасу, когда будете приводить в исполнение собственное. Передайте также письмо, которое подписано Горрону де Донталю, лично ему в руки. Для нас близится закат, отец, и уже другие солнца продолжат наши деяния.

Прощайте…

Старые глаза графа продолжали пробегать строку за строкой, не видя, пока тоскливо не дрогнули. За окнами грянул гром. Ненадолго отложив письмо, Филипп поднялся из кресла и принялся обходить свой замок в ночной тишине. Никто ему не встретился, кроме одного полусонного слуги. До рассвета вернувшись в свои покои, старый граф прилег в постель и не был ничем занят, кроме того, что бродил уже не по замковым коридорам, а по коридорам собственной памяти. «Все годы этого заморыша Ройса не брали ни болезни, ни дикие звери, ни какие-либо другие обстоятельства. Больше четырех десятков лет удача шла по пятам, чтобы в один день подарить ему бессмертие. Не потребовалось никаких заслуг, никакой военной доблести, выдержки, благородства, коими был наделен Уильям. Только любовь матери…» — думал он с раздражением и чувством горькой утраты. Приподнявшись с постели, Филипп пересел в кресло и вновь взялся за письмо Йевы. Ее последнее письмо. Рука ее больше уже ничего не сможет написать. Так он и просидел до самого рассвета, утонувшего в густом шумном дожде. С первыми лучами солнца он отправится в путь на праздник Сирриар, чтобы, как и дочь, передать свой дар дальше. Кому? Он не знал. Это за него решили другие.

* * *

Где-то вдали, разрывая серую завесу, пропел рог. Убрав ладонь ото лба, граф поднялся, повесил на плечо суму, куда положил все необходимые бумаги, а также ключи от всех дверей и кованых сундуков. Ненадолго, чувствуя потребность, он подошел к окну в железной оплетке. Перед ним был Брасо-Дэнто, едва подрагивающий под дождем редкими огнями. Все в этом городе казалось одновременно и родным, и чужим. Точно Филипп больше не хотел его видеть. Хотя не его ли трудами отстроилась добрая половина города? Да, Брасо-Дэнто был небольшим, места для расширения у него почти не было, но все здесь прошло через заботливые руки старого графа Тастемара. Именно он перенес стены далеко вперед, переделал рынок, выложил булыжниками всю мостовую, которая в давние времена знавала лишь грязь. Всякая улица была занесена в план, всякий дом обязан был быть чистым, ухоженным, а общественные здания говорили на сто голосов, вечно шумели — там вершилась жизнь города. Расположенные у западного подножия горы кобыльи конюшни на протяжении веков славились своими жеребятами. Как же поступит со всем этим новый хозяин, задумался Филипп. Сколь крепка окажется его рука, сколь выверена? Как воспримут все жители? Что-то ненадолго взбунтовалось внутри, но тут же умолкло, будучи придавленным тяжелой, изнуренной душой.

Проходя мимо запертых комнат, ныне пустых, старый граф на миг застыл. За окном продолжал стегать струями, точно плетками, дождь. Его жена Адерина. Их сын Теодд. Внуки Федерик и Теодор. Леонард. Йева. И Уильям. Филипп пережил их всех. Из-под одной двери пробивался слабый свет — видимо, раскрылась ставня. Графу вдруг захотелось зайти внутрь, и рука коснулась сумы, где лежали ключи. Однако он не решился. Конечно, присланные из Йефасы вампиры пообещали, что комнаты трогать не станут, якобы из почтения к бывшему хозяину замка. Но сказано это было таким тоном, что не оставалось сомнений: стоит хозяину замка смениться, как эти комнаты откроют в числе первых, чтобы продемонстрировать силу новой власти. Присланные вампиры, слуги Летэ фон де Форанцисса, уже уехали, но их присутствие все равно чувствовалось повсюду.

Спустившись, Филипп застал внизу прислугу: молчаливую, глядящую исподлобья. Перед дверями стоял и вытирал рукавом слезы Базил Натифуллус, то и дело утыкаясь в него, чтобы сокрыть свою слабость.

— Все подготовлено… милорд… — произнес он со всхлипом. — Отряд поджидает вас во дворе. Гонец послан вперед, чтобы повсюду вас обеспечили достойным ночлегом. К приезду нового… — управитель не выдержал и издал стон. — Для нового графа тоже все подготовили.

— Все уже предупреждены? — спросил граф.

— Да. И налоговый дом, и охранный.

— А наместники?

— Я лично отослал им письма.

Прислуга вокруг молчала и глядела в пол.

— Спасибо тебе, Него, за службу, — напоследок сказал граф. — И прощай…

По ошибке названное имя деда Базила Натифуллуса заставило постаревшего внука вспомнить, как провожали графа Тастемара в прошлый раз, в 2120 году, и сравнить, как провожают в этот. Граф обернулся на безразличную прислугу, которая стояла с тупым и равнодушным выражением лица. Большинство либо позабыли, что их господин — легендарный воин, либо родились позже. Еще раз оглядев всех присутствующих, а потом и верного Базила, заставшего падение рода Тастемара, во что никогда бы не поверил его дед, Филипп направился к выходу, где его поджидал капитан гвардии, увы, уже не из рода Мальгербов. Увидев, как графская рука лежит на суме, Базил перестал прятать слезы и расплакался еще горше. Он понимал, что в суме не одно, а два завещания и одно принадлежало Йеве, которую он до сих пор любил.

* * *

Спустя три недели

 

С наступлением темноты в Молчаливом замке зажглось множество огней. Праздник Сирриар — полторы тысячи лет клану — начался. До прежнего блеска были отполированы светильники, обернутые красной тканью, и теперь переливались в свете друг друга. Богатые гобелены обтягивали стены залов и коридоров; скамьи, еще пахнущие деревом, обрамляли алые ковровые дорожки. Всё вычистили — и Молчаливый замок снова напоминал человеческое жилище. Даже самые старые тени, заставшие еще Кровавую войну, прогнали прочь, чтобы не портили праздничный настрой.

По галереям шествовали вампиры. Звенел женский смех. Ему вторил мужской, наигранно живой и неестественный. Шелестели тяжелые парчовые одеяния красных, ярко-алых, багровых, приглушенно коричневых или черных цветов. Был и модный нынче шелковый пурпур, облегающий бледные тела. Мерцали драгоценные камни и золото. Приодели даже тех диких старейшин, кто обычно не носил ничего наряднее простой рубахи. Все в Молчаливом замке будто пыталось продемонстрировать, что он переживает не годы упадка, а годы подъема. В глаза гостям швыряли золотую пыль, но то была пыль, приобретенная за счет займа у Глеофского банка: из-за потерянных земель и власти хозяин клана больше не мог сам платить за такие празднества. Так что все гости делали вид, что восторгаются этим показным величием, преисполнены им и рады быть его частью, отчего даже их голоса звучали наигранно: слишком высоко или слишком низко. Порой смех затихал, будто его владелец раздумывал, приемлемо ли вообще смеяться, а потом продолжался, уже надрывнее и громче.

Щурясь от слишком яркого света, Филипп шагнул в зал. Ему позволили передать дар после праздника. Еще один широкий жест от главы Летэ фон де Форанцисса. Именно потому Филипп обвел зал мрачным взглядом мертвеца, с погребением которого решили повременить. Все вокруг ему напоминало похоронные корзины, куда клали погибших аристократов, одев их в шелка, нанизав на пальцы перстни, обложив золотыми украшениями, посудой, оружием и уздечками с драгоценными каменьями. Кто знает, может, это последнее свидетельство богатства — символ как раз-таки богатой смерти?

В центре располагались длинные столы, подставленные красноватому свету подвешенных под потолок больших канделябров, зажигаемых с помощью лестницы, то и дело перетаскиваемой туда-сюда. Пахло цветущим анисом и сухой лавандой. Их уложили на блюда, окропили человеческой кровью, дабы придать запахам изысканности и ублажить вампирский нюх. На столах были графины из золота, а также украшенные драгоценными камнями кубки для господ. В зале пировало больше двухсот вампиров: перешептывающихся, смеющихся и кокетничающих. Некоторые повернули головы, заметив графа, чтобы поприветствовать. Другие не обратили на него внимания. Только Амелотта де Моренн, чье лицо обрамляли большие рубиновые серьги, смерила его тяжелым взглядом, который все же затем дрогнул. Памятуя о подруге, герцогиня горестно вздохнула, однако с ее поджатых морщинистых губ в сторону Филиппа не слетело ни единого злого слова.

Вампиры разговаривали о немногом. Их занимали в основном собственные дела, а дела у них были уже не так велики, как раньше. Оглядываясь в поисках Горрона де Донталя, который еще не появился, Филипп присел туда, куда указал церемониймейстер, — посередине стола — и прислушался.

— У меня идет все прекрасно, — хвастался один, попивая из кубка кровь.

— Юг не трогает тебя?! — удивлялся другой.

— Совсем нет! Я заключил выгодный договор с несколькими приближенными к королевскому двору, — вампир блеснул клыками. Впрочем, получилось у него слишком наигранно. Хотя некоторых ему и удалось убедить в том, что у него все замечательно.

— Может, рано или поздно мы узнаем, кому они передали дары Джазелонна и Тирготта? — шепнул граф Мелинай, слыша этот разговор из-за своего стола.

— Ты еще на что-то надеешься, Мелинай? — спросил барон Теорат Черный. — Никто не вернет нам дары. А после того, что случилось с тобой, ты бы лучше о нашей безопасности подумал. Не ровен час — придут и за нами.

Красавица Асска на другом конце стола, услышав это, торопливо вскинула руку с наполненным рубиновой кровью кубком.

— Выпьем за великий клан! — прощебетала она. — Долговечности нашему клану и моим отцу и матери!

— За клан! — поддержали все.

Теорат промолчал и понимающе переглянулся со своим другом Шауни. Они так и не испили из кубков. В это время один из гостей, который расслышал ранее сказанные слова, вдруг поднялся и, подойдя, негромко обратился к Теорату:

— Прошу простить, а что произошло с графом Мелинаем?

— Бывшим графом, — уточнил Теорат.

— Давайте не будем об этом, — натянуто улыбнулся Мелинай, уже сожалея, что задал вопрос. — На празднике принято веселиться, а не обсуждать разного рода личные неприятности, которые никого не касаются.

— Так уж и не касаются. — И барон закончил: — Раз на меня так пристально смотрит наша прекрасная Асска, то придержу эту недавнюю историю при себе. Слишком она непраздничная. А вот, кстати, и главный любитель празднеств. Наш герой и спаситель.

И Теорат обратил свой непроницаемо-темный, как у коршуна, взор к показавшемуся из-за угла пышно разодетому Горрону де Донталю. Филипп тоже увидел его, поднялся из-за стола и пошел навстречу.

— Филипп! Кого я вижу, дружище? — улыбнулся Горрон графу.

Два родственника обнялись.

— Рад видеть вас, друг мой, — Филипп был серьезен и не поддался харизматичной улыбке герцога. — Вы, как всегда, одеты по моде: пурпур с золотом. И, как всегда, ваши глаза горят огнем молодости, как у юноши, который только вступает в жизнь.

— Я предпочитаю оставаться таким всегда. Это мой выбор, который будет со мной до конца! — Горрон рассмеялся. — А ты, как всегда, одет по старинке, в зеленое сукно. Ты ждал меня раньше? Прости, наш глава попросил меня съездить в Глеофию по его делам, которые он не доверяет даже своим вампирам, так что пришлось задержаться. Но я сделал все, чтобы прибыть сюда поскорее!

Как правильно подметил граф, Горрон был одет не по-северному, а, скорее, на южный манер. Он носил узкие шаровары, а сверху пурпурно-золотой табард из дорогого сукна. Свою голову он покрыл шапероном, накрученным по типу тюрбана. Обаятельно всем раскланявшись, дескать, от его появления праздник станет интереснее и жарче, Горрон де Донталь ненадолго покинул зал вместе с Филиппом.

Они отошли недалеко от зала и устроились в алькове, чтобы иметь возможность пообщаться без лишних ушей.

— Ну что, как тебе твой преемник? — спросил в нетерпении бывший герцог, как только присел на каменную скамью ниши.

— Нас не познакомили.

— Как?! — не поверил Горрон. — Ты даже не знаешь, кому передашь дар?

— Узнаю во время обряда, — граф нахмурился. — Но вы сами в письме упоминали о военачальнике Галлении. Это же он?

— О нет… Все понятно… — И Горрон со вздохом добавил: — Ты не представляешь, сколько сил я потратил, чтобы преемником выбрали именно его! Галлений был военачальником Сциуфского княжества с 2155 по 2193 год. Только его усилиями в эти земли долгое время не мог зайти враг. Но Галления оклеветали при дворе. Сам же князь и приказал ему пойти прочь, куда глаза глядят. Ну а теперь Сциуфское княжество горит и в скором времени будет подмято под Глеофскую империю… — И он заметил поучительным тоном: — У одних добродетелей одни недруги, правда?

— И где Галлений, в зале?

— Он не в зале, а в Аутерлоте-на-Лейсре. Я веду с ним переписку. Галлений не знает, чем заняться дальше: всю жизнь воевал.

— Погодите. Разве Летэ не принял прославленного военачальника?

— Нет! А знаешь почему? — Горрон развел руками. — Потому что в Галлении наш глава прежде всего усмотрел тебя!

— И даже не дал простой приют?

— Наотрез отказался! Я оплачиваю Галлению и кров, и кровь.

— Ему что, не нужен опытный военачальник? — глухо спросил граф.

— Прости меня, друг. Правда, я пытался… — шепнул Горрон, вслушиваясь в окружение. — Но для Летэ теперь куда важнее выказывание преданности, нежели подтверждение ее делами. Он убеждает всех и самого себя, что клан наберет былую мощь, но приближает к себе тех, кто ему в этом не помощник. Следующим Тастемара станет не опытный военачальник. И даже не управитель… Нет, им станет любящий поэзию виконт…

— Не надо! — прервал его Филипп. — Не называйте имени этого задолиза! Не хочу посрамить память своих предков тем, что пойду и придушу его на пиру, как собаку! Пусть увижу его внизу, в пещерах… Я буду ослаблен… — Его колотило в бешенстве. — Насколько же надо быть кретином, чтобы… передать аванпост Севера, где нужна твердая рука… И кому? Тому, кто все разрушит! За что мы воевали вместе с предками?

— Тише, Филипп!

— И ни единого следа Уильяма. Они терпят, как попирают их, как забирают тех, кого они приняли в свой клан на законных основаниях! С другой стороны — я рад! Рад, что не застану падения!

Горрон дернул Филиппа за рукав. Но тот уже и сам понял, что их могут услышать. Он схватился за свои седые космы, остывая, потому что прямо сейчас готов был сорваться со скамьи и кинуться в пировальный зал, чтобы лишить жизни того, кто собирался стать следующим графом Тастемара. Однако его держали оковы клятвы, данной клану, и он бился внутри самого себя, как лев в клетке, ранясь о прутья.

— Какой стыд и позор для моего рода… — сокрушался Филипп. Прикрыв глаза ладонью, он запрокинул голову.

— Ну ты хотя бы увиделся со своей дочерью? — печально поинтересовался Горрон.

— Нет. Она передала дар без меня, только заранее прислала письмо, да и оно пришло с опозданием. Попросила поддержать ее «преемника». Я не поддержал его, так как не имею прав, но оговаривать не стал… — Старый граф выдохнул, придя в себя, и достал послание. — А еще она просила передать вам письмо лично в руки.

— Она была прекрасной дочерью, друг, — сказал Горрон, принимая послание. — Сочетала в себе качества, которые имеет редкая женщина: мудрость, немногословие и преданность. Просто ее преданность обернулась против нее самой, когда в ее руки попал ребенок, который нуждался в ней больше, чем ты. По крайней мере, ей так могло казаться.

Герцог Донталь решил, что прочтет ее письмо позже. Скорее всего, Йева хотела поделиться воспоминаниями о том, что было между ними все те тридцать лет, когда они жили в одной спальне. Это касалось только их двоих. Хотя Горрон и предполагал, что она поблагодарит за поддержку, за то, что не позволял ей предаваться унынию, но женские письма порой способны удивлять. А приятно удивляться он всегда любил, поэтому такой подарок положил у сердца.

Старый граф не откликнулся.

— А что с Ройсом? — спросил герцог наконец, поглаживая письмо.

— Зашел ко мне перед пиром, — отчужденно ответил Филипп.

— И теплого общения не вышло, не так ли?

— Нам пора на пир.

— Ох эта родовая упертость! — Герцог достал письмо. — Хотя бы скажи, его хромота не твоя заслуга? Слухи, что это ты сделал его калекой, ходят повсюду. Я отказываюсь в них верить, но не было времени встретиться с тобой. То я в Глеофии прошу займ на ремонт башен после погрома их велисиалами, то в Солнечном Афше торгуюсь от лица нашего главы, то унимаю бунты в Йефасе, то опять скачу в Глеофию, чтобы взять займ уже на праздник. Моим желанием помочь клану пользуются, причем непрестанно. — И он едва слышно добавил: — У меня складывается впечатление, что мне нарочно не позволяют общаться с другими старейшинами, каждый раз отсылая как можно дальше.

— Это потому, что вы слишком хороши и пользуетесь почтением у всех старейшин. На вас не повлиял даже мой поступок. А Ройса я и пальцем не тронул… — сказал Филипп, потом увидел, как Горрон поднялся со скамьи. — Куда вы? Зал в другой стороне.

— Пропаду с пира ненадолго, — вампир помахал посланием. — Но мы с тобой непременно пообщаемся! Признаться, перенос твоего обряда был моей просьбой. Я беспокоился, что не успею к тебе, — его губы растянулись в печальной улыбке. Он действительно имел в совете вес. — А ты мой любимый и единственный брат, поэтому… Ты понимаешь все сам… Я не мог не проститься с тобой и попросил Летэ одарить тебя щедростью и передать дар позже. Так что встретимся уже за столом, на празднике, который правильнее назвать похоронами клана, и повеселимся от души, как принято нынче выражаться, «с пылом Фойреса»! Попомни мои слова!

И Горрон де Донталь поспешил прочь, чтобы наедине прочесть, что же написала ему Йева. Любопытство взяло над ним верх. Впрочем, как и всегда.

Филипп поглядел ему вслед. Вскоре он опять сидел за праздничным столом, пил густую рубиновую кровь с маслянистой пленкой и изредка бросал взгляды на сидящего неподалеку от него Ройса фон де Артеруса, преемника его дочери.

* * *

Тогда по тяжелому, волочащемуся шагу Филипп уже понял, кто явился. Слуга открыл дверь. За порогом стоял очень зрелый мужчина: с вьющимися черными волосами, не успевшими обелиться, с грубым крестьянским лицом, посередине которого заметно выделялся большой нос картошкой. Перекашиваясь на один бок из-за ноги, которую давным-давно потрепал вурдалак, Ройс поклонился. В его глазах читалось боязливое уважение, смешанное еще с чем-то, пока нераспознанным.

— Сир’Ес Филипп, — пробасил Ройс. — Приветствую!

— И тебе здравствуй.

После того как еще ребенком преемник Йевы едва не погиб от руки приехавшего графа, который был не рад его появлению, они встретились впервые. Не дождавшись приглашения, Ройс захромал внутрь. Филипп продолжал глядеть в камин, где огонь тянулся языками ввысь, облизывая поленья со всех сторон и отдавая холодным покоям толику своего тепла.

Не решаясь подойти ближе, Ройс замер посередине, между креслом и дверью, и спросил после недолгой заминки:

— Вы передали завещание моей матери? — похоже, он умел говорить лишь прямо.

— Если трясешься, что я подниму вопрос о лишении тебя дара, так знай: я слишком уважаю свою дочь. Даже несмотря на ее сомнительное решение… Завещание уже у нашего главы и внесено в журналы. Ты узаконен, — отрезал Филипп.

Не сказать, что Ройс был громадным, точно скала, однако некоторая массивная угловатость в его облике чувствовалась, и он подчеркивал это меховой оторочкой костюмов, тяжелыми перстнями и таким же тяжелым, мрачным взглядом из-под бровей. Говорил он, приподнимая полную верхнюю губу, будто скалясь. Кожа его, напротив, была болезненно-бледна, покрыта оспинами, как напоминание о его бывшей человеческой натуре. Хотя, надо сказать, Ройс фон де Артерус казался больше сыном лесов и демонов, нежели людей. Слишком часто он бывал среди вурдалаков, отчего, как ни пыталась мать привить ему манеры, вырос диковатым. Уж так он был похож на Райгара Хейм Вайра и Саббаса фон де Артеруса одновременно, что сердце Филиппа сжалось. Он вспомнил поверья, что дар сам выбирает, в ком жить. Выходит, дару его дочь оказалась неугодна? Не поэтому ли ее жизнь так скоро закончилась в угоду более подходящему наследнику? Получается, как бы он ни пытался спасти дочь, она прожила ровно столько, сколько живут вампиры, и даже чуть меньше того.

Старый граф продолжал сидеть в кресле, точно в спальне никого нет. Пальцы его покоились на подлокотниках. Огонь плясал в его синих глазах, отражался от ледяных зерцал. Ройс так и зыркал, прямо, в чем-то невежественно, позволял себе разглядывать того, кто чуть не убил его несколькими десятками лет ранее, пока наконец не процедил сквозь зубы: «Спасибо». В этом единственном слове прозвучал и отзвук благодарности, и враждебности. Ему не ответили. Только на миг граф Тастемара повернул голову и посмотрел на гостя с презрением, показывая, что тому здесь не рады.

После еще одного поклона — более грубого — Ройс захромал прочь.

Того, чего боялась Йева, не случилось. Оба вампира слишком любили ее, чтобы позволять себе нелицеприятные слова в сторону друг друга. Будучи женщиной, Йева смогла в последний раз если не примирить мужчин, так хотя бы воззвать к своей любви, чтобы она стала непреодолимой стеной для обоюдной ненависти. Впрочем, Филиппу отчасти уже все было безразлично. Скоро и он последует за своей дочерью.

* * *

Пир продолжался. Во главе самого длинного стола, в кресле, похожем на трон, восседал Летэ. Он был облачен в пурпурный шелковый костюм, подпоясанный ремнем с рубинами. Такими же большими рубинами бряцал его браслет на белой пухлой руке. На Летэ фон де Форанциссе не было короны, но первое слово, приходящее на ум, стоило взглянуть на выражение лица этого мужчины, — «король». Король вампиров… В порыве ожившей царственности, являя собой ее тысячелетнее воплощение, в шелках и золоте, он пил из кубка кровь и обводил всех величественным взором. На его расчерченном морщинами оплывшем лице впервые за долгое время проявилось радушие. В этом дне он видел символ своей многовековой власти. Пик могущества. Ему так казалось.

По приказу Летэ в зал внесли еще светильники, повесили их с помощью лестниц на шесты, стоящие вокруг столов, — и стало нестерпимо ярко. Так ярко, что многих ослепило сияние короля вампиров. А ведь все враги клана были повержены. После многолетних пыток погиб в подвалах Баммон Кровожадный, до этого долго скрывавшийся, но полученный в ходе обмена. Его дар перетек в молодого барона, сидящего ближе к краю стола и постоянно пьющего за здоровье господина, чтобы убедить его в своей искренней преданности.

Ближе всего к королю вампиров сидели те, кому довелось участвовать в Кровавой войне. Это были десять старейших: Пайтрис фон де Форанцисс, Горрон де Донталь, Амелотта де Моренн, Барден Тихий, Теорат Черный вместе с Шауни де Бекком, Марко, Ольстер Орхейс, Асска фон де Форанцисс, а также Гордий Яхт. Тем, кто родился позже — еще двенадцати, — выделили места подальше. На самом же краю сидели недавно перерожденные вампиры, которые получили бессмертие после обмена пленными, когда Летэ передали десять даров.

Кровь, точно хмель, развязала языки, и все заговорили громче: о политике, в которой старались не упоминать велисиалов, о соседях, об эгусовских шелках, в которые стали одеваться многие богатые дамы Срединных земель, и о сентопийских кружевах, мода на которые почти прошла. Красавица Асска, полюбившая сияющий шелк, улыбалась красными полными губами, напоминающими бутон розы, и они то и дело набухали чувственностью, стоило ей испить свежей крови. В гневе Филипп разглядывал голосящих молодых аристократов за дальним столом — среди них находился его преемник. Ольстер Орхейс рассказывал о своей жизни на пороге Юга, прикладываясь к кубку. Его взгляд был прикован к тому же столу, где находился его пятый преемник — Седрик. То и дело Ольстер дергал себя за рыжую бороду, по которой точно плясал огонь — до того она была яркой, — и хвалился качествами наследника. Распластавшись в кресле так, что из-за стола торчал один его двухцветный шаперон, а сапоги дотягивались до ног сидящих напротив, Горрон де Донталь со скукой глядел прямо перед собой, на деревянный край стола.

Негромкая музыка разливалась по залу вместе с запахами крови. Лютнист с любовью перебирал струны, склонившись над инструментом. Пир был спокойным. Даже слишком.

— Пятого сюда привез! И наконец-то живой, здоровый! Не задохлик! — перекрикивал всех Ольстер. — Седрик при мне с малых лет, повсюду помогал. Все умеет! И с конями заниматься, и мечом махать, и цифры складывать. Преданный! Наконец-то сдохну!

— Ты решил умереть в один день с Филиппом? — поднял бровь Теорат.

— Так совпало. Но почему бы и нет? — ответил Ольстер. — Я же отдал тебе все долги, Теорат?

— Отдал. Иначе бы мы по-другому разговаривали.

— Ну вот! Устал я, понимаешь? Это ты находишь страсть в своих договорах, циферках и товаре, в изымании земель за просрочки, а мне уже ничто не по душе. Так что завтра в полночь мы спустимся с Филиппом в пещеры, откуда выйдут новые старейшины. И уже они продолжат наши деяния!

Теорат дернул плечами, показывая, что ему все равно, что произойдет с этими двумя. Но потом все-таки поинтересовался:

— Решил сдаться?

— А чего б и нет? — Дернув себя за огненную бороду, Ольстер добавил: — Ты так говоришь, Теорат, будто и тебе невмоготу.

— Не отрицаю. — Теорат прикрыл веки.

— Справишься!

— Справлюсь, никуда не денусь… — с усмешкой опять согласился Теорат.

В разговор вмешался старший родственник Ольстера — ярл Барден Тихий.

— Этот плут, — ярл ткнул пальцем в Горрона и рыкнул, — обманул самих велисиалов! Я же говорил, он хитрее и проворнее самих чертей. Швырни его в воду связанным, он оттуда с рыбиной в клыках выпрыгнет. Вот и вытащил из них клятву, чем спас нас! Он показал нам воспоминания, как у него это получилось. Так что не ной, Теорат, и продолжай торговать.

— Только ты кое о чем забыл. Их клятва включала в себя неприкосновенность земель, но не обещала, что все прочие земли вокруг не станут принадлежать им.

— И что?! — не понял седобородый ярл.

— А то. Клятва не защищает ни от захвата соседних земель, ни от распространения знаний, как передать наше бессмертие. — Теорат поморщился от объяснения такой очевидности. — К нам запускают магов, сведущих в Хор’Афе и способных провести обряд. От тех, кто знает, что в тебе целое сокровище, уже не откупиться одним кошельком. Все слышали, что случилось с Мелинаем. Почему помалкиваете? На него напали посреди ночи. И не велисиал, а просто сосед, приютивший мага и пожелавший получить бессмертие. Мелиная упустил… Но земли прибрал к рукам как компенсацию… Что мешает поступить так со всеми нами?

— Это зависит от нас! — вмешался Горрон. Он показался из-за стола и поправил сдвинувшийся шаперон.

— Не все зависит от нас, — тон Теората стал несдержанным. — Засухи, неурожаи, болезни, поражающие скот, обвалы в шахтах, пожары, эти бунты, которые стали слишком часты. Все это их проделки. Пусть и осуществлено чужими руками. Знаешь почему? Потому что выманенная клятва была неполна и не имела детально прописанных пунктов. Этим они и пользуются. Велисиалы не успокоятся, пока не уничтожат нас, перешедших им дорогу.

— Мы справимся и с этим, Теорат.

Но барон опять вскинул брови:

— Как ты будешь справляться с непогодой или наличием соседей? Как запретишь магам перебираться на Север?

Все знали, что он испытывает неудобства. Многие его вложения потерпели крах, причем непонятно от чего. То засуха, то разбойничьи набеги, то последствия бунта, когда уже сами крестьяне переломали кузницу, — все то, о чем Теорат говорил, прохудило его некогда толстый кошель, наделало в нем бесчисленных дыр, которые он едва успел латать. А ведь буквально полвека назад этот похожий на коршуна барон был одним из богатейших дельцов Летардии.

— Кстати, Горрон, как поживают лавки, в которые ты вложился? — продолжил барон.

— Давайте выпьем! Еще раз! — вновь пропела прекрасная Асска, пытаясь отвлечь всех.

Но барон лишь махнул рукой, чтобы она не мешала вести беседу. Женщин он уважал ровно настолько, сколько они стоили, если их продать, — и ни дареном больше.

Глава клана уже глядел на него теряющим великодушие взглядом, сцепив пальцы под подбородком. Но пока не одергивал, выжидая.

— Я каждую монету не считаю, — парировал с благодушной улыбкой Горрон. — Запомни! Медяками перебирают лишь торговцы, но не благодетельные мужи, глядящие далеко вперед и определяющие судьбу мира. В нашем случае надобно думать совершенно об ином, о дне не завтрашнем, а о том, что случится через пятьдесят или сто лет.

— Потому твое королевство и пало! — точно плетью, хлестнул словом Теорат.

Горрон, кажется, не сообразил, что ответить на такой выпад.

— Из-за того что ты не считаешь монеты, мы и проиграли! — снова нагрубил Теорат Черный. — Что делать вольным слугам, вассалам и всем тем, кто находится рядом, прислуживая и оплачивая наши прихоти? Стоит им выйти из замка — они пропадают. Дети их пропадают. Клятва на них не распространяется, и они получают сполна за нас, о чем здесь тоже молчат. А они, между прочим, и есть основа нашего богатства, наша монета. Как долго они будут терпеть пляски под твою дудку? Что скажешь на это? А, герой?..

Вместо ответа Горрон выскользнул из кресла, откинул плащ и подошел к Асске. Склонившись, он изящным жестом настоящего придворного щеголя подал ей руку. «Позволите, Сир’Ес?» Глаза его светились пламенем множества свечей, а на губах притаилась загадочная улыбка. Девушка взглянула на своего отца и после одобрения поднялась.

Ее повели в центр зала.

— Эй, лютнист! — воскликнул Горрон. — Что ты играешь? Пришел сюда с похорон? Давай-ка «Танцы в Медовой долине»!

Зал наполнили веселые переливчатые звуки, и, соединив поднятые ладони правых рук, Горрон и Асска принялись отплясывать. Застучали каблуки. Поначалу чванливая Асска пыталась сохранить в движениях порядочность, подобающую ее годам. Но уже спустя пару минут ее шелковые юбки взметались ввысь так, что она, хохоча, как юная девица, то и дело одергивала их, пока рука Горрона сползала все ниже, остановившись наконец на тонкой талии. Придерживая девушку, точно колючую розу, осторожно, но с намерением обладать, он кружил ее по залу. Прическа Асски растрепалась, и выскочившая прядь налипла на лоб. Но и тут герцог уловил момент, чтобы поправить прядку, вложив в свое движение столько страсти, что все вокруг, в том числе и сама Асска, живо представили, чем бы эти танцы закончились, останься эти двое наедине.

— Ты гляди, как выплясывает! — пробасил Барден.

— А что ты хочешь, он же долгие годы жил при дворце, — хмыкнул в рыжую бороду Ольстер. Не выдержав, он хлопнул по столу, отчего тот едва не переломился. — Ах, инкуб похотливый! Тут сдохнуть быстрее охота, а кое-кто пляшет, как предвкушающий брачную ночь жених на своей свадьбе! Пойду, что ли, тоже поплясать напоследок?! — И он вскочил из кресла с такой прытью, что оно с шумом опрокинулось назад.

Постукивая себя по груди Ольстер вышел в центр и принялся в ритм кулаку ударять ногой об пол. Он раскинул руки в филонеллонском грубом танце, гулко расхохотался, да так, что заходила ходуном вся башня — от подвалов, где томились узники, до шпилей.

Следом за ним повставали со своих мест вампиры из свиты, а также граф Мелинай де Джамед Мор. Он пригласил баронессу Боно. Рыжие волосы баронессы, рожденной в Филонеллоне, но покинувшей его в детстве, вспыхнули костром в ослепительно-ярком свете, и ярл Барден по-старчески одобрительно улыбнулся, оглядывая их: такого цвета уже не сыскать нигде. Ему вспомнились его родное поселение и крепкотелая мать.

Чтобы стать частью клана, хромоногий Ройс фон де Артерус также поднялся и неуклюже подал руку девушке из свиты, побоявшись приглашать женщин-старейшин.

На стенах висело восемь огромных зеркал, специально купленных у мастеров аккурат к пиршеству. В них засверкало, отражаясь, все золото. Задвигались тела, сменяясь разными цветами нарядов, точно праздничный фейерверк. Впервые за много веков в замок проникло веселье. Никогда прежде здесь столько не хохотали. Яростно забились друг об друга кубки — даже те, кто остались сидеть, все равно преисполнились весельем. И центром всего был жизнерадостный Горрон де Донталь, который плясал так, как не спляшет ни один смертный, даже скажи ему, что это последний танец в его жизни. Улыбка не сходила с его лица, пока глаза поочередно горячо ласкали то Асску, то Ядвигу Боно, когда они с Мелинаем обменялись парой. Пол дрожал от ударов ног, как от землетрясения. Украшенный изумрудами кубок упал на пол — и кровь брызнула яркой краской на зеркало, расчертив кровавый узор. Горрон вдохнул крови. Его клыки сверкнули жемчугом. По лбу катился пот, но ежеминутно он лишь распалялся, отчего его ноги уже не могли остановить пляску, даже пожелай он этого. Расхохоталась хрипло Асска, вернувшись после трех перемен партнеров к герцогу. Тот вновь положил руку на ее талию, сжал, но лишь на миг. Рука его, как у умелого обольстителя, соскользнула, дабы лишь пообещать ответную страсть. Все-таки он чувствовал на себе недружелюбный взгляд главы клана.

— Откуда в нем столько сил? — бурчал ярл Барден.

Филиппа танцы не интересовали, поэтому он лишь отпил из кубка и улыбнулся:

— Это же Горрон де Донталь… Он будто вытягивает из людей не кровь, а их жизнелюбие, присовокупляя к своему.

— Черт! Плут! Подлец! Вот кто он! — недовольно отозвался ярл. Ему такая живость казалась недостойной долгих лет. Впрочем, небольшая зависть тут тоже присутствовала.

Кажется, хозяин замка, Летэ, не обрадовался тому, как все вокруг задышало жизнью. Его стылая царственность, выраженная и в великодушно-сдержанной улыбке, и во взгляде исподлобья, и в горе драгоценностей, тянущих его к полу, померкла по сравнению с кипучей энергией Горрона. Он напоминал обрюзгшего короля, вросшего своим толстым, неповоротливым телом в трон. Горрон же казался молодым завоевателем, который поведет за собой в неизведанные земли. Он раздавал всем вокруг открытые улыбки, взывающие к амбициям, в то время как улыбка Летэ заставляла приковаться к месту.

Хотя нашлись и те, кого не пронял такой задор. Теорат Черный сидел не шевелясь. Тонкими, длинными пальцами он потирал стенки кубка, порой опускал взгляд к вздрагивающей в нем крови, и лицо его пересекала слегка неприязненная улыбка, которая становилась еще более неприязненной, когда он поднимал взгляд на бывшего герцога.

В это время Филипп и ярл Барден беседовали.

— Преемник Ольстера поедет с вами в горы? — спросил Филипп, поглядывая на танцы.

— Куда он денется, — буркнул Барден. — Пусть только посмеет ринуться к чертову Югу, достану оттуда за бороду! Осточертело уже все! Слыхал, высшие оборотни спустились с гор южнее твоих земель? Сожгли Влесбург, Ленс, близлежащие поселения, пожрали весь люд так, что никого не нашли — одни угли! Если уж мир катится в пропасть, то почему я должен терпеть это в одиночку?

— Точно ли оборотни?

— Кому еще быть? А?

Граф нахмурился:

— Далековато они забрались от своих мест. Даже слишком… Причем миновали Солраг…

— Черт их знает… В этом мире происходит что-то дурное, Филипп, — продолжал ярл. — К западному побережью, дескать, приплыл левиафан. Откуда он, раз прошлого прибили? Вся морская торговля пошла на дно вместе с кораблями. Мало ли что случится? Говорю я Ольстеру не торопиться. Четырежды пробовал, так нечего на пятый лезть, если преемники хуже дерьма горного козла.

— В какой-то раз должно повезти. Даже нашему Ольстеру.

— Сам-то хоть видел своего преемника? — рыкнул Барден. — То конское дерьмо! Я б такому не доверил даже нести мой топор, зато он бы повеселил меня шутеечками и прибаутками. Говорят, стихи пишет!

Филипп покачал седой головой.

— Давай покажу! Бездарь твой преемник!

— Потом посмотрю, — дернул плечами граф и поджал губы.

— Да посмотри! Он как раз глядит в твою сторону. Сейчас подойдет!

— Потом…

— Да я тебе говорю… — рыкнул, побагровев, ярл. — Обернись! Вот он! Переминается с ноги на ногу. Боится тебя, видать.

— Чтоб тебя черти выдрали в амбаре, Барден! — тоже рявкнул граф. — Сказал, не буду! Или туговат на ухо?

Их голоса потонули в шуме танца.

— Чего, не интересно? — ухмыльнулся понимающе Барден. Он сразу остыл, как встретился с таким отпором.

— Нет. Меня выбора лишили — пусть за свой выбор сами и отвечают. С меня достаточно!

— Аргх, все с тобой ясно. Но если что, то вон там он, среди танцоров, в желто-черном наряде. Вон там! Хотел, видимо, подойти, да обосрался и попятился. Это мелкий виконт Йефасского княжества. Имени, черт возьми, не помню! Да и не стоит он того, чтобы это имя узнавать. Не повезло тебе, дружище…

— Что вам непонятного в моей просьбе? — отрезал Филипп.

Он все-таки заметил мелькнувший желто-черный рукав. Похоже, его преемник был большой любитель и знаток танцев, песен и прочих пустых занятий. Как некогда Леонард. От этого ему стало так противно и тошно, что он потянулся выпить крови, чтобы заглушить в ней боль, как в вине.

Промолчав, Барден лишь миролюбиво развел большими руками, дескать, постарается из почтения к другу больше не доставать его. Потом он принялся наблюдать за своим рыжеволосым родичем, который вовсю отплясывал с Ядвигой Боно. Они казались двумя языками пламени. Так граф и ярл сидели и смотрели.

Кровавым цветом горели светильники, прикрытые алой тканью. Снаружи бился в окна дождь, однако в зале было до того душно, что окна с внутренней стороны запотели. Многие старейшины разошлись так, что готовы были стоптать подошвы, лишь бы не лишиться того чувства жизни, которое охватило их от макушки до пят, передавшись от Горрона де Донталя. А у Горрона его все не убывало, хотя он щедро раздаривал себя. И вот он уже горящими глазами и умелыми касаниями довел Асску — эту ледяную деву — до искусанных ею губ, жаждущих встретиться с его губами.

* * *

Пир становился все жарче. Танцы обрели форму развязности, опошлились, и в воздухе сгустились запахи крови, трав и вспотевших тел. Все уже ясно понимали — пора прекращать. Тем более Летэ глядел с недовольством. Рыжебородый Ольстер и Ядвига так расплясались, что пришлось вмешаться мужу Ядвиги. В один момент, подбежав к столу, чтобы быстро прихлебнуть, Горрон мельком посмотрел на сидящих Теората и Шауни, которые за весь вечер не выпили ни капли. Перед ними стояли совершенно полные кубки.

Все пришли в себя, только когда на золотых блюдах внесли золотые кувшины с кровью девственниц и девственников. Поправляя прически, одергивая костюмы, вампиры, известные в миру своей выносливостью, буквально упали без сил на свои места — до того наплясались. В сторону Горрона де Донталя устремились одобрительные взгляды, ведь он пробудил во многих жизнь, раздув ее из крошечной тлеющей искры. Кто-то даже в восхищении захлопал. Откуда в этом старейшине столько энергии, что он играючи делится ею, как солнце своим теплом?

Пока все глядели на него, сам Горрон уже поднимал мерцающий каменьями кубок:

— За клан Сир’Eс! — произнес он громко и чисто. — За жизнь! За свет и тепло!

Все принялись чокаться кубками.

— За клан! — разулыбалась красавица Асска.

— Кхм, за клан… Гм-м, — добавил Летэ, недовольный, что все внимание приковано к Горрону. Он сидел сам не свой, не понимая, что за жар в нем поднялся, как в старой печи, которую давно не разжигали.

— А вы что не пьете? — поинтересовался Горрон у Теората и Шауни.

— Раз ты так просишь… — ответил Теорат. Он некоторое время всматривался в свой кубок, потом осушил его несколькими глотками. — За клан!

Между тем Шауни лишь сделал вид, что пьет.

— Пьем все! — рассмеялся Горрон и пошутил: — А кто не поддержит тост, тот пройдет обряд Гейонеша, чтобы мы узнали, какие темные мыслишки у него за душой!

Аристократия, конечно, поддержала его. Захлопали в ладоши вампиры, опустив кубки на стол и радуясь этому душному, но прекрасному вечеру.

— Пусть звон наших кубков докатится до самой Йефасы и все узнают, что в этом замке все пронизано жизнью! За будущее! — продолжал Горрон со страстью. — За будущее клана Сир’Eс, видевшего то, чего нет даже в летописях, и который увидит то, о чем никогда не напишут! Времена меняются, и нам до́лжно быть рекой, которая находит свой путь посреди вздымающихся холмов, по долинам гор, по яру, мимо городов, являя собой саму жизнь! За Сир’Eс!

По залу прокатился гул одобрения, откликнулся даже в коридорах и отдаленных башнях, а может, действительно долетел до самого города Йефасы.

В порыве чувств некоторые старейшины стукнулись кубками так, что кое у кого они даже вылетели из рук, заляпав наряды алым. Послышался радостный смех. Так же довольно рассмеявшись, Горрон некоторое время наблюдал эту картину, и на губах его играла улыбка победителя. Потом он посмотрел на Теората и обратился негромко:

— Говоришь, плясать не будут? Вот тебе мой ответ!

Барон не отозвался, только улыбнулся. Правда, его улыбка была непонятной.

Горрон же испил из кубка до дна. Густая кровь проскользнула по горлу, оставляя приятное, сладостное послевкусие. Это ощущение схоже с тем, как аристократия прокатывает на языке многовековые вина, смакуя и наслаждаясь букетом. Горрон произнес еще одну достойную этого вечера, исправленного его усилиями, речь, как со стороны столов свиты неожиданно донесся затрудненный вдох. То был даже не вдох, а попытка сделать его. Рука Седрика — пятого преемника Ольстера Орхейса — потянулась к горлу, он попытался выдавить нарастающий ком. Похватались за глотку и прочие вампиры, выпившие крови из золотых кувшинов.

Летэ понял, что в графины с кровью что-то добавили, и его злобный взгляд вперился в Горрона.

— Это ты, — глухо произнес глава. — Твоих рук дело, предатель! Я давно подозревал тебя!

— Я не предавал! — возразил Горрон. — Это не я!

Чтобы помочь преемнику, Ольстер с руганью подорвался, но сразу завалился вместе с креслом на пол. Следом за ним и остальные старейшины почувствовали, что их тела не подчиняются им. «Это яд… ксимен…» — прохрипел Горрон де Донталь. Раскрыв широко глаза, он посмотрел на невозмутимого Теората. «Но ты пил…» — только и сказал он в изумлении и мягко опустился в кресло за миг до того, как его окончательно сковало ядом. Его пальцы успели стащить простое кольцо с агатом и уронить. Оно разбилось об пол, сверкнув красным огоньком. Пролилась из кубков кровь, забрызгав все цветом смерти.

Никто из старейшин не успел ничего сделать. Они обмякли, скрестив взгляды на Теорате Черном.

Филипп фон де Тастемара, который пил немного, сделал шаг, два, и его ноги подкосились. Он навалился на спинку кресла, обняв ее двумя руками. К нему направился Шауни де Бекк. Филипп попытался сопротивляться, но пропустил удар в лицо и упал навзничь. Его схватили за седые волосы, запрокинули голову, и Шауни залил в глотку остатки крови из другого кубка.

Пока это происходило, в зал по громкому приказу Теората ввалилась бряцающая оружием воинственная прислуга. Свиту старейшин принялись убивать. Те, кто не погиб от яда, погиб от меча. Задыхающиеся стоны. Вопли. Потом предсмертные хрипы, когда сталь глубоко погружалась в тело, завершая начатое ядом. Не поддержавшим тост пришлось столкнуться с Шауни и Теоратом Черным, которые схватились за сабли. Чуть погодя поймали и повязали ослабшего Мелиная де Джамед Мора, который лишь пригубил крови и теперь пытался покинуть зал ползком. К тому моменту большинство пирующих уже устлали пол своими телами, как ковром.

— Ну что, наплясался, шут? — только и сказал Теорат обездвиженному Горрону. Больше он ничего не говорил, так как знал цену словам, всегда исчисляя их в сеттах и даренах и видя в этом свою силу и единственную причину того, что до сих пор жив и не лежит под столом проигравшим.

Расхаживая по залу, барон раздавал быстрые приказы: «Оповестите Йефасу. Уберите тела. Заковать старейшин! Делать все, как писали веномансеры!»

Кроваво-красные светильники были потушены, зал погрузился в приглушенную полутьму. Всех старейшин начали сносить в подвалы, к узникам. За окном усилился дождь, заливая стекла. Праздник Сирриар, ознаменовавший зарождение клана Сир’Eс, похоже, возвестил его кончину.

Глава 2

ПРИБЫТИЕ ТЕУХ

Через день

 

Лил пренеприятный дождь. К закрытым воротам подъехало под два десятка фигур, замотанных в плащи. На лицах некоторых были маски. Иногда из-под плащей проглядывали расписанные узорами мантии, а из-под капюшонов — куфии, обвитые вокруг шеи шарфом.

Один из гостей спрыгнул с лошади, бряцнув дужкой сабли, и вперился злым взглядом в три башни, прорезающие низкие тучи своими шпилями, точно когтями.

Огромные кованые ворота распахнулись. Теорат Черный уже поджидал на лестнице донжона. От налетевшего порыва ветра плащ обхлестал его, высокого и тощего, как кнутами по бокам, а дождь омыл остроносое лицо. Напоминая хищную птицу, немного наклонив голову набок, барон уставился неморгающими черными глазами на всадников. Те подъехали и спешились. Их предводитель, ведущий коня под уздцы, был смуглолицым с теплыми, как янтарь, глазами, обрамленными пышными длинными ресницами, что выдавало в нем чистейшего южанина. А если учесть, что он был старейшиной, то можно было распознать в нем и бывшего человека. Поднявшись по стертым годами ступеням, он оглядел их с достоинством, будто твердя себе: «Вот я и взошел туда, куда столько лет стремился!»

— Пусть путь ваш будет освещен огнем Фойреса! — произнес незнакомец на рассиандском языке.

— И твой, — сухо ответил барон.

— А где Шауни?

— Следит за всем. Почему ты появился так поздно? Договаривались же на вчерашний день.

— В городе пристали ко мне, доставили к наместнику, — нехотя признался южанин. — Пришлось ткнуть им в морды бумагу, которую вы выписали на всякий случай. Но зачем вы об этом спрашиваете? Разве день что-нибудь решит? Вздор! До́лжно переживать не нам, а северянам, которые скоро сдохнут! Пропустите нас! Дождь!

Теорат коротко ответил:

— Проходи, Арушит. Располагайся.

Затем он пропустил гостя и его сопровождение, состоящее из охраны и веномансеров, чьими усилиями слуги были обучены, как надо добавить яда, как подать его к праздничному столу, как поступать после и как давать дополнительные дозы, дабы поддерживать старейшин в неподвижности.

Замок казался пустым. Его омывало прибивающим дождем. Сверкали молнии. Идущие за Арушитом, старейшиной с Юга, веномансеры вслушивались в дрожь стен и прокатывающееся эхо. А может, это сами стены вслушивались в их тихий, но скорый шаг смерти? На боках у веномансеров висели пухлые сумы.

Потом Арушит ушел в сторону, а веномансеры по его приказу спустились в подвалы, где их встретил Шауни де Бекк. Шауни провел их по лабиринту коридоров, черных как сама ночь. Они прошли мимо закупленных на Юге рабов, предназначенных для пира и теперь ждущих своей участи. Наконец, последние темницы. В коридоре тускло светила одна масляная лампа, подвешенная на крюк. На полу лежали захваченные старейшины. Их костюмы из шелка уже растеряли блеск, промокли и потемнели от крови, а самих старейшин сковали толстыми кандалами, и они, странно неподвижные, глядели таким же неподвижным взором куда-то вдаль и будто в никуда.

Таких помещений было шесть. В каждом по несколько вампиров. В первой темнице, куда сначала ввели веномансеров в масках, находились глава Летэ, Пайтрис, Горрон и еще пара старейшин.

— Давно давали яд? — спросил из-под маски самый высокий веномансер.

— Поутру, — ответил Шауни.

Неподалеку толкалась охрана. Старейшина и веномансеры общались на рассиандском языке, поэтому их больше никто не понимал.

— А точнее? — сухо спросил ученый.

— С рассветом.

— Дозу соблюдали? — поинтересовался другой веномансер, пониже.

— Дали больше. — И Шауни добавил: — Мы ждали вас еще вчера.

После такого ответа веномансеры принялись сосредоточенно осматривать узников, порой припадая к их шее, дабы понять, сколько в крови яда. Они достали из своих сумок по пузырьку и залили содержимое в глотки заключенных: кому больше, кому меньше. За ними наблюдали стражники и Шауни, беспристрастный взор которого останавливался по очереди то на веномансерах, чьи лица прятались за масками, то на уверенных движениях их рук, то на постукивании их ногтей по стеклу, отчего мутная кровь внутри сосудов колыхалась.

Опаивание ядами продолжалось, пока не перешли к последнему узилищу. Мешками на полу валялись четверо: Филипп фон де Тастемара, Барден Тихий, Ольстер Орхейс, а также Мелинай де Джамед Мор. От внесенной в темноту лампы на их застывших восковых чертах заплясали резкие тени, и всем представились закатившиеся глаза, расслабленные лбы и обмякшие слюнявые рты, как у умалишенных.

Мастера ядов склонились над каждым. Когда к Филиппу поднесли фонарь, его зрачки быстро сузились. Ему залили в рот содержимое большого пузырька. Шауни не разговаривал с прибывшими, только сложил руки на груди, чувствуя глубокое презрение к ним, смердящим лекарствами и болезнями. Эти запахи расползлись по всей темнице. Самым больным из всех казался высокий мастер ядов — он постоянно запускал платок под маску, видимо страдая повышенным слюноотделением.

— Вы все больны? — поинтересовался Шауни чуть погодя.

— Да, из-за последствий нашего жизненного выбора, — вампир заканчивал проверять последнего узника. — Ядов открывают все больше. Приходится привыкать ко всем ним, чего даже наши демонические тела не выдерживают.

Потом руки его часто задрожали, и он достал другой пузырек, испил из него.

— Это лекарство. Снимает конвульсии, — пояснил веномансер.

— И какие яды сделали тебя таким?

— В моем случае это был борькор, которым пользовались несколько десятков лет назад. Но он лишь следствие. Истинная причина кроется в таких ядах, как гордыня и отсутствие ума… Они незаметны для жертвы, так как действуют не сразу, что в итоге всегда приводит к смертельному исходу, тем более противоядия от них или не существует, или появляется слишком поздно для его применения. Ну а излечить меня не сможет ничто… Разве только бессмертие…

Когда он приподнял маску, чтобы вытереть рот, с его губы почти до земляного пола протянулась нить слюны.

Шауни брезгливо перекосило как от нее, так и от немытых за долгий путь косм вампира и покрытых корочкой губ, заметных из-под едва откинутой маски, что, однако, продолжала скрывать верхнюю часть лица. Увиденного оказалось достаточно, чтобы даже бессмертный не захотел иметь ничего общего с этим мерзким созданием. Болезни всегда отторгают и пугают — они противопоставлены самой жизни, стесняя ее и являясь гонцами смерти. Так что неудивительно, что веномансеров начинали презирать с первого взгляда даже здесь, на Севере, где о них мало наслышаны. На Севере веномансеры появлялись лишь во дворцах и были пока еще недавно освоенным оружием и щитом знати в борьбе за власть.

Шауни встал у выхода из помещения.

— Закончили? — спросил он брезгливо.

— Пока да. Но вечером нужно проверить еще раз. У каждого своя реакция на яд. Вот у этого уже глаза реагировали на свет, — заметил веномансер, показывая на Филиппа. — Если изволите, мы покинем подвалы. Нас ждет почтенный хозяин, чтобы мы представили отчет.

Шауни разрешил:

— Хорошо, идите вон.

Поклонившись, поскольку уже привыкли к такому отношению, веномансеры покинули тюрьму, чтобы вернуться сюда позже и проверить нерушимость ядовитых кандалов, которые держали гораздо лучше металлических или даже зачарованных. Шауни же остался внизу, расхаживая по коридору. Он следил за обстановкой.

* * *

В праздничном зале во главе стола — в кресле Летэ — сидел Теорат Черный. Он сложил пальцы в замок, подпер им подбородок и слушал. Между тем Арушит горячо рассказывал барону, как их задержали в городе из-за новых законов, требуя бумаги, как он пытался договориться за золото, но ему попался неподкупный командир стражи. Он не скупился на брань, жестикулировал. А после мягких южных диванов он так и не смог оценить неудобные кресла старейшин, которые показались ему даже жестче седла, поэтому расшагивал туда-сюда.

— Но я счастлив! — восклицал южанин. — И помыслить не мог, что попаду в эти стены и отомщу за весь Теух! Когда отец передал мне дар и вы написали о том, что до́лжно действовать, я, признаться, не верил в успех! Но мы здесь, в сердце клана!

Теорат не ответил, продолжал думать, сцепив руки.

— Как мы поступим дальше? Вы писали, что все организовали, — спрашивал Арушит.

— В первую очередь избавимся от Летэ и Пайтрис. Что с покупателями?

— С тремя из них я говорил перед самым отплытием. Они из элегиарских чиновников. Обещали прибыть через день посредством портальных магов, ради чего объединились. Четвертый прибудет с супругой и детьми, — говорил южанин. — Первые три покупают по одному дару — на себя. Четвертый, из рода Мо’Радша, желает наделить бессмертием не только себя, но и свою семью.

— Ты встречался даже с родом Мо’Радша? — слегка удивился барон.

— Один из них сам пожелал встретиться, каким-то образом выведав про меня, — признался Арушит. — Это Фаршитх, советник самого короля.

— Сколько даров он хочет?

— Восемь. Один для себя, один для отца, пятеро для отпрысков и один для жены.

— Он и на нее потратится? — вскинул брови барон.

— Представляете себе, да… — фыркнул Арушит. — Чтобы, заплатив кучу золота, потом слушать ее многовековое шипение на ухо. Думаю, его бессмертие вмиг станет проклятием, сродни джинновскому, когда они выворачивают желание наизнанку! Я понимаю, что Мо’Радша — богатейшее семейство. Но тратить золото себе во вред? — И он громко расхохотался, косясь на барона.

Теорат никак не отреагировал.

— Что с покупателями с восточного Юга? — только и спросил он.

— Прибудут, но когда — не знаю.

— А Запад? Где они?

— Удивлен, что их еще нет. Детхайцы и айрекковцы всегда слыли самыми жадными, как все землепашцы. Но с учетом, что из трех десятков покупателей некоторые, типа Авариэля Артиссимо из Детхая, будут добираться сюда верхом через Гаиврар, полыхающий войной, их путь может растянуться больше чем на месяц. А некоторые рискуют и не добраться. Как мы поступим тогда? Будем дожидаться их? Или поищем новых покупателей?

— Распродадим все за неделю-две, — качнул головой Теорат. — Задержка даже в неделю даст недругам время на подготовку. Если не успеем, то оставшихся старейшин либо отдадим дешевле, либо убьем. Действовать надо быстро, а уходить с золотом сразу после Больших торгов.

В зал вошел молодой управитель замка и поклонился. Он пугливо оглядывался, точно не понимая, как так получилось, что его же усилиями его клан, которому он служил, пал.

— Чего ты хочешь? — спросил барон.

— Я пришел сказать, что веномансеры спустились в темницы вместе с Сир’Ес… То есть с господином Бекком, чтобы проверить узников. Узники в порядке, если так, гм, можно выразиться… А еще прибывшие маги подтвердили, что наш замок стоит на источнике… — управитель прокашлялся. — Кхм, магии. Поэтому держать узников в заколдованных кандалах не выйдет, дескать, могут расколдоваться в любой момент.

— В остальном все в порядке?

— Без сомнений, я за всем слежу!

— Скажи, Жедрусзек, — вдруг спросил барон, — тебе понравилось, когда твоему отцу поломали сначала руку, а потом и всего его?

— Не понравилось, — замотал головой управитель. — Я все понимаю, господин…

— А когда твою мать и сестер отвели к Летэ, чтобы он их по очереди взял?

— Тоже нет… Но я…

— А когда месть велисиалов обрушилась на всех, кроме тех, кто ее вызвал? Понравилось платить по чужим долгам?

— Нет! — едва не крикнул управитель.

— Почему ты в сомнениях? — Барон сцепил пальцы у подбородка. — Веками твои предки служили клану. Вам твердили, что вы преследуете великую цель, кладя на алтарь свои жизни, что в этом смысл вашего существования. Но на деле вы были рабами, с которыми не считались. У тебя появилась возможность отомстить за своего убитого отца, за попранную честь сестер и матери, за годы унижения. И ты это сделал. А после того как мы продадим дары, ты получишь и золото, на которое свободно заживешь с семьей где угодно.

— Прекрати быть рабом, с тебя уже сняли кандалы. Барон говорит про это, — пояснил смуглолицый Арушит.

— Так и есть, — подтвердил барон.

— Я вас понимаю и… — Управитель вновь отвесил поклон. — Благодарю вас, почтенные. Благодарю за свободу! Я признателен вам.

— Прикажи принести два кубка, полных крови какой-нибудь прелестной девственницы. Остались ли такие в темницах? — приказал Арушит. — А впрочем, даже если нет, то найди. Мы с бароном отметим праздник Сирриар. За него надо выпить! И поторопись-ка!

Управитель спешно скрылся из зала.

— Раб в прошлом навсегда таковым и останется, даже сними с него цепи, — сказал Арушит.

— Сколько ты ему пообещал?

— Две тысячи золотых. Сеттов.

— Слишком много, — не согласился Теорат.

— Нет таких обещаний, которые нельзя было бы дать, правда? Но обещать — не значит платить.

Расхохотавшись, Арушит вслушался и всмотрелся, но в зале никого, кроме них, не было. Тогда он продолжил кружить вокруг стола, чем, судя по всему, раздражал Теората, который не любил беспорядок, включая и беспорядочное движение.

— На какую сумму ты договорился с веномансерами? — спросил барон.

— Пообещал десять тысяч золотых сеттов на пятерых. А шестой, Дарий, попросил бессмертия. Он слишком болен, чтобы довольствоваться золотом.

— И опять «пообещал».

— Что поделать… — южанин нахально улыбнулся. — Но без услуг веномансеров, не обучи они слуг, как все сделать, у нас бы ничего не получилось. Так что пришлось согласиться на их просьбы. Даже больше скажу! Благодаря помощи того же Дария я теперь невосприимчив ко всем известным ядам и умею определять их по запаху и вкусу, что очень полезно, когда залезаешь в нору к змеям, правда же? Но довольно об этом. Давайте поговорим о джиннах. Что вы с ними решили?

— Пока ничего, — отозвался барон.

— Как? Вы с ними не встречались? — не понял Арушит. С его смуглого лица слетела южная улыбка.

— Меня связывает клятва. Я не мог ни напрямую подкупить слуг, из-за чего все пришлось делать через тебя, ни встретиться с джиннами, ни добавить яд в кубки. Именно поэтому ты и был нужен как посредник. Именно поэтому я и связался с тобой, чтобы ты помог мне. Думаешь, я бы не сделал это самостоятельно?

— И что? Клятву так сложно нарушить? Вам, умелому дельцу?

— Она не так проста.

— Мне известно, что один из ваших нарушил ее, когда спалил карту джиннов!

— Нарушить можно. Но сокрыть нарушение — нет.

Арушит распалился и замер подле стола, воскликнув:

— Я проделал такой путь! Изучил язык, пересек весь Юг от Сатрий-Арая, договорился с покупателями, подкупил слуг. Все, чему вы меня научили, я повторил в точности, как надо. И даже лучше! Я сделал столько, сколько не делал никто и никогда даже из Теух! Я не ведал покоя последние десять лет, готовясь. А знаете, как я рисковал, заходя к покупателям и понимая, что они от жадности могут вынуть бессмертие прежде всего из меня, чтобы не приезжать сюда? От одного богатого чиновника в Бахро я бежал через окно с третьего этажа его особняка, когда он позвал охрану! Я сделал все, а теперь оказывается, что вы даже не договорились с джиннами? Как так?!

— В клановой клятве кроется куда большая сложность, чем ты думаешь.

— Какая? Почему вы раньше об этом не сказали! Вы поставили под удар все наше дело! Меня! А если на нас нападут джинны, пока мы находимся в замке?

Но Теорат взглянул так, что Арушит сразу притих. А потом, взвешивая каждое слово, как привык, барон принялся объяснять сухим голосом:

— В 1213 году, после завершения Кровавой войны, клан Сир’Eс собрался в пещерах под замком, хотя самого замка, как и города, еще не было. Чтобы избежать новой войны и править Севером, решили принести клятву. Поначалу Летэ требовал одной, но большой клятвы — полного подчинения ему во всем. Это значило бы не условное равенство, а служение. А слугой, Арушит, быть не хочет никто. Все хотят власти и своих слуг. Конечно, никто не согласился, так что после долгих обсуждений были принесены другие клятвы, не столь притесняющие. Во-первых, мы не могли общаться с другими старейшинами, с которыми не связаны клятвой. Об этом сразу узнает Летэ. Согласно второй клятве, мы не могли общаться с остальными демонами или людьми, желающими зла нашему клану. В-третьих, глава нашего клана — наш сюзерен, способный отдавать нам приказы. В-четвертых, есть права памяти, скорби, передачи дара, в отношении которых приказы не действуют. В остальном требуется суд. Пятая клятва позволила нам убивать друг друга лишь по итогу этого суда, после чего пришлось придумать много дополнительных законов о наследовании даров, дележе земель и так далее.

Теорат продолжил:

— Клятва не позволяла общаться с Теух. Однако кое-что не учли… Перед войной некоторые из наших уже принесли клятвы твоему отцу Сигмунду, военачальнику Теух, чья кровь теперь течет и в тебе. Благодаря этому мы смогли обойти первую клятву и продолжить переписку, пусть и разделенные расстоянием. А поскольку вторая клятва не относилась к старейшинам, мы не попадали и под нее.

— Так вы связаны с моим отцом клятвой? — удивился Арушит.

— Да, об этом никто не знал. Мы с Шауни и Эннио даровали бы Теух победу. Правда, Эннио… Он… — Шауни качнул головой, показав чувства сквозь маску отрешенности. — Перед тем как мы должны были победить, он отказался от заговора и покинул нас. Он примкнул к северянам, решив, что они ему ближе и он умрет за них. Но нашей победы не случилось. Нас опередили. Мариэльд раньше предала Теух, чем мы Сир’Eс, и я успел лишь предупредить твоего отца о готовящемся нападении.

— Значит, это вы спасли его?

— Само собой. Но он уже не успевал помочь клану, — заметил Теорат. — Поражение было предрешено, и вместе с несколькими своими соратниками, вроде Баммона, твой отец покинул тот злополучный зал, где всех убили, и бежал на Юг. А когда Летэ получил в ходе обмена с джиннами соратников твоего отца — Баммона и еще нескольких старейшин, скрывающихся в Сатрий-Арайе, — нас с Шауни не раскрыли, потому что о нас и не знали. Но, имея возможность общаться с твоим отцом, я не мог связываться с велисиалами — мешала вторая клятва. Летэ сразу бы узнал о моем поступке.

— Почему вы не пошли к ним сейчас, когда Летэ уже в темнице?

— А зачем? — Теорат подпер висок длинным пальцем. — Велисиалы уже всё знают, ведь богатейшие люди и вампиры, которым ты предлагал купить дары, служат им. Велисиалы — крупнейшие игроки в игре, в которой мы все участвуем и делаем ставки, поэтому их невмешательство объясняется лишь тем, что их устраивает такой расклад. Мы с тобой не переходили им дорогу, так что они позволят нам уйти с золотом, когда мы разорвем клятву и продадим дары. Перво-наперво осушим Летэ, чтобы он не звучал в головах всех вокруг, и Пайтрис. Причем убить их нужно полностью, без передачи дара другому.

— Пайтрис — это его жена?

— Да, — барон едва прикрыл веки, подтверждая. — После этого я проведу торги.

— Но зачем убивать ее, если можно продать? — не понял Арушит, который был не рад потере еще одного дара на продажу.

— У Пайтрис особенный дар, отчего клятвы через ее кровь вышли крепкими, как канаты, а не как у меня с твоим отцом — тонкая нить. Благодаря ей Летэ правил Севером от своего лица и всегда знал, где находятся его соклановцы. Он не позволял Пайтрис умирать, потому что боялся, что при передаче дара клятвы пропадут.

— Что ж, тогда мы убьем и ее, и Летэ!

Вошедший в зал слуга принес на подносе два кубка. Арушит снял их и, присев на край стола, передал один барону.

Барона такая выходка явно не устроила, но он проявил недовольство лишь подрагиванием век, из-под которых почти обсидиановые, черные как ночь глаза пристально следили за тем, как его собеседник поднял руку с кубком к потолку.

— Давайте выпьем за прекрасный праздник Сир’Eс! — воскликнул Арушит. — За праздник, вернувший все на свои места. Клятва разорвется. Старейшины будут проданы, как кони на рынке. Замок займет какой-нибудь расторопный аристократ, а само имя клана сотрется из людской памяти! Выпьем! — И южанин посмотрел, как барон уставился на колыхающуюся поверхность напитка. — Там нет яда, не переживайте. Я учтивый сын своего… отца, поэтому почитаю и вас как его близкого друга! — он лукаво улыбнулся.

— Как скажешь, Арушит. За клан. За его падение, — по губам Теората на миг проскользнула улыбка, такая же неоднозначная, какая бывает у опытных торговцев, заключающих сделки.

Выпив из кубка, барон поставил его, опустевший, со стекающей по внешней стороне каплей крови, затем поднялся из кресла, закончив разговор. Тем более в этот момент из коридора показались веномансеры, которые поглядывали на бессмертных и ждали, пока их примут с отчетом. Заложив руки за спину, Теорат двинулся к выходу. Веномансеры отхлынули от него, точно змеи от неуязвимого к их яду опасного хищника, и барон уже почти пропал в полумраке замковых лабиринтов, когда его окликнул Арушит, который получил ответы не на все вопросы:

— Подождите! Стойте!

Барон обернулся.

— Хотел спросить еще кое-что, — южанин соскочил со стола и продолжил на Хор’Афе, чтобы его не поняли другие вампиры: — Так Мариэльд де Лилле Адан нашли? Что с ней стало после неудавшегося обмена на карту?

— Ее не нашли, — ответил барон.

Он двинулся дальше медленным шагом.

— А Юлиана де Лилле Адана? — снова спросил вслед Арушит.

Барон обернулся в раздражении, что его отвлекают по пустякам. Но южанин был непреклонен, настырно требовал ответа, не зная пределов приличия из-за своей молодости, жаждущей знать все и сразу.

— Тоже нет. Как и Генри, Юлиана прибрали к рукам велисиалы. Для чего конкретно, никому не известно. Но присутствия мозгов ни у первого, ни у второго, судя по всему, не требовалось. Оба были простыми, глупыми и неприспособленными к жизни юношами, которые не могли дать сдачи даже комару, не то что вампирам. Ты хотел отомстить и Юлиану, и Мариэльд за предательство Теух? Оставь намерения. Это из тех долгов, которые не вернуть, потому что они перешли к более крупным игрокам, нежели мы… Да и не стоит оно того… — Теорат пропал в коридорах бесшумной тенью, воплощающей в себе всех торговцев мира.

Почти сразу Арушит обратил взгляд на пустой кубок, капля крови с которого сползла и растеклась по дубовой поверхности. Затем всколыхнул напиток в своем кубке и, принюхавшись, допил до конца.

* * *

Веномансеров Арушит принял в своих покоях, некогда принадлежавших Мариэльд де Лилле Адан, когда та приезжала в замок. Обойдя покои из угла в угол, он провел пальцами по низким столикам, за которыми некогда сидели служанки, по обитому тканью креслу, будто еще хранившему тепло графини, хотя миновало много лет, раскрошил пару почерневших лепестков цветов, стоящих в вазе. Полы отдавали холодом. Эта мерзлая просторная роскошь ему, по-южному сухому, претила, хотя вместе с тем и гневила: он ощущал чуждость. Арушиту вспоминалось то, чего он не застал, но о чем прочел в письмах Теората — Кровавую войну. И без того разгоряченный жарким южным солнцем, выжигающим склоны гор до состояния кирпича, он распалялся еще сильнее, когда в его голове зарождались мысли, что клан Теух был бы велик, победив в войне. Поражение он полностью приписывал себе, принимая его с уязвленной гордостью. Так бы и думал Арушит, и сравнивал свой Юг с Севером, но один из веномансеров прокашлялся, чтобы привлечь внимание. Они стояли вшестером у порога покоев, придерживая сумки, где хранились их яды.

— Отчет… Да, отчет… — быстро произнес Арушит. — Дарий, останься и расскажи все один. А остальные спуститесь в темницы и проследите за детьми Гаара. От этого зависит наш с вами успех! Поторопитесь!

Длинноногий веномансер дождался, пока его помощники уйдут. И снял маску. Болезненно-бледная кожа, одутловатость, мешки под глазами и потускневший взгляд — все это признаки мастера, делающего яды, вдыхающего яды, а также пьющего яды, — в общем, имеющего с ними дело постоянно, что не может не сказаться на внешнем облике.

— Они почти помогли паразитам освободиться.

— Каким паразитам? — не понял Арушит.

— Их здесь называют даром, — уточнил веномансер.

— А-а-а, — протянул Арушит. — Так и что?

— Они давали им яда намного больше, чем требовалось. Паразит начал обретать подвижность, пробуждаясь. Приедь мы парой часов позже — весь замок бы уже залили кровью.

— Ты объяснил им, что они кретины?

— А толку объяснять? Вместо ксимена мы дали носителям зиалмон, но немного, дабы не довести до критического состояния, когда паразит решит, что ему угрожает опасность… Даже притворяйся кто из них, к зиалмону ни у кого нет невосприимчивости. Это стало спасением для ситуации.

— Во имя Фойреса, местные ни черта не способны сделать сами! — не выдержал смуглый южанин. — Болваны! Идиоты!

Веномансер не ответил, только склонил голову, отчего его лицо закрыли длинные черные волосы.

— Чего молчишь, а? — недовольно спросил Арушит.

— Местные не могли знать таких тонкостей обращения с ядами. Это же северяне. Чего от них требовать?

— Не могли. Все они не могли! Ни договориться с джиннами, ни разузнать о ядах, ни сказать вовремя. Неспособные! Но ладно, пусть так, аргх… Скоро клан Сир’Eс падет без шанса на возрождение из пепла. Делай, что нужно, Дарий. Я награжу тебя даром, или, как ты выражаешься, паразитом. Да? Паразитом? Ха! — Южанин белозубо улыбнулся, тут же сменив настроение на хорошее. — Столько людей и вампиров готовы обзавестись паразитом, да еще заплатят за него столько золота, что нам хватит на тысячу лет трат на наложниц, особняки, украшения и наряды. Но черт с ним, как его называют, если он дает то, чего не даст даже трон короля Элейгии.

Веномансер придержал мнение при себе, но мысленно отметил, что в следующий раз не будет называть дары паразитами.

— Иди и следи за остальными, — приказал Арушит. — В замке в подвалах опаснейшие твари, которых удержат лишь яды. Так что не отвлекайся!

Арушит остался наедине с собой. Выходит, его руками, его усилиями был побежден некогда великий клан Сир’Eс? Однако велик ли клан теперь? Поговаривают, он ослаб, как старый хищник, который жутко рычит из своего логова, пугая проходящих мимо. Однако стоило ступить внутрь, как выяснилось, что только рычать этот уставший, потрепанный и больной хищник и может. И вот Арушит занес над ним свой огненный меч, убил пещерного льва, обосновавшегося в логове и ждущего спокойной смерти после череды смертей, что сам принес окружающим. Разве не должна настичь этого льва кара? И Арушит стал ею, воплощением жаркого мстительного Юга, любящего богатство, власть и яды. Его полные губы растянулись в улыбке. Пришлось облизнуть их, чтобы убрать сухость. Он был молод — чуть больше сорока лет, хотя выглядел на двадцать из-за вечной молодости, — и считал, что удача принадлежит ему на правах завоевателя.

Глава 3

ИГРЫ СМЕРТИ

Вереницы вампиров и людей, путь которых освещали два фонаря, в начале и конце колонны, проходили к замку под дождем. Высокие двери распахивались. Прибывших запускали, после чего замок становился черным, лишенным жизни, а затем спустя день-два — тяжело понять из-за ливня — вновь глотал очередных приезжих. С каждым глотком зажигались огнями несколько окон в башнях. И пришло время, когда почти весь замок засветился в ночи. Он трясся от раскатов грома, а молнии плясали в облаках свой безумный танец погибели.

В зал, где некогда проходило пиршество, внесли Летэ фон де Форанцисса, а также его супругу Пайтрис. Подобно поваленным с постамента мраморным скульптурам, они предстали лежащими на боку, неподвижными, с запыленными белыми лицами перед тремя десятками пар глаз.

Явившиеся на эту ярмарку бессмертия смотрели на них как на диковинку. За сдвинутыми в одну линию столами, протянутыми вдоль стены, сидели элегийцы, одетые в шаровары и украшенные символами Фойреса, детхайцы, чьи пальцы усеивали перстни дюжам, айрекковцы, мастрийцы, а также эгусовцы, звенящие монетами. Были и богатые северяне, но в меньшинстве. Не тягаться им с Югом размером кошелька. Все присутствующие почти касались друг друга плечами, сидя рядом. Никогда больше не произойдет такого, чтобы в одном месте собралось столько влиятельных чиновников, состоятельных купцов и хитрых банкиров из разных королевств одновременно. Это и Хозрад-Биш из Бахро, и Авариэль Артиссимо, наместник Детхая, разросшегося и пожравшего Ноэль, и Едигей Иддин, и несколько крупнейших плантаторов на Полях Благодати, и многие другие. Не хватало только Фаршитха Мо’Радши, советника короля Элейгии, а также Фаррина Мо’Радши. А ведь некоторые из присутствующих враждовали между собой. Но сейчас они об этом позабыли, потому что их интересовало только одно — бессмертие. Проживи Илла Ралмантон дольше, не стань он одной из жертв джинна, и кто знает, может, и он сейчас был бы среди этих облаченных в мантии господ? Может, и он глядел бы высокомерно, предвкушая глоток бессмертия?

Над Летэ склонился веномансер в маске, влил ему в рот противоядие и отодвинулся в привычную тень. Пайтрис не тронули. Время шло. Подражая высокомерию павших бессмертных, считая себя их более приспособленным продолжением, их преемниками, покупатели глядели, как к статуе возвращалась жизнь. Вот задвигались ее брови, потом разлепились губы, точно скульптор прошел скарпелем, пальцы зашевелились и поскребли по полу, но глава клана не произнес ни слова. С пошатыванием он привстал на четвереньки, обвел взором зал.

— У него язык отошел? — спросил Арушит у веномансеров.

Они лишь кивнули у колонн.

— Ну, скажи же свою гневную речь! — произнес тогда Арушит, стоящий у длинного стола и повернутый спиной к гостям. Глаза его горели ликованием. — Или сказать нечего, собака? А?

— Не мне зваться… зваться собакой… — с трудом ответил Летэ. — Это ты без рода, без племени, вышвырнут из истории… Никогда тебе не попасть в нее. Во веки веков. Ты даже не вышел из возраста простого вурдалака… Вурдалак, воющий, что он старейшина… — выдавил он. Глаза его были точно высеченными из гранита, и он прибивал к земле взглядом.

Южанин переборол оцепенение от этого взгляда, на миг поддавшись ему, и расхохотался на весь зал:

— Ага, кусается перед смертью!

— Просто сделай что до́лжно, — обратился к нему барон, стоя чуть в стороне. — Надо разорвать клятву и приступить к торгам. У нас не так много времени.

— Собака, значит? Да? — не обратил внимания Арушит. — Оттого ты постоянно посылал по всему свету соглядатаев, чтобы они искали нас? Что теперь? Ты получил Баммона, Дорфа и Аамонда, отчего мой отец утратил волю к жизни вместе с потерей своих соратников! Ты думал, я это оставлю?! И где теперь ты, а где Теух? Мы расхаживаем по твоему замку, ставшему нашим, пользуемся тем, что вы считали своим, а вас продадим, как товар на Рабском просторе. Ваше время ушло. Началось наше! Что скажешь напоследок?

Летэ, однако, повернулся к говорящему боком и обратил свой мраморный взгляд к барону:

— Будь ты проклят… Теорат… Связаться с таким…

— Со мной разговаривай, сволочь! — не вытерпел Арушит.

От злости он едва не бросился к центру зала, но барон придержал его. Стоящий в стороне Шауни от стыда прикрыл глаза рукой. По приглашенным опытнейшим интриганам, ибо золото и власть не даются просто так, тоже было заметно — и они различили несдержанность Арушита.

— Ты никто… — Летэ тяжело было говорить, но он вложил в эти слова столько ненависти, что перешептывающиеся гости притихли. — Никто! Никем и остаться тебе… А ты, Теорат, получишь свое… Сполна.

— Арушит, тебе не стоило давать ему противоядие, — произнес барон на Хор’Афе, чтобы его не понял никто из гостей.

— Мне лучше знать, что стоило делать, а что нет!

— Ты своими мальчишескими выходками позоришь и себя, и нас! — убеждал барон на Хор’Афе. — Прекращай и делай, что говорю! Убей Пайтрис и Летэ друг за другом, не сказав ни слова. Понял? Иначе приглашенные господа окончательно утвердятся во мнении, что с нами и особенно с тобой не стоит иметь дел. А потом я начну торги, и мы продадим несколько даров. Повторяю, тебе все ясно?

Арушит заскрипел зубами так, что услышали даже за столом. Потом он порывисто шагнул к Пайтрис, перед этим, однако, пнув Летэ с размаха. Гости разом переглянулись. Обозленный Арушит поднял Пайтрис, вцепился ей в глотку и принялся пить кровь. На глазах всех женщина стала высыхать, сохла и сохла, пока из ее груди вдруг не вырвался, как птица из клетки, последний вздох облегчения. Она рассыпалась в руках убийцы, который от неожиданности даже отпрянул. Ни костей, ни волос, ни ногтей. От нее, слишком древней для этого мира, не осталось ничего, кроме белоснежной пыли, как с разбитой мраморной скульптуры.

Теорат с Шауни вздрогнули. В отличие от друга, Теорат сдержал вскрик боли. Он склонил голову, отчего из его носа закапала на каменный пол черная и дурно пахнущая кровь.

В темницах происходило то же самое.

Старейшины исходили кровью. Охранявшие их веномансеры похватались за склянки с ядом, но через пару минут все пришло в норму.

По подвальным коридорам расползлись гнилостные запахи. Пахло кровью Пайтрис, которую она влила в вены других, чтобы ее муж стал королем вампиров. Правда, тогда ее муж был молодым душой, скакал на коне, рассекая врагов до пояса своим мечом, смеялся над болью и рычал, скалясь острейшими клыками. Он был зловещ, неистов, с пылающими ярким пламенем глазами и, главное, очень мстителен, отчего всякий, кто восставал против него, иссушался до смерти.

А теперь?

Теперь Летэ покачивался на четвереньках. Его регалии власти обратились пылью, а сам он буравил всех вокруг взглядом ненавидящего старика, уже, впрочем, позабывшего, зачем ему эта ненависть. Когда его схватили, подняли, он вспомнил о борьбе, но не из желания жить, а опять же… От застарелой слепой ненависти… Пожалуй, все эти века именно она и наполняла его жизненными соками. Вот его полные белые руки ухватили руки южанина, но тот приник к шее, прогрыз ее, как злой пес, добравшийся до противника. В конце концов, вскрикнув в последний раз, мстительно и зло, иссушенный Летэ погиб. Его отшвырнули. При ударе об пол мумия с оголенными клыками тотчас разлетелась клубами пыли. Ну а Арушит, стиснув челюсти, принялся топтать все, что осталось от двух статуй. Статуи были порушены. Эпоха старейшин, как называли себя бессмертные, завершилась. После этого южанин побрел прочь, пристыженный, чувствуя на спине перекрестье взглядов, а Теорат принялся вести торги с господами. Тем более как раз несколько бессмертных приволокли из темницы Бардена Тихого, Ольстера Орхейса, Мелиная де Джамед Мора, Филиппа фон де Тастемара, Марко и Ройса Хромоногого.

* * *

Чуть погодя один из четырех веномансеров, оставленных в зале, отыскал Арушита в его покоях.

— Почему ты покинул нас? — спросил мастер ядов.

— О, я не выдержал!

— Чего же?

— Слов Теората, — вспыхнул Арушит. — Да ты ведь не понял, что мне сказали на демоническом языке! Чтобы я не позорил ни себя, ни его и отправился прочь. У него никакой гордости! Теорат действует не как гордый носитель бессмертия, а как чертов торгаш. Только и думает, сколько монет получит и как отреагируют господа на наши поступки!

— Торговцем он и является, — негромко согласился веномансер. — Разве что бессмертным.

— Но не может же у него не быть желания отмщения после всего того, что вытерпел! Я думал, Теорат захочет убить надутую жабу своими руками, но он попросил меня.

Высокий веномансер лишь приподнял маску, чтобы промокнуть губы.

— Почему не отвечаешь?

— Я всего лишь твой слуга…

— Прекрати… Говори что думаешь! Ты со мной уже столько лет, Дарий, дружище, — губы южанина растянулись в льстивой улыбке. — Так расскажи, что не так в Теорате? Ты наблюдательный, всегда все подмечаешь.

— Ты сам назвал его торговцем.

— И что? — не понял Арушит.

— Ну, он… — помялся веномансер.

— Говори же, черт тебя подери! — не стерпел южанин.

— В первую очередь торговцам важна репутация. Ему еще союзничать с теми, кому он продаст бессмертие, поэтому неудивительно, что всю грязь скидывают на тебя. Это ты подкупил слуг. Ты — несдержанный вампир, с которым тяжело иметь дела. Ты топтал прах бессмертных. После такого немногие вспомнят, что слуги были подкуплены по научению Теората, что несдержанным назвал тебя публично Теорат и что прах истоптан лишь потому, что его хозяев предал сам Теорат. А с годами так и вовсе останется лишь твое имя.

— Ты прав! Во имя Фойреса, как же ты прав! И в самом деле, со стороны это выглядит именно так! Правда, когда мы были наедине… Он распинался передо мной о некой клятве, связывающей его с моим отцом, а значит, и со мной.

— А рассказывал ли о клятве твой отец? — голос веномансера стал вкрадчивее.

— Нет… — нахмурился Арушит.

— И почему он не сделал этого?

Глаза у южанина забегали, точно его застали врасплох, как чертенка, грызущего зерно в амбаре. Чуть погодя он с медовой улыбкой дал ответ, боязливо проговаривая каждое слово:

— Знаешь, в те годы, когда схватили Баммона и прочих, я был ребенком. Помню все обрывками. Под покровом тьмы мы бросили земли, где отец был местным владыкой, и под другими именами осели в предгорье Сатрий-Арая. А когда отец получил первое письмо от Теората, что его соратников забрали джинны, то стал сам не свой. Не читая, просил сжигать вторые и последующие письма. А я втихую читал… Из них я узнал о причинах бегства и о союзе с бароном, а также о том, что барон предлагает действовать. А мой старик почти выжил из ума, поэтому при передаче дара Гаара ничего не поведал — лишь кое-что попросил… — Арушит облизнул губы.

Вновь тишина. Веномансер вернул маску на лицо.

— Но ты же помнишь эту историю, Дарий? — сказал Арушит. — Ты слышал ее от меня.

— Помню, конечно. Последней просьбой твоего старика было вернуть клану Теух прежнюю славу, чем ты и занялся со рвением, — ответил мастер ядов. — Но я говорил о другом… Теорат тоже может быть осведомлен, что ты ничего не знаешь про клятвы…

— Погоди-ка… Ты про то, что его слова о клятве между мной и ним могут быть ложью? И, обмазав меня в грязи, использовав, он просто потом убьет меня? Но… Этого не может быть, Дарий, — засомневался Арушит. — После передачи дара я сам написал Теорату, и мы долго переписывались, прежде чем он предложил мне то, что предлагал и отцу. Он напоминал мне о величии клана Теух, о том, каким был Сигмунд в расцвете своих сил, как лилась в битвах кровь. Как после такого не отомстить Сир’Eс? Спустя несколько лет переписки барон предложил мне поучаствовать в подкупах и переговорах с покупателями. Несколько лет переписки… Подготовка… Чтобы обмануть?

— Для бессмертных несколько лет что миг, — сказал веномансер. — Ладно, вернемся в зал, где торги. Я буду надеяться, что ошибся. Однако прошу, не теряй бдительности. Почему так? Все просто. Я тоже торговец, только мой товар — яды, а вместо монет — бессмертие, которое я собираюсь получить, для чего у тебя все должно сложиться наилучшим образом. — Он опять запустил руку под маску, чтобы вытереть рот.

Из коридора донесся топот. В дверь неистово заколотили. Озадаченный Арушит отворил ее, и сразу несколько слуг с воплями передали требование Теората вернуться в зал.

— Что случилось? — встревожился Арушит.

— Убили! Один из господ мертв!

— Вас ждут! Требуют! — восклицали слуги.

— Поторопитесь, прошу! — не унимались они. — Господа погибли!

* * *

Когда Арушит покидал зал, там все напоминало рынок в преддверии открытия: вскоре покупатели пройдут между палатками, рассмотрят товар и примутся утверждать, что, дескать, он не стоит таких монет, а торговец будет умело расхваливать его. Но Теорат поступил по-другому. Господам еще разносили в графинах кровь и вино, а он уже выставил на продажу всего лишь шесть бессмертных и ни одним больше.

Дело в том, что прибыли не все покупатели. Зато прибыл гонец, оповестивший, что на пути в замок самый богатый человек Юга — советник самого короля Элейгии, Фаршитх Мо’Радша, племянник Дзабанайи Мо’Радши. С его сокровищами, о которых слагали легенды, он был способен скупить все дары, к тому же с ним прибудет и такое же богатое семейство, за годы преданности королю получившее все что угодно. Все, кроме вечной жизни. И день ото дня шанс, что Фаршитх сядет за этот стол, возрастал, поэтому покупатели переживали. Что будет с ними? Достанется ли им бессмертие? Стоило Теорату начать торги, и присутствующие в жадности принялись бороться друг с другом, перебивая ставки.

Первым покупателем, давшим баснословные тридцать тысяч золотых сеттов, стал правитель Бахро от лица короля. Никто не предложил больше, так что в обмен на сундуки с золотом и драгоценностями, заранее подготовленные, в зал внесли бессмертного Мелиная, пока в комнате неподалеку остались другие узники, в том числе Филипп.

Теорат выманил бессмертие из Мелиная. Приняв бессмертие в себя, правитель Бахро потерял сознание. Рабы бережно вынесли его в покои, а оставшиеся покупатели, увидев благополучный исход, тут же стали предлагать просто немыслимые суммы. Как обезумевшие, они выписывали бумаги на землю, чины, рабов, жен и своих детей. Добрались до пятидесяти тысяч золотых. Купили Амелотту де Моррен, которая последовала за Мелинаем. Следом купили и Инсо Кимского.

Однако Арушит зашел в зал, а купленный Барден Тихий не погиб. Обряд прервали, и ярла, с выпученными глазами, всего в крови, оттащили прочь. Торги прекратились. План Теората быстро обобрать господ до нитки порушился, а сам барон стоял со взглядом коршуна над трупом одного из господ, что и стало причиной остановки торгов. Труп лежал в луже собственной рвоты и крови, лицо его пожелтело и распухло.

Вдоль стен в отодвинутых от стола креслах сидели другие участники торгов в окружении охраны и прислуги. Еще двум господам поплохело, и вокруг них вились веномансеры, отпаивая противоядиями.

— Что такое? — воскликнул Арушит. — Что произошло?!

— Вы пытались отравить нас, чтобы присвоить наши богатства! — истерил один из господ.

— Я слишком ценю свою репутацию, чтобы действовать так низко, — прервал его барон, затем обратился ко всем: — Почтенные и достопочтенные, торги откладываются! Мы продолжим завтра, а пока разойдитесь по покоям, чтобы я мог заняться расследованием. Прошу отнестись к этому с пониманием!

Один из веномансеров попробовал крови мертвеца, поднялся с колен и сказал:

— Желтый орех… Точно он… Тут не только по вкусу крови понятно, но и рвота, и лицо желтоватого цвета.

— Откуда здесь взяться яду?! — вопил в ярости Арушит.

Впрочем, все было ясно и так. И без того не терпящие друг друга господа уже переглядывались. Уж не хочет ли кто посчитаться с недругом, пока есть возможность? Уж не игры ли это Теората, решившего, что он справится и без южанина? Уж не игры ли это самого южанина, который не доверял барону? А может, они объединились против господ, чтобы присвоить их сундуки с золотом?

Торги прекратились.

* * *

Под вечер Теорат и Арушит сидели в Малом зале перед камином. Арушит в открытую прожигал барона огненным взглядом, пока тот размышлял, прикрыв веки, и посматривал в огонь.

— Ну так что? — не выдержал южанин.

— Не мешай, — медленно произнес барон. — Я думаю…

— Что тут думать-то? То, что это желтый орех, подтвердили все веномансеры. Орех достаточно легко пронести, он почти не пахнет и безопасен, пока не раскрошить скорлупу. Им мог воспользоваться даже слуга! Причем не наш, а принадлежащий покупателям, — проговорил Арушит. — У нас в замке собрались отъявленные лжецы, убийцы и предатели. Искать бесполезно!

— Если это повторится, у нас возникнут проблемы.

— Зачем этому повторяться? Или вы думаете, что это я?! — зашипел Арушит. — Вы сами знаете, Теорат, для меня наше дело превыше всего! И что моими действиями всегда руководила месть клану Сир’Eс, которую я привожу в исполнение. Я помню, каким стал мой старик, когда…

— Умолкни, — перебил барон, поморщившись, и отвернулся.

— Я клянусь вам, что это не…

— Довольно! Я знаю, это не ты.

— Тогда почему это может повториться? — не понимал Арушит, негодуя.

— Может и не повториться, но подготовиться следует. Пусть господа пользуются только своими веномансерами, а не твоими. Пусть люди на грядущих торгах ничего не пьют и не едят, а являются уже сытыми. Все должно проходить через руки их слуг и рабов. Только так… Скажи об этом управителю.

— Может, предложить им участвовать в торгах через посыльных, чтобы они, например, отправляли рабов со ставками к вам? Так безопаснее.

— Так ты все испортишь. Рынок — это воплощение жадности, Арушит. А там, где жадность, есть и страх потери. Поэтому я собираю их вместе, чтобы они видели лица друг друга, представляли, как кому-то достанется бессмертие, а кому-то нет, — сказал Теорат и навалился на бок в кресле в раздумьях. — То, что произошло сегодня, может сыграть нам на руку. К завтрашним торгам господа подготовятся и озвучат куда большие суммы, а те, кому не хватает золота, отправят посыльных в Йефасу.

— А что там?

— Отделение банкирского дома Инсо Кимского.

— Это один из бессмертных, которого мы продали?

— Да, так и есть.

— Что с того, что они отправят посыльных туда, если Инсо уже убит!

— Я — второй хозяин его банка, — умей Теорат улыбаться, он бы сделал это. — Все уже подготовлено. Господа возьмут займы у меня, чтобы потратить их у нас же. Возьмут под большие проценты, потому что жадность вынудит их.

Потрясенный Арушит остыл, понимая, насколько досконально барон все продумал. С ним говорили холодно, так холодно, что к южанину закрались сомнения: не может ли все же Теорат быть замешан в отравлении на торгах? Не он ли сделал это, чтобы повысить ставки? Или это что-то другое?

— Может, это наемные гильдии? — осторожно предположил южанин. — О торгах должны были узнать.

— Не думаю.

— А Раум? Она повсюду, — поднял глаза Арушит.

— С ней что-то случилось.

— Как это? Вы имели с ней дела?

— Приходилось пару раз. Но в последнее время связные этой гильдии пропали отовсюду. А Раум, пожалуй, единственная способна добраться до нас сквозь всех наших слуг — она, и правда, вездесуща и опасна. Если это не гильдии и не господа, то остаются только наши. Прислуга, охрана, веномансеры… Ты прибыл с шестью веномансерами и двумя десятками охраны и прислуги.

— И они все мне преданы!

— Их преданность держится на твоих обещаниях, — увидев, что его хотят перебить, барон вскинул руку. — Даже если ты пообещал веномансерам много золота, кто-то мог пообещать еще больше. Проверь каждого — от слуг до веномансеров. Заставь их испить Гейонеш, о котором я тебе писал.

— Вы бы лучше занялись своей прислугой! — воспротивился Арушит. — Вы, барон, умны и хитры, но это не значит, что предатель не у вас! И я уже проверял их всех Гейонешем!

— Неужели всех? Каждого?

— Да! — Арушит замялся, но потом еще раз ответил утвердительно: — Всех до единого! Я подготовился к приезду в замок!

Теорат лишь кивнул, переплетя длинные пальцы и прищурившись на огонь в камине. «Выбрали для отравления желтый орех, который не пахнет, — размышлял он. — Графины проходили через несколько веномансеров, которые проверяли их. Но и после этого графины разносила прислуга, которая могла успеть подсыпать яд. Однако зачем? Сомневаюсь, что господ пытались отравить враги за пределами замка, потому что этот замок слишком отдален. Господа же, чтобы травить друг друга, вполне знакомы. Скорее всего, замешана прислуга, потому что графины были одинаковыми и веномансеры проверяли их, не зная, какой куда попадет. Значит, надо проверить Гейонешем прислугу, которая накрывала столы. А еще надо поспешить с вытаскиванием воспоминаний из Горрона де Донталя. Он знал намного больше, чем показывал. Нельзя упустить такой шанс».

* * *

Следующим днем, когда вызванная из-за отравления шумиха спала, господа вновь собрались внизу. Кубков больше никто не касался. Да и не стояло их на столах, совсем пустых. Личные веномансеры вместе с охраной повсюду слонялись, вынюхивали, и за каждым из них следило трое других, а за этими тремя — девятеро. Стоило бы сказать, что бесконечный дождь у приглашенных гостей, запертых в замке из-за своей жадности, теперь вызывал раздражение. Окна дрожали от ударов грома в небесах.

Перед тем как зайти в зал, Теорат обратился к Шауни:

— Ты вытащил воспоминания из этого плясуна?

— Не получается, — шепнул тот.

— Пока придержим его… — Теорат поморщился. — Только это его и спасает. Веномансеров Арушита привлек?

— Да. Все равно слоняются по темнице. Всю ночь они опаивали Горрона разными составами Гейонеша, а я пил его кровь. Бесполезно. Его память как лоскутное одеяло.

— Пробуй еще! — приказал барон. — Он скинул с пальца кольцо, когда понял, что отравлен. Мой маг осмотрел кольцо — оно пропитано магией.

— Маг мог ошибиться, — ответил седовласый Шауни.

— Нет, я показал это кольцо еще трем господским магам. Они в один голос подтвердили, что оно непохоже на обереги из Байвы. В нем сильная магия, устойчивая к рассеиванию. Даже заинтересовались им, — Теорат положил руку на поясную суму, где лежало украшение с разбитым камнем. — Горрон не так прост, каким хотел казаться. Он вел двойную игру, если не тройную, я давно раскусил его. Но какую именно? Пробуй еще, пока я передам дар Бардена и продам остальные девять.

В зале раздались крики.

Точно слетевшая с ветки хищная птица, Теорат быстро проник в зал, взмахнув плащом, и увидел, как одному из слуг, который прижался к стене и дрожал, пока на него все глядели, подурнело. Почуявшие яд веномансеры уже водили носами. Слугу схватили под руки и посадили в кресло. Задыхающийся от борькора, уже устаревшего и немодного, он был вынесен из зала, за пределами которого и погиб. «Нам желают смерти!» — послышался голос одного чиновника. Ему завторили другие. Теорат попытался было вновь всех успокоить, но даже ему это не удалось.

— Что творится в вашем замке? — кричал один из покупателей.

— От умершего разит борькором, — утверждал веномансер.

— Слуга должен был кого-то отравить? — переживали гости.

— Вероятно, — сомневались веномансеры, почесывая носы. — Но борькор по запаху знают все веномансеры, и слуга бы никак не пробрался мимо нас незамеченным.

В зале появился запыхавшийся управитель.

— Явился достопочтенный Фаршитх с семьей! Достопочтенный из Элейгии!

К замку прибыло столько всадников и арб, что количеством они напоминали малое войско. В двух десятках больших кованых сундуков, скрепленных магическими цепями, таилось золото, и каждую арбу тащили шесть лошадей. Шум колес и голоса просочились сквозь толстые замковые стены и почти долетели до зала, где все собрались.

— Закончите торги! — возопил один из гостей, опасаясь не успеть получить свое после того, как Фаршитх сядет за одним с ним столом.

— Десять даров! — гневно требовал другой, чиновник из Полей Благодати. — Остальные продавайте как хотите! Держите свое слово!

— Прошу простить, но мне нужно встретить гостей. Мы соберемся в этом зале завтра, почтенные и достопочтенные, — непоколебимо отказал Теорат Черный. Впрочем, его тон был обманчив, потому что леность из его движений пропала.

— Вы издеваетесь?! Вы знаете, кто мы?

— Я заплатил вам за дар Гаара! — возмутился покупатель. — Вы до сих пор не передали его мне! Сколько можно? Передайте его!

— Потом. Все потом!

И, развернувшись, отчего плащ подлетел, Теорат устремился к входу в главный донжон, на ступень которого уже сходили из паланкинов господа в шелковых туфлях, украшенных рубинами и гагатами. Шауни с Арушитом кое-как уняли господ, и все разошлись по покоям уже даже не в раздражении, а с неприкрытой злобой.

* * *

Поздним вечером Теорат был в своих покоях. Его внимания теперь требовало не только происшествие с отравлением, которое сгустило атмосферу недоверия до предчувствия возможной резни, но и сами господа. Пожалуй, господа теперь становились даже опаснее узников в темницах, которые, освободившись, способны убить все живое голыми руками. И лишь благодаря Теорату ситуацию удавалось держать под контролем. Но лишь пока. Однако вокруг его рта залегли морщины. Казалось, что он уснул: веки его были прикрыты, едва дрожали, как в дремоте, но почесывающий подбородок длинный палец показывал, что владелец пребывает скорее в глубоких раздумиях.

— И опять никаких следов, — заметил барон.

— Арушит говорил, что проверял своих дважды, — подтвердил Шауни.

Теорат молчал. Глаза его блеснули.

— А не джинны ли это? — предположил Шауни.

— Нет, не они. Яды не их оружие. Причем в последнем случае ядом воспользовались чрезвычайно неопытно.

— В любом случае нам надо разобраться с этим. Господа злятся! А тот, кому ты продал бессмертие, требует его немедля и уже трижды присылал гонца. Он представитель аристократии из Нор’Мастри, с ним бы поаккуратнее. Почему отказываешь ему? — Шауни взял в руку кубок с кровью, что ему принесли. Поднеся его ко рту, он ненадолго замер и не стал пить. Все боялись ядов.

— Сначала золото — потом товар. Золото он пока лишь пообещал, да я его не увидел. Сделка может не состояться, если я передумаю.

— Уж не думаешь ли ты продать все дары Мо’Радши?

— Не все, но бо́льшую часть. Я предполагал, что в торги вмешаются богатейшие и влиятельнейшие люди, но, остерегаясь их, назначил торги на Севере, а не Юге, в отдаленном замке. Раз Фаршитх сам нашел Арушита и лично прибыл сюда с уже подготовленным золотом, это значит одно: он настроен расплатиться монетой. А я настроен обсудить с ним то, что интересует меня больше монет: защиту после торгов. Арушит юн и неопытен, раз думает, что гора богатств убережет его. Но мы с тобой поступим умнее.

Теорат умолк, призадумавшись. Привыкший к этому Шауни пригубил крови, правда всматриваясь в кубок так, будто оттуда может выпрыгнуть нечто.

— И все-таки кто отравил господ? — проговорил Шауни вслух. — Арушит? По-южному импульсивен, несдержан, мстителен.

— Это не он, — откинул вариант Теорат, махнув рукой.

— Только не говори, что ты ему веришь…

— Я верю его натуре. А она насквозь лжива и труслива. Он заинтересован в нашем общем деле даже больше нас. Чинить препятствия не станет.

Шауни воззрился в непонимании:

— О чем ты?

— Ты так и не понял насчет Арушита? — И Теорат пояснил: — Он не наследник Сигмунда. Об Арушите ни разу не писали в письмах, зато было упоминание о некоем мальчишке-слуге с таким же именем. К тому же Сигмунд в последние годы много молился и не хотел возвращаться к прошлому. Он точно не стал бы настраивать сына, будь тот у него, на исправление ошибок прошлого, которое не вернуть. Слишком он пытался забыть всё.

— Хочешь сказать, что Арушит силой забрал бессмертие старика? С помощью магов?

— Само собой, — сказал барон. — У меня порой появляются сомнения в присутствии у тебя ума, Шауни. Арушит — вор, который переживает, что его разоблачат, поэтому и кричит так громко о чести Теух, о былой славе. Ему плевать на нее! Думаю, он вычитал про Кровавую войну в моей старой переписке с Сигмундом, а потом и в письмах от меня, но большего не знает. Так что Арушит никого не травил, он хочет побыстрее исчезнуть отсюда, получив богатства.

— И ты не накажешь его? — мягко возразил Шауни, которому южанин был не по душе.

— Нет. Он выполняет свои условия сделки, я — свои. Разорвать нашу с ним клятву не так трудно, но у меня есть честь торговца.

Покои погрузились в тишину. Задумавшийся Шауни накручивал седые пряди на палец и кусал губы.

— Но если не Арушит, то кто? — спросил он чуть погодя, смирившись с решением друга. В общем, как и всегда. — Кто так все подготовил, чтобы кувшин с ядом попал к нужному гостю? Кто и, главное, зачем отравил слугу, если все веномансеры сразу повели носами? На что рассчитывал отравитель? Что слуга успеет пожать руку нужному человеку или вампиру?

— Или, наоборот, не успеет… — открыл глаза Теорат, пробудившись от ленивых раздумий. Потом он осмотрелся. — Артефакты от подслушивания не утратили силы?

— Я проверял, руны еще сияют, — ответил Шауни. — Ты что-то надумал?

— А был ли вообще нужный господин? — резко спросил барон. — Должен ли был слуга коснуться кого-либо? Или его просто отравили, чтобы поднять шум? Да и кувшины расставляли беспорядочно — подгадать, куда поставят отравленный, невозможно.

— А-а-а, — протянул Шауни. — Ты хочешь сказать, что цели для отравления не было? Целью было потянуть время? Ты про это?

— Так и есть! Не иначе!

Теорат выскользнул из кресла, заходил по покоям.

— Нужно достать из Горрона его память. Это может быть связано с ним. Займись этим прямо сейчас, даю время до следующего вечера! Пошевелись! А я к Фаршитху!

В дверь постучали. За порогом стоял курчавый мальчик — раб достопочтенного Фаршитха Мо’Радши. Он сообщил на рассиандском языке, что его хозяин желает видеть барона у себя в покоях.

Подтвердив, что скоро придет, Теорат прикрыл дверь и обернулся к своему другу:

— События происходят в соответствии с моим замыслом. Сам Фаршитх захотел договориться с нами. Мы покончим со всем этим в ближайший день-два, и бо́льшая часть даров будет передана советнику, который увезет их на Юг. Малую часть я продам на торгах. Сир’Eс погибнет окончательно, как и пристало старому слепому зверю, неспособному видеть новый мир и жить по новым законам. А мы с тобой, мой дорогой друг, перестанем нести его на своих плечах и отправимся дальше налегке, без отягчающего груза.

* * *

Настоящим торговцам привычно оценивать не только товар на своих складах, но и, казалось бы, такие неосязаемые вещи, как дружбу, долг и честь. Таков их принцип — повсюду искать выгоду. Они согласны зваться другом, если дружба им полезна. Они исполняют свой долг, пока получают за это власть и золото. Они заботятся о своей чести как о том, что повышает их собственную ценность в глазах других и позволяет заключать успешные сделки. Но все это лишь до поры, пока не получится продать что-либо из вышеперечисленного таким образом, чтобы чаша весов с монетами опустилась до самой земли.

Торговцы, пожалуй, очень понятны и предсказуемы для таких же торговцев.

Однако даже советник Фаршитх, многое повидавший на своем веку, поразился, с каким безразличием торговался с ним Теорат Черный — будто речь шла не о бывших соратниках, а о простом товаре на прилавке.

Для самих же старейшин, скованных в темницах ядами, Теорат оказался даже страшнее Барши Безумного, страшнее всех врагов, вместе взятых. Остается только гадать, что они испытывали, дожидаясь конца. Им не дали ни шанса спастись. Будь на них магические кандалы — и тогда был бы малый, но шанс, что заклинание спадет, из-за чего такими кандалами перестали пользоваться с десяток лет назад. Тем более Молчаливый замок стоял на источниках Неги, о чем и сообщили приехавшие маги. Но вампиров держали оковы ядов. С неподвижными лицами, закатив глаза, распахнув рты, они, вероятно, бесновались внутри, горели, как в пламени, и проклинали все на свете.

Над ними предвестниками смерти нависали бледнолицые веномансеры, прячущиеся за масками.

Шауни вошел в темницу как раз в тот момент, когда высокий мастер ядов припадал к шее Горрона де Донталя, подняв маску. В стороне на табуретах были разложены склянки с различными составами Гейонеша, которые давали узнику по очереди, чтобы извлечь воспоминания. Однако тот путал своих тюремщиков и подкладывал им чужие воспоминания, тюремщиком которых был уже сам.

— Ну что? — спросил Шауни.

Веномансер рывком разогнулся и надвинул маску на окровавленный рот.

— Пока ничего. Я разбавлял Гейонеш зиалмоном, смешивал с кровью другого старейшины, с другими ядами, добавлял бурдун для расслабления разума. Перепробовал все, причем дважды, а порой и трижды.

— Похоже, пустое дело? — Шауни выдохнул.

— У него очень много воспоминаний, почтенный. Слишком много. Как песка в пустыне.

— Ну, что поделать, нет значит нет… — На мягкое лицо Шауни легла неприязнь, которая всегда сдерживалась в присутствии барона. — Я так и думал, что у нас ничего не получится. Будь моя воля, убил бы его сразу, — признался он.

— Так мне пробовать дальше? Или нет? Вы присоединитесь, как в прошлый раз?

Высокий веномансер, казалось, был растерян и не знал, как поступать. Он оглядел свои вонючие склянки с ядами и темницу в крови.

— Давай сам, — ответил бессмертный. — Но сильно не старайся.

— Вы продадите его на торгах?

Шауни лишь кивнул.

— Кого подготовить еще? — спросил из-под маски веномансер, заинтересовавшись.

— Всех. Всех подготовь, чтобы к вечеру следующего дня у них в крови не было ядов, кроме… как там его?

— Зиалмона? — подсказал веномансер.

— Да. И мы покончим со всем, — ответил Шауни. — А скажи-ка мне, веномансер, тебе встречались такие вампиры, которых ты возненавидел в первый миг, как увидел?

Мастер ядов призадумался. Он посмотрел на черноволосого бессмертного у своих ног.

— Да, встречался один такой, — произнес он неторопливо, подбирая слова. — Поначалу мне казалось, что я восторгаюсь его умением выходить победителем из дурных ситуаций, приспособленностью к жизни, обаянием и красноречием. Но под восхищением пробивались ростки презрения из-за того, как быстро он подо все подстраивался, с каким удовольствием называл новый яд вином. Стоило обстоятельствам измениться, и он предал всех нас.

— Надо же, примерно то же самое я испытал к Горрону! — изумился Шауни. Его взгляд тоже опустился к ногам веномансера. — Перед тобой Горрон де Донталь — бывший король Дальнего Севера, верный Сир’Ес, обольститель дам и завсегдатай пиров и тостов. Но, увидев его впервые, я сразу понял: он не тот, за кого себя выдает. Он тщеславен, обидчив, самолюбив, алчен и, главное, ревнив. Воплощение всех пороков под маской добродетельности. Он терпеть не мог нас с Теоратом, но вместо открытого неприятия лишь улыбался нам еще шире. А Эннио, Гиффарда или Уильяма так и вовсе называл друзьями.

Седоволосый Шауни подернул плечами, точно отгоняя от себя воспоминания. Затем он с пренебрежением поглядел на мастера ядов и бросил:

— Хотя тебе все равно не понять, отродье ядов. Не тебе ли пить яды, как кровь? Делай, что приказано!

— Как прикажете, — склонил голову веномансер. — Мы все сделаем… Все подготовим…

И он принялся дальше пробовать различные составы Гейонеша. Лица, однако, больше не открывал, только приподнимал свою маску ровно так, чтобы вцепиться острыми зубами в шею Горрону, но не более. Его синие глаза глядели сквозь прорези маски двумя обломками льда, ощупывали лицо узника, на котором каждая мышца расслабилась, а рот перекосился в сторону. «Гадкие создания, эти веномансеры. Таким нельзя давать бессмертие, — думалось Шауни, пока он наблюдал за действиями мастера ядов, за его ловкими руками с длинными пальцами, которые, как паучьи лапки, хватали пузырек за пузырьком. — Хорошо, что Теорат озаботился и тем, чтобы получить невосприимчивость ко всем ядам, и тем, чтобы об этом никто не узнал. С такими созданиями даже стоять рядом противно».

* * *

Чуть позже

 

Недовольный Арушит расхаживал по покоям барона. Рассвет едва просачивался сквозь черное, затянутое тучами небо, лег на замок темно-серой завесой; и то и дело южанин поглядывал из окна и кривил лицо, когда видел омытый дождями унылый сад, верхушки голых деревьев за стенами, а также мокнущих караульных.

— Почему вы договорились с Фаршитхом единолично, без меня? — негодовал он.

— У тебя получилось бы лучше?

Теорат сидел в кресле. В руках у него была стопка бумаг, только что принесенная слугой.

— Вы продали ему старейшин по двадцать пять тысяч золотых! Всего лишь двадцать пять тысяч! Мы могли бы продать их всех по пятьдесят тысяч, которые готовы были выложить господа!

Теорат промолчал, не отвлекаясь.

— Чем вы руководствовались? — напирал Арушит.

— Опытом, — ответил барон.

— Ваш опыт сделал нас беднее!

— Он позволил быстро продать все. Ты так и не понял, что не у всех присутствующих, даже с займами и закладыванием земель, найдется пятьдесят тысяч, чтобы расплатиться за бессмертие. Не у всех найдется и двадцать пять тысяч. Те, у кого они есть, сегодня купят семь даров, а остальные покинут замок ни с чем, с пустыми руками.

Теорат продолжил заниматься своим делом: вскрывал ножом для заточки перьев запечатанные письма, отобранные у тайных гонцов. Он пробегал стальным взглядом каждую строчку, разгадывая значение слов или по крайней мере стараясь понять, о чем на самом деле там пишут. Но ни одно из них не имело в себе тех сведений, которые он ждал. Ни одно не указывало на то, что кто-то занимался отравлением.

— Тем более с нами играют, — продолжил он негромко. — Это не разборки господ между собой, а попытки потянуть время.

— С чего вы взяли?

— Во-первых, кувшины были расставлены беспорядочно. Никто не знал, в каком именно будет яд. Во-вторых, то же самое с прислугой. Кто-то дотронулся до его руки, слуга протер рукой лицо и задохнулся, без всякого стремления донести яд до кого-либо. Борькор, кажется? Ты упоминал, что разбираешься в этом. — Барон увидел кивок и продолжил: — Из-за этого мы переложили обряд на другой день, что и было целью отравителя. — Барон швырнул стопку писем в огонь камина. — Чего он добивается? Неизвестно. Но мы не дадим ему этого времени. Благодаря Фаршитху и последним торгам мы продадим разом всех бессмертных, пусть даже с уступкой по цене, а потом нам всем нужно будет уходить на Юг, где и рассчитаемся с тобой. Ты заставил всех своих слуг повторно испить Гейонеша? Особенно веномансеров.

— Почему вы думаете, что это не господа?

— Еще раз, — перебил его Теорат. — Ты проверил память своих слуг?

— Да проверил я! — вскипел Арушит.

Впрочем, он на миг поколебался.

— Почему в твоем голосе я не слышу уверенности?

— Я же сказал, что проверил! — огрызнулся южанин. — Сами ответьте сначала про господ!

— А у тебя ума не хватает понять, что я только что сжег тайно отправленные ими послания? — Теорат указал рукой в сторону камина. — Жалобы родственникам в городе, попытки организовать на нас с тобой засаду, просьбы найти банк с меньшим процентом… Но ни единого упоминания, как дальше поступать с ядами. Среди господ нет отравителей. Еще раз, всех ли ты проверил? Все ли непричастны? Или ты что-то скрываешь?

— Да говорю вам, что всех! Правда… у одного память неполна… Обрывочная…

— В каком смысле? — Теорат обратил к нему свой взор коршуна.

— Я про Дария… — Понимая, что от него требуют продолжения, Арушит пояснил: — Это тот, который попросил в качестве оплаты бессмертие. Мы познакомились с ним три года назад, когда я объезжал господ и возле Желтых гор заночевал в деревне из-за сильной пылевой бури. Дарий был местным лекарем на правах раба, его держал при себе наместник деревни.

С вежливым стуком появился слуга, который сообщил, что господа уже ждут в зале начала торгов. Выслушав его, Теорат повернулся к Арушиту:

— Что не так с Дарием?

— Непонятно. Болен. Просто очень болен. Я интересовался у него, пока мы пережидали бурю, но он лишь сказал, что это следствие неосторожного обращения с ядами. Да какая разница? Разве вы не знаете, что при болезнях Гейонеш может показать не все? Пойдемте в зал!

— Погоди-погоди, — барон поднялся и навис над низким южанином. — Расскажи про Дария подробнее. Кто он? Откуда?

— По словам хозяина деревни, он появился со стороны Желтых гор и попросил приюта, — пожал плечами Арушит. — Клейма не имел — не раб. Хотя заботились о нем паршиво: поселили в хлеву с козами и коровами, давали донашивать обноски, поили кровью раз в пару месяцев. Взамен требовали лечить людей и скотину. А Дарию плевать, все терпел… Он вообще немногословный. Потерянный… Правда, кошмарами мучился, отчего сам не в себе порой. Ему в хлеву, видимо, и спокойнее было. Кричал, звал кого-то во снах и рыдал… Но с тех пор как я оплатил ему ингредиенты для лекарств, чувствует себя лучше, хотя кровь дурная, черная, даже и не сказать, что вампирская. Говорил, доживает свой срок. Его позвали тогда в дом, а он вдруг попросил взять его с собой.

— Что за лекарства он пьет? Из чего? — поинтересовался барон.

— Без понятия. Свое что-то намешивает… Заказывает на черном рынке какую-то мерзкую гниль, — Арушит скривился. — Перед Гейонешем перестает пить их, чтобы я хоть что-то увидел из памяти. Он мне невосприимчивость к ядам привил, по запаху их определять научил, так что свои обещания выполнил сполна. Но бессмертие-то ему я, конечно, не отдам, слишком много просит, — Арушит ухмыльнулся.

— А тебя не смутило, что в небольшой деревне оказался опытный веномансер?

Южанин только и высказался в духе, что, дескать, проверил же Гейонешем, пусть воспоминания и фрагментарны, но основное он увидел.

После такого ответа Теорат Черный резко поднялся из кресла и направился к выходу из покоев.

— Куда вы? — Арушит догнал его в коридоре.

— Пойдем познакомимся с твоим веномансером, — сказал Теорат. — Посмотрим, каков он.

* * *

В высоком зале, где серели гранитом колонны, потому что с них сорвали клановые гобелены, собрались все господа Севера и Юга. В ожидании они сидели за длинным столом и беседовали, пользуясь случаем, что свел их. Чем ближе они были к Фаршитху Мо’Радше и его семейству, которое устроилось в центре, тем чаще их голоса понижались до благоговейного шепота. Все побаивались советника. Советник же был украшен перстнями, обвит мантией и осматривал зал карими глазами, опутанными морщинами. Фаршитх был еще весьма молод благодаря целителям, привлекателен, хотя на его загорелом лице, несущем клеймо солнца, тенью лежало бремя ответственности за род и королевство. Подле него улыбалась его красивая жена, которая ждала своего бессмертия, чтобы нести красоту сквозь века, обрамляя ее шелками и золотом.

Вдоль стен двигались тенями веномансеры, порядка двух десятков. Еще столько же магов расхаживали и шуршали подолами мантий. От них то и дело слышались жалобы: Молчаливый замок стоит на источнике магии, так что заклинания могут иметь непредсказуемые последствия. Порой они подходили к своим господам и проверяли на шеях тех грозди амулетов, хмурясь, не потеряли ли они силы.

Когда Теорат и Арушит наконец появились, на них сразу обратили внимание, тем более эти двое быстрым, уверенным шагом пересекли весь зал и приблизились к веномансеру. Дарий ничем не был занят, оперся о стену, только порой едва приподнимал маску, чтобы глотнуть свежего воздуха.

Теорат сразу заметил, как веномансер сгорбился, чтобы скрыть высокий рост.

— Это, значит, твой Дарий? — спросил барон.

— Чем могу служить вам? — раздался глухой голос из-под маски.

— Уже послужил, — заметил барон.

— Сними маску! — приказал Арушит.

— Хм… Позвольте… А не осквернит ли мой вид барона? Не пристало бессмертию видеть смерть, друг мой…

Но барон уже достал платок и намотал его на пальцы, потом поддел маску, сорвал ее и отшвырнул. Видя, как Арушит буравит его взглядом, пока рука ласкает рукоять сабли, веномансер не шелохнулся.

Маска со стуком упала на каменные плиты.

А под маской оказался Юлиан де Лилле Адан. Только глядел он на барона не так, как много лет назад на суде в пещерах: трясясь и плача, как дитя. О нет, это был взгляд убийцы, который сделал свое страшное дело и, будучи раскрыт, хладнокровно улыбался. На вид Юлиан остался таким же молодым, однако его будто иссушила некая болезнь: под глазами залегли одутловатые мешки, губы покрывала корка, а бледно-серая кожа впалых щек просвечивала почерневшими венами. К земле потянулась слюна, он привычно отер ее.

— Я знал, что тебе не хватает опыта, Арушит, — с неудовольствием заметил барон. — Но ты оказался полным дураком. Дураком, подпустившим к себе хитрую гадюку, которая грелась на твоей груди, чтобы укусить.

— О чем вы? Объяснитесь! — не понимал южанин.

— Перед тобой никакой не Дарий, а Юлиан де Лилле Адан, — сказал Теорат. — Выходит, ты до сих пор жив, Юлиан?

— Не сомневаюсь, что вы это исправите, — криво ухмыльнулся тот.

Арушит вскрикнул, не веря:

— Юлиан? Юлиан де Лилле Адан?!

На них посмотрели отовсюду.

— Слуга! Проверь темницы! — резко отдал приказ барон, потом сказал уже ровным голосом: — Да, Арушит, это тот, кого ты проклинал за поражение клана Теух, но кому позволил так легко крутить собой, как мухой в лапах паука. Неужели за все годы у тебя и мысли не возникло, что рваные воспоминания, как и другой вкус крови, могут быть признаком не болезни, а бессмертного мнемоника? Бессмертного, которому ты пообещал бессмертие, болван!

— Ты… так это ты? Ты клялся мне! Негодяй! — произнес пораженно Арушит.

Барон положил руку ему на плечо:

— Держи себя в руках!

— Не было никакой клятвы. Это ты ее себе надумал, — издевательски ответил Юлиан.

Блеснула сталь южной сабли. Глаза Арушита горели злобой: его привело в ярость даже не то, что его веномансер оказался Лилле Аданом, а, скорее, сам факт предательства. Как горный человек, он не терпел предательств, опять-таки не замечая за собой схожего недостатка.

Но и тут его не пустил Теорат.

— Дайте убить негодяя! Мошада! — рявкнул южанин, попытался вырваться, но не смог сдвинуть барона и на васо.

Со стороны стола донеслось:

— Юлиан Ралмантон? — голос был изумленным.

Фаршитх Мо’Радша приподнялся из-за стола, с недоверием вглядываясь в дальний конец зала, где стоял тот, кого он помнил по юности и молодости. Юлиан Ралмантон — знаменитый чиновник и друг Дзабанайи Мо’Радши, дяди Фаршитха, поэтому, конечно же, Фаршитх пронес это лицо сквозь все годы. Тем более с исчезновением этого чиновника была связана целая череда загадочных событий. До сих пор во дворце Элегиара не знали, что произошло на самом деле и почему в одну ночь погибли и королева, и старый король, и множество слуг.

— Какая судьба завела вас сюда, достопочтенный Ралмантон? — Фаршитх вышел из-за стола, приблизился. Вокруг него изваяниями застыли телохранители.

— Мне это тоже интересно, достопочтенный, — сказал Теорат Черный. — Хорошо же ты погулял по миру, Юлиан, что имеешь столько фамилий и тебя узнают даже такие великие люди… Ответь мне, зачем ты здесь? Если твой ответ будет полным, то, возможно, я оставлю тебе жизнь.

— Как вы можете такое предлагать? — взвыл Арушит. — Убить его без разговоров!

Теорат был много сильнее. Не пустил его.

— Вы, барон, — расхохотался Юлиан, — собираетесь оставить мне то, от чего я так настойчиво пытаюсь избавиться в последние годы?

— Юлиан де Лилле Адан? — тут поднялся из-за стола и подслеповатый от старости Авариэль Артиссимо.

— Да вы смеетесь! — возопил Арушит. — Никакой пощады! Пустите! Я иссушу его, наплевав, что он болен! До последней капли! Его вены высохнут, как пустынные реки!

— Еще раз… Ответь мне, Юлиан… — продолжал спокойно Теорат.

— Выходит, он тоже сын Гаара? — вмешался Фаршитх, подойдя ближе.

— Да, достопочтенный.

— Я им был когда-то, но Гаар больше не мой отец. Я теперь сирота, если так угодно. Меня лишили покровительства. — Веномансер обратился к советнику и отвесил шутливый поклон: — Прискорбно, достопочтенный Фаршитх, что и вы лишились рассудка. Алчность взяла верх. Почему не купили пару-тройку даров с помощью наемных гильдий? Зачем забрались в такую даль вместе со всей семьей и пышной свитой? Вы горели желанием превратить древнее бессмертие в божественный клинок, как карающий, так и благословляющий преданных последователей своим светом? Решили целиком прибрать его к своим рукам? Вероятно, даже помыслили, что сможете превзойти своего короля? Я бы рассказал вам, кто есть ваш король… Но, думаю, вам и так это известно, хотя вы, как и ваши предшественники, полагаете, что сможете справиться с жаром солнца. Я чтил вашего дядю, Дзабанайю Мо’Радши. Он тоже был жаден, хотя умело покрывал жадность шелками благочестия и позолотой вычурных слов. Но вы превзошли его во всем. И за это погибнете здесь! Что касается вас, Теорат, то вы вампир новой эпохи, когда умение приспосабливаться и перебегать на другую сторону становится наиважнейшим условием победы. Но поможет ли это вам, когда дело дойдет до кровавой схватки с проигравшими? Вы слышите? Вслушайтесь!

С противоположной стороны зала, где находился ведущий от темниц коридор, зазвучали едва различимые возгласы. Крики становились ближе, громче и отчетливее. Юлиан хищно улыбнулся. Теорат обратился в слух и отпустил плечо Арушита, чем тот тут же воспользовался, выхватил кинжал и подался вперед с перекошенным в гневе лицом. Лезвие вошло в брюхо вскрикнувшему Юлиану. Тут же Арушит притянул его, вгрызся в глотку, и между ними завязалась слабое подобие борьбы.

Как матерый чиновник, советник Фаршитх понял, что пора бросать все. После короткого приказа вместе с семьей и охраной он пропал в коридоре, а вокруг замерцал радугой щит. За ним пропали и несколько других придворных с таким же развитым предчувствием беды.

Одновременно в зал вбежал Барден Тихий: босой, в грязной рубахе, исколотый и с разрубленным плечом. Правая сторона его лица перекосилась — похоже, не до конца отошел от действия яда, — зато левую обезобразила уже клокочущая ярость. Барден был огромен, как тысячелетний медведь, выбравшийся из берлоги. Замерев на пороге, он отдышался так, что услышали все, нашел взглядом барона и прорычал: «Я тебе, паскуда, устрою торги!» Не дожидаясь задержавшихся позади старейшин, он кинулся сквозь зал. Ему преградила дорогу стража, но он продавил ее, как высокую траву. Ярла кололи. Ему рассекли спину мечом, но он рвал и метал, не сводя глаз с Теората и Арушита, и глаза эти горели, как у старого медведя, который на исходе своей жизни, весь в крови, вдруг видит перед собой какую-то цель и обезумев кидается к ней, наплевав на раны.

А барон понимал, что встреча с этим медведем для него ничем хорошим не обернется. Тогда он схватил за шиворот одного из господских магов, который носил на поясе мешочек с портальным камнем, и быстрым шагом пошел прочь, позвав Шауни.

Напоследок он окликнул и южанина. Однако дожидаться не стал — каждый миг ценен.

Между тем Арушит расправился с ослабевшим из-за болезней Юлианом. Бок и брюхо того пропитались алым, он лежал и держался за них. В его суме побились склянки. Пришедший в себя Арушит наконец сообразил, почему его позвали, увидел, как в зал вбежали еще несколько старейшин, в том числе Федерик, Ройс и Филипп, отчаянно выискивающий кого-то среди толпы, и собрался уж было дать деру. Перед этим он застыл на миг, ведь его враг не собирался умирать.

— Нет уж, тварь… Мошада! Легко не отделаешься! — воскликнул в бешенстве Арушит. Взвалив веномансера на себя, он пропал вслед за бароном.

Доселе торгующиеся за старейшин, как за обычный товар, господа вдруг столкнулись с ними. На их лицах отобразился по-детски выразительный ужас, они бросились врассыпную, и в пировальном зале, где недавно отмечали праздник и проводили торги, смешались стража, старейшины, господа и прислуга. Рыдающий управитель Жедрусзек забился в угол. Он молил о прощении хотя бы для своей семьи. Началась страшная бойня. Кровь обагрила весь пол, но многочисленная стража ценой своих жизней из последних сил пыталась сдерживать рассвирепевших бессмертных, чтобы дать господам время скрыться.

Теорат, Шауни и маг, которого волокли за шиворот, добрались до одной из самых дальних комнат башни.

— Открывай портал!

— Нельзя… Нельзя, — шептал маг.

— Делай, что говорят! — требовал Теорат.

— Не могу… Тут… — Чародей шепнул заклинание, проверил. — Тут источник Неги, где-то поблизости, внизу… Завихрение магии, слишком сильное и нестабильное… Опасно использовать портальный камень. Может кинуть как угодно далеко от первого камня, который в Бахро, понимаете? Нельзя, нельзя в таких завихрениях пользоваться порталами!

В комнату вбежал и Арушит, неся на себе окровавленного веномансера.

— Портал! — завопил южанин. — Их задержали в зале, но ненадолго! Проклятие!

— Открывай, дурак, — сказал Теорат, сжав плечо мага. — Твой господин уже мертв! Если не откроешь, то же случится и с тобой, и со всеми нами!

В страхе маг потер двумя половинками рунного камня друг о друга, будто высекая искру из огнива. И все это под монотонное нашептывание заклинаний. Чуть погодя на стене появилось пятно, которое все росло и росло, застлав слепящим светом комнату. Пока чародей старался, Теорат с прищуром взглянул на Арушита, а точнее, на едва живого Юлиана на его плече и заметил:

— Зачем ты взял его?

— Если бы я убил его и ушел, он бы ожил! — противился южанин.

— Брось его. Он опасен и будет нам в тягость.

— Мне его бояться… нечего… Я имею иммунитет к… ядам, — Арушит умолк.

Его брюхо сильно скрутило. Причем скрутило еще в зале, после выпитой крови веномансера, но тогда южанину было не до того, потому что он несся по коридорам, чтобы спастись. Теперь же боль нарастала. Теорат открыл рот, чтобы опять обозвать его дураком, но решил не тратить свое драгоценное время. Пока Арушит пытался разобраться, чем его отравили, барон потянулся к разросшемуся зеркалу портала. Ничего. Тогда, прислушавшись к пустому коридору, он схватил замолчавшего мага и сунул его голову в портал, сразу вытащил назад, убедившись, что с ним ничего не произошло. Наконец Теорат Черный заглянул в портал уже лично. Свернув одной рукой чародею шею, чтобы замести следы, другой он поманил Шауни — два вампира пропали в кругу света.

С губ Арушита слетела пушистая белая пена. В удивлении он коснулся ее, но очередной приступ боли довел до его сдавленного крика. Схватив израненного веномансера, южанин потащил его за собой. Комната опустела. Из ярко-белоснежного зеркала посыпался песок, веером лег на пол. Маг со сломанной шеей дернулся разок и замер. Тишина. И звон. Портал осыпался тающими осколками.

* * *

Белое солнце слепило. Когда Теорат и Шауни появились из портала, они прищурились и прикрылись рукой. Их ноги по щиколотку погрузились в багровый песок. Легкие сдавило раскаленным воздухом, швыряющим песок в глаза так усердно, что, едва отняв руку от лица, вампиры снова прикрылись ей. Они оказались в пустыне. Следом из осыпающегося зеркала показался и Арушит. С его губ срывались крупные белые хлопья — действие какого-то яда. Стоило ему откинуть веномансера, сделать пару вдохов, как он тотчас согнулся пополам и закричал от боли. Юлиан перекатился, присел и болезненно ухмыльнулся. Между его пальцев, прижатых к боку, сочилась кровь.

Теорат подошел к корчащемуся южанину, брезгливо осмотрел.

— Чем ты его отравил?

— Ядом, — выдавил Юлиан.

— А с тобой самим что? Чем тебя прокляли?

— Проклятием, стало быть.

— Не прикидывайся шутом, — сказал Теорат. — Ты безумец, но не шут. Причем опасный безумец! Тут меня не проведешь. Как у тебя получилось дать всем старейшинам противоядие в обход и наших веномансеров, и веномансеров Фаршитха?

— Я не давал противоядия, — ответил Юлиан, поднимаясь. Но у него не получилось из-за ран.

— Тогда что ты сделал?

— Всего лишь подменил все пузырьки на пузырьки с брадитом — ядовитым растением, похожим по запаху и вкусу на зиалмон.

— Что? Ты замаскировал один яд другим? — удивился барон.

— У меня были хорошие учителя, которых я внимательно слушал… Наши веномансеры со временем перестали пробовать яд на вкус, только бегло нюхали, улавливая знакомые горько-землистые… запахи… — Юлиан прокашлялся кровью. — А веномансеры Фаршитха раньше с зиалмоном не работали, поэтому им откуда знать, что яд подменен?

При всех Арушит, которому было уже не до бесед, после слабого стона замер. Его остекленевший взгляд уперся в высокое голубое небо. Шауни попробовал подойти, чтобы забрать его кинжал — оружие пригодится на пустынных просторах, — но Теорат Черный не позволил, опасаясь ядовитой крови.

— Почему ты не спас старейшин раньше, Юлиан? — поинтересовался барон. — Чего выжидал?

— У меня не получалось. Слишком много стражи… Ваш Шауни ходил следом и задавал неудобные вопросы. Еще и нужно было дождаться, пока веномансеры Арушита потеряют бдительность и перестанут пробовать каждую склянку с ядом… Станут полагаться на нюх… К тому же не у вас одних есть вопросы к Горрону де Донталю. Я надеялся… получить его воспоминания благодаря дару мнемоника, потому потянул время и отравил господ… Но и у меня ничего не вышло… А впрочем… — Юлиан выдохнул. — Это уже не имеет значения…

— Не имеет, — согласился барон. — Но то, что ты сделал, было умно. Продуманно. Исполнено недрогнувшей рукой. Так обвести вокруг пальца этого дурака и всех прочих… — Барон поглядел на мертвеца.

— Ох, барон… — болезненно оскалился Юлиан. — Неужели я дождался от вас одобрения? Еще скажите… что сдержите свое обещание… и… оставите мне жизнь…

— Конечно же нет, шутник.

— Его нельзя оставлять, — поддакнул Шауни. — Но как его убить, если он может отравить? Посмотри, что стало с Арушитом. Отрезать ему голову? Или на части? А если все отрастет?

— Я слышал об этих песках и опасностях, что таятся в них. Просто убей его. Пески завершат начатое и поглотят тела. И не трогай кинжал, он тоже в его крови.

Ветер, переносящий песок с бархана на бархан, как богач пересыпает золото из одной кучки в другую, налетел и растормошил волосы северян. Тяжелая черная прядь барона упала ему на лоб. Он смахнул ее к другим, зачесанным назад и коротко остриженным на южный манер, затем бросил взгляд на почти осыпавшийся зеркальный портал и призадумался, оглядывая уже бескрайнюю пустыню.

Погружаясь в песок, Шауни с саблей зашагал к сильно раненному веномансеру. На его губах играла улыбка. Предков Юлиана — Эннио и Гиффарда — он никогда не любил за то, что Теорат ценил их куда больше, чем своего преданного друга и слугу Шауни, поэтому предвкушал возможность поквитаться.

— Нас закинуло южнее Бахро, в Красные пустыни, — рассуждал барон, встав спиной к Юлиану. — Насколько далеко, неизвестно, но в конце концов доберемся до людских поселений, а там определимся и с дорогой. Наш план не порушился, а всего лишь претерпел изменения. Может, и к лучшему…

— А золото вывезли? — спросил Шауни, не сводя глаз с веномансера.

— Да, нынешней ночью через порталы. Погибни Фаршитх вместе со всеми, я бы поблагодарил Юлиана за вмешательство. Никого из покупателей бы не осталось, и это было бы достойным окончанием нашего плана. Но… — Теорат повел плечами. — Что поделать, если жизнь — это вечная смена одних планов другими. С Фаршитхом что-нибудь придумаем.

Обогнув южанина, Шауни приблизился к веномансеру. Раздумывал ли он, как отсечь голову одним ударом? Или, наоборот, решил помучить? Понимая, что борьба тщетна, Юлиан встретил Шауни насмешливым взглядом. Его опрокинули ударом ноги, заслонили ему солнце. Клинок вошел в живот и пронзил насквозь. Юлиан сдержал крик и сдавил губы в напряженно-злой улыбке: он не доставит врагу удовольствие. Кровь темнее обычного цвета толчками полилась по боку и впиталась в багровый песок, смешавшись с ним. Она и правда пахла дурно, как у сильно больного.

В последний раз вспыхнул портал, уже не такой слепящий после солнца пустыни.

В конце концов силы покинули Юлиана. Его руки раскинулись в стороны. С изуверской улыбкой, пока его не видел Теорат, бессмертный с наслаждением находил в лице веномансера отклики боли — смерть отбросила на того свою тень. И ею был Шауни. Однако из портала, в тот миг, когда он окончательно рассыпался на осколки, успела выскользнуть еще одна мимолетная тень, куда более грозная. Блеснул клинок. Голова Шауни скатилась с плеч, упала в объятия раскаленного песка и уставилась в пустоту непонимающим взором.

В это время клинок уже переливался солнцем, устремляясь к шее Теората, но тот успел повернуться и среагировать.

Меч и сабля высекли искру, встретившись.

Филипп и Теорат были молниеносны. Они затанцевали в обжигающем песке, вздымая его ногами, погружаясь в него порой по колено, но тут же выныривая. Битва происходила на бархане, куда вывел портал. Меч и сабля скрестились в сильнейших ударах, но ни у кого из них не получилось коснуться недруга. Теорат попробовал ослепить клинком, поймав им солнце и направив в глаза врагу. Филипп тут же переместился так, чтобы встать к светилу спиной и заслонить собой Юлиана, на что барон, прищурившись, скользнул к нему и успел задеть своего врага краем сабли.

Они не произнесли ни слова. На миг Филипп будто хотел что-то сказать, но передумал. После нескольких попыток убить друг друга быстро, чего не получилось, противники ненадолго разорвали дистанцию, чтобы отдышаться.

Краем глаза Филипп поглядел на Юлиана. Так же поступил и Теорат, бросив мимолетный взор на своего обезглавленного друга. Непримиримые враги осознавали: смерть одного из них станет смертью и того, за кого он сражается. Приноровившись к песку, Теорат закружил подле Филиппа. Шаг у него был ленивым, плавным, он слегка тянул ноги. Глядел барон такими же ленивыми, будто преисполненными равнодушия глазами. То были глаза то ли коршуна, готового вспорхнуть с ветки и вмиг вонзить в жертву когти, то ли затаившейся под кустом рыси.

Филипп был собран, рука его твердо держала меч, хотя, надо сказать, промедление в движениях чувствовалось.

— Не следовало тебе прыгать за ним, — проговорил Теорат, наблюдая, как кровь сочится по ноге графа. — Ты не до конца оправился от яда и медлителен.

— Не тебе решать, — отрезал граф, — как мне поступать!

Подавшись вперед, он сделал выпад. Пусть он не сбросил до конца оковы слабости, но опытом в боях значительно превосходил, так что Теорату пришлось трудно. Он отбивал удар за ударом, и все же вражеский меч дотянулся до его бока. Оскалившись клыками, барон отскочил как можно дальше, держась за кровоточащую рану. Филипп не последовал за ним — глотал воздух. Его грудь сдавливалась отравой, как тисками, отчего ему приходилось прилагать невероятные усилия, чтобы контролировать тело.

— Мы можем решить все иначе! — торопливо произнес Теорат. — Забирай своего сына. И разойдемся. Ты получишь свое.

— Я не торгуюсь!

— Я всего лишь предлагаю тебе…

Он не закончил. На него опять обрушились серией ударов. Неожиданно Филипп услышал под ногами нечто… громадное… Он на миг отвлекся, пытаясь понять, что же ворочается в глубинах, будто пробуждаясь от шума их битвы. Увидев промедление, Теорат напал на него, понадеявшись, что это следствие действия ядов. Филипп разгадал его маневр. Он собирался воспользоваться тем, что противник открылся, дабы закончить бой быстро, пока не исчерпал последние силы. Подставился. Удар пришелся ему на плечо, разрубив его до грудной клетки, отчего меч выпал, но Филипп выкинул вперед другую руку, в которой был зажат подобранный кинжал.

Кинжал пропорол живот барона снизу вверх, пронзил бьющееся сердце.

Со вскриком раненого хищника, не ожидавшего, что придется самому стать жертвой, Теорат Черный попытался перехватить кинжал и оттолкнуть противника. Но его повалили на горячий песок, продолжая наносить удар за ударом. Они вынимали друг из друга жизнь: Филипп — клинком, Теорат — удлинившимися до когтей ногтями, прорвав придавившему его противнику брюхо. Пески с жадностью впитывали кровь, будто требуя еще подношений.

В конце концов у барона получилось скинуть противника с себя, и, весь в крови, он отполз, сорвался с дюны и покатился вниз, где и замер у основания с широко раскрытыми глазами.

Не в силах подняться, Филипп прощупал себя. Ему разворотили брюхо и разодрали бок. Он с трудом дышал. Его грубая рубаха изо льна пропиталась красным, слившись с цветом пустыни. Песок резал ему глаза, но сквозь поднимающуюся бурю он разглядел силуэт Уильяма, который был уже без сознания, пополз к нему и почти сразу провалился в забытье.

Песчаная буря усилилась. Она замела все вокруг: бескрайние моря песка, солнце, небо. Все перемешалось в одной красно-коричневой завесе. И вот уже опустился вечер на неподвижное поле битвы, где скрестились одновременно вражда и надежда на спасение родных. Когда буря опала так же неожиданно, как и налетела, пятеро вампиров лежали частично погруженными в песок. В сгущающейся темноте возник спешащий с качающимися сильфовскими фонарями караван. Погонщик отчаянно кричал о том, что следует поспешить, пока песок не остыл. Светильники ненадолго выхватили очертания тел. Погонщик поначалу вскрикнул: его воображение приписало очертаниям совершенно иную форму, — но потом приказал стражникам в куфиях проверить. Торопясь, чтобы успеть на место стоянки, они подошли ближе, склонились над скрюченным Филиппом, держащимся за живот, потом и над Юлианом. Затем их взор выхватил обезглавленный труп, чья голова пропала под набросами песка, и уже последним нашли Арушита, который, как оказалось, не погиб, но дышал тяжело.

— Махубарат ша’фо… Фаляк! — вскрикнул погонщик.

Глаза стражей испуганно вглядывались в чернеющий сумрак песков. Где-то внизу что-то вновь тяжело зашевелилось — и сразу несколько барханов разом вздохнули, едва приподнялись.

— Фаляк! — завопил один из людей.

— Боде? — зашикал стражник, показывая на едва дышащего Филиппа, как бы вопрошая, оставить его или забрать.

— Маха-маха!

Стражник склонился, поднял губу и увидел клыки.

— Гаррад! Тэ’хо! Боде?

Погонщик ответил утвердительно, и охранники, подобрав тела и закинув их между горбов верблюдов, почти побежали дальше. Присыпанный песком внизу Теорат, а также обезглавленный Шауни так и остались лежать — если первого не заметили, то второй был мертв. Соединенные веревкой многочисленные рабы торопливо перебирали ногами, утопая в песке. Утробно ревели верблюды. Видно, чувствовали пробуждение демона.

Вскоре после того, как караван исчез за горизонтом и затихли сопровождавшие его голоса, ночь полностью окутала пустыню. Она осела на барханы, между ними, в складки, залегла под прорывающимися изредка ветвями. А потом ночи пришлось подвинуться, ибо барханы взметнулись фонтаном песка почти до луны, словно стараясь достать ее и засыпать с концом. Теората, как и его дорогого друга Шауни, накрыло волной, и, тяжело задышав, Теорат открыл глаза, почувствовал, как его куда-то увлекает, как что-то громадное шевелится множеством конечностей, влекомое запахом крови. Ощущая страшную боль в области пронзенного сердца, а также во всем теле после яда, который был на клинке, он из последних сил подхватил кинжал и сжал его. Впившись взглядом в Шауни, чтобы не потерять его, барон отдался воле потока. И задержал дыхание. А потом пустыня поглотила его, пожрала, будто и не было. Таков Дальний Юг, где они оказались.