Оглавление

БЕЗ ЦАРЯ

1

Было у Тихона три дочки: старшая Антонина, а за ней — Арина и Матрёна. Все барышни на выданье, да только не брал их никто. Что за напасть!

— Тонька! Ты смотри у меня, дождёшься, — грозился Тихон старшей дочери. — Посажу в бричку и повезу по деревне, как в былые времена, и зазывать буду «надолба поспела! надолба поспела!». Сундук твой рядом поставлю. Может, кто сжалится или на приданое сподобится. Скотину посулю в придачу вместе с телушкой, лишь бы взял кто-нибудь. — И чертыхался: — Тьфу! Сатаны бурои бабы!

И зажиточные они, Матвиенки, у отца в селе даже лавка есть небольшая, доход приносит. Мужиков в семье, конечно, мало — первенец Василий, да последыш Митька десяти лет от роду. Хоть пацан уже выбился в помощники, но двух батраков ещё приходится держать. Всего в доме хватает — сил, ладу, денег. Одна беда: жены Анисьи рано не стало, когда Митька ещё пешком под стол ходил.

Выкормил, вырастил детей один. Хозяйство приумножил, девкам приданое справил — вернее, собрали они сами, но обеспечил он. Вон каждой по сундуку стоит, а он и не знает, чего они туда натолкали. У него лишь переживание, что сваты в их дом не заходят. Тонька вовсе перезрела, давно третий десяток лет разменяла, а ни одного жениха никогда и на примете не имела.

— Батька, та что ж вы ко мне причепились. — Невеста без места чуть ли не в рёв: — Вам бы только надсмехаться надо мной та лаяться. Пусть вон ваши гарные Орька с Мотькой замуж идут.

— Та и они такие же надолбы, как ты. Сидят, глядя на тебя, дома жопы греют. Мать вашу за ногу!.. — Махнул безнадёжно рукой и, ссутулившись, вышел из хаты.

Однако Тихон отчасти лукавил. Девки дома свои зады не грели. Все дети его работящими росли, без матери обязанностей им выпало больше, а взрослеть пришлось раньше. Тут ведь кто сидит на печи, не ест калачи. И не только в деревне, а среди простого люду везде так: где лентяи — там нищета.

Матвиенко в достатке жили. Тихона деревенские кулаком кликали. Дом у него большой, хоть и с крышей из камыша, земляным полом, как у всех в Полубянке. В хлевах скотины не мало: две тёлки, бычок, овцы, лошади, кабаны. В поле чего только ни посажено! За всем этим — труд да бережь. Антонина как отправится за хворостом, такую вязанку за плечами тащит, что мужику дюжему по силам. А идти не близко.

Места здесь безлесные, холмистые, кругом травы степные, цветы полевые. Ромашки белой россыпью под жарким солнцем греются, голубое озеро васильков в безветрии замерло. Терпкий запах лета, воли и простора щедро дарит благодать земную. И жаворонок радуется, ликует, под хор цикады свою песню безмятежную щебечет.

Скинула Антонина с плеч вязанку, легла спиной на травушку, а над нею небо сказочной синевы. Смотрит туда Тонька, будто окунулась, и улыбается, а чего улыбается — сама не знает. Хорошо… И всё тут!

Передохнула малость, опять хворост на себя взвалила, дальше пошла. До дома версты три осталось. Поверх вязанки — красные цветки, в букет собранные. В городе их розами называют, в Малороссии трояндами, здесь же они — троянки (с протяжным И). Говорят, что растут они только в этих местах, на опушке Лысенкова леса. Красивые, яркие, непривычные для здешнего глаза, потому что в необъятной округе всего-то два леса: Лысенкова и Зубова, а ещё примечательность местная — Чайкина Пасека. Имена барчуков своих носят. От Матвиенок ближе всех до них идти.

Полубянка расположилась под большим бугром. Дворы в два ряда по обе стороны дороги. Ниже большой овраг, раньше там речка текла, вроде, Лубянкой называлась. Теперь вместо неё сплошные огороды. В конце села дорога заворачивает через ярок на противоположную сторону — туда, где церковь стоит, местная управа находится, магазин сельский, барину принадлежащий. В веренице дворов хата Тихона последняя. Между ней и остальными дорога как раз заворачивает, поэтому его дом с лавкой оказывается на отшибе. Вокруг только поля и в овраге огород большущий с подсолнухами, кукурузой выше головы. Кажется, что за двором простор бесконечный, мир без забот и печалей… Эх, кабы так!

Наконец-то до хаты добралась. От верёвки, что хворост повязала, плечи саднят, бордовыми бороздками исполосованные. Потирает их Антонина, чуть слышно постанывая, а глаза её на вязанку натыкаются, улыбка сама по себе на лице расплывается, и боль, вроде, проходит: алые троянки раскидались на вязанке, как сладкие «петушки на палочке», радостные дни напоминают. Да что там «петушки»! Куда им до красоты такой нездешней, из другого мира, где даже пахнет по-другому.

Тоня бережно собрала слегка поникшие на солнце розы, занесла их в хату, полила водицей яркие головки, в кринке с водой поставила букет на припечек. И он ожил — тут же, сразу расправляя упругие лепестки, благодарно кивая ароматными соцветииями. Незатейливая деревенская каморка наполнилась таинственным смыслом, непривычным ароматом. Смотрит Антонина на благодать земную, и душа её радуется: может, таким бывает счастье? А?

Колокол в церковь зазывает. Народ поспешно к храму подтягивается. Кто-то у магазина топчется, другие у почты новостями делятся. Где же, как не тут себя показать, на других посмотреть, посудачить да посплетничать. И Тонька идёт нарядная, в клетчатой синей юбке, белой цветами расшитой блузке, на голове шёлковый платок с бахромой. Произвести впечатление она любила, а батя денег на наряды своих заневестившихся дочек не жалел. Только б замуж повыходили.

Идёт Тонька всегда, нос задрав. Высокая, худая, белобрысая, спина прямая, как палка. Так и прозвали её Сухой Жердиной. Никак не вписывалась она в стандарты деревенской красоты, чтоб «толста та бела, только глину мяти». Вот сёстры её в мать пошли, а она — копия батя и лицом, и телом. Часто бывает: идёт она — идёт, под ноги не глядит. Гордячка! Вдруг ба-бах! Споткнётся и упадёт, считай, на ровном месте. «Клешаногая», — подсмеивались сёстры.

Проходит она мимо магазина. Глядь — а на скамейке Фёдор Дерюгин сидит и на неё пялится. Вроде бы она и раньше замечала такие его гляделки в свою сторону, но особо не радовалась: а вдруг ей только кажется это? Федька, конечно, подстать ей. Длинный, тощий, чернявый, только сутулый, как крючок. Семья его — голь перекатная: больная мать и две сестры младшие. Фёдор один мужик в доме. Почти на четыре года он моложе Антонины. Может, и впрямь Тоньку присматривает, чтоб из нищеты вылезти. Да кому ещё такой жених нужен, если не засидевшейся в девках богачке или несчастной голодранке.

Характер у Тоньки, конечно, поганый, об этом все знают. Норовистая, крикливая, найти лад с ней — дело трудное, но почему б не попытаться?

Вот она проходит мимо, здоровкается со всеми вроде культурно так. Федька осмелел, сорвал ромашку, что за скамейкой росла, подскочил к гордячке и протянул ей цветочек.

Она на какое-то время застыла, будто остолбенела. Федька аж испугался, приготовился к худшему. А тут вдруг слышит:

— Мерси… — изрекла она и сделала неловкий книксен, будто ногу подвернула.

Это, когда Тонька в городе губернском была, видела, как девки тамошние приседают, а тётка ей объяснила: «мерси» по-французски, всё равно, что наше «спасибо» будет.

Антонине б сейчас приостановиться, да поговорить о чём-нибудь, а она зарделась, от стеснения нос ещё выше задрала, ногами о землю шарк-шарк! Да и упала. Споткнулась. Хорошо, что погода сухая, хоть не в грязь вляпалась. Но юбка задралась, блузка испачкалась, на локте ссадина появилась. Все вокруг хохочут, а пацаны пуще всех, и орут:

— Сухая Жердина хряпнулась! Ха-ха-ха! Тонька — Сухая Жердина!

Тонька подхватилась — и за пацанами:

— Ах вы, бисовы диты! Языки поотрываю! — кричит на всю округу, руками размахивает.

Пацаны — врассыпную.

Она остановилась, отряхнулась, поправила платок, чуть задумалась: не пойти ли домой. Всё-таки решила не возвращаться.

Проходит опять мимо магазина, смотрит — а Федька в три погибели согнулся и от смеха захлёбывается. Ладно б другие. А он-то?

Она приблизилась, намахнулась на него кулаком, будто ударить хочет, и презрительно бросила:

— Кобеляка!

Гордо задрав нос, под общее гоготание Антонина пошла «до церквы». На Федькину любовь она больше не рассчитывала.

2

Неспокойные времена захлестнули Россию. Ввязалась матушка наша в Первую Мировую войну, хоть и не сразу. В сельской глубинке пока и вовсе не суетились. А вот когда парней стали в солдаты забирать, тогда уж заволновались. Старшего из сынов Василя ещё Бог миловал. Решил тогда Тихон хозяйство своё сократить, а то если докатится сюда ворожина, так всё отнимет.

По осени закололи порося, половину кур порубили и отправили Антонину в город мясо продавать — не в уездный Острогожск, а в губернский Воронеж аж. Говаривали, что народу там сейчас тьма, что город стал тылом для беженцев с запада. Кого только нет! Раненых туда свозят, сорок лазаретов, госпиталей открыли. Глядишь — и товар при таком скоплении пойдёт побойчее.

Тоньку с мясом и гостинцами в бричку посадили. Повёз её брат Василь. Жеребец у Матвиенок молодой, выносливый. Утром чуть свет выехали, а вечером уже в городе были. Всего дважды останавливались: коню — корм, воду, передых, а сами от мяса не отходят, стерегут. В Воронеже Василь переночевал и обратно в Полубянку отправился.

В городе тётка Евдокия живёт, сестра матери Анисьи. В деревне её Евдохой кликали, а в городе она Дусей стала называться, по-культурному. И сама она теперь такая важная — всё знает, всех поучает, даже шляпку вместо платка носит, косы отрезала. Разговаривает тётка Дуся только по-городскому, а балакать, как в деревне, наверное, совсем разучилась. Смотрит на неё Тонька, затаив дыхание. Вот ей бы так! Есть у неё одно тайное желание, может быть, мечта: в городе жить. Да где уж ей! Не рылом, не задом не вышла. Не то, что тётка её справная, полногрудая, чернявая.

На базаре Антонина себя чувствовала, как рыба в воде. Нередко она проводила воскресные дни в уездном городе. Торговала творогом, сметаной, яйцами, солониной. Наденет кофту добротную, юбку свежую, косынку белую, фартук нарядный и стоит за прилавком, как на сцене. Похоже, что где-то очень глубоко в Тоньке затаилась артистка, которая иногда выскакивала наружу, становилась очень смешной, убедительной с присущим малороссам чувством юмора, хоть и не развитого у неё, но беззлобного, без сарказма.

— Дядько! Та куды ж вы пийшлы! Дывыться, яке мнясо свиже, пахучее. А на яких харчах вызрело. Його йисти будете, «спасибо» скажете, — возвращала она покупателя, и он улыбался.

— Титко, йдыть сюды, подывысь яка поросятина! Оце вас вона ждала. Тики вивчоры закололы, — зазывала она.

Отсюда, из-за прилавка, покупатели казались ей сплошь аристократами, потому что у них, городских, наверное, мысли, поступки совсем не как у деревенских, и все они такие же, как тетя Дуся — знают себе цену и смотрят чуть-чуть свысока. Хотела бы Антонина оказаться по другую сторону прилавка.

Вечером тётя Дуся сказала:

— У нас сосед тут есть вдовый. Хороший мужчина, работящий, смирный. — Она строго посмотрела на племянницу. — В пекарне работает, — многозначительно добавила она. — Ты присмотрись, Тоня. Может, и заладится у вас.

Антонина пожала плечами.

— Та на шо я ему нужная… — засомневалась она.

— Нужна. Он жену ищет, да не всякая пойдёт на двоих детей. А ты подумай. Не то просидишь в девках до старости. Пусть завтра приходит. Познакомитесь. Может, в город переберёшься. — Дуся ещё раз оценивающе глянула на Тоню.

— Нехай приходе… — неуверенно ответила та и покраснела, как помидор.

— Только поменьше говори. Мужики болтливых баб не любят, а ты ещё как ляпнешь что-нибудь, так сразу и сбежит.

Весь следующий день Антонина провела, замкнувшись в себе. Покупателей с задором не зазывала, красноречием не блистала. Волновалась она.

С базара вернулась, как всегда, уставшая, не чуя ног. До дома добираться тоже не просто: далеко, по сплошным буграм вверх-вниз, вверх-вниз. Не зря эти места у берега так и зовут в городе — Горки. Пришла с остатками товара. Глядь — а стол уже накрыт. На скатерти сковорода с жареным мясом, огурцы, помидоры, посолённые в деревне, картоха вареная, поллитровка самогонки, переданной Тихоном. По краям стола тарелки стоят пустые, для каждого отдельная, значит. Городские не едят ведь из общей посудины, как в селе. Народ здесь капризный, на богатеев равняется.

В городе времена нынче не сытные, за порогом война, всюду толпы народа. Продукты дорогие, не всем по карману. Гостинцы из деревни в самый раз пришлись. Дядя Кузьма ходит вокруг стола и облизывается, как кот, хитро на самогонку поглядывает.

— Да где ж его черти носят? — ворчал Кузьма, имея в виду жениха.

Антонину как увидели, оживились.

— Хоть ты пришла! — обрадовалась Дуся. — Скорее переодевайся. Сейчас Спиридон придёт.

— Уже? — удивилась Тоня. — Ой, титко, дай передохнуть. — И плюхнулась на табуретку у стола.

А тут и сам сосед пожаловал. «Невеста» попыталась подскочить, но не вышло. То ли от волнения, либо от усталости ноги сделались, как ватные. Так и осталась на табуретке сидеть, лишь покраснела, глаза опустила, зачем-то нахмурилась.

— Здрасте, — сказал гость вежливо и представился: — Спиридон Иванович.

Невеста молча кивнула. Чуть погодя, пробормотала:

— Здравствуйте вам… — Постаралась сказать как можно деликатнее. Правда, имя своё сказать забыла, растерялась.

— Антонина, сестры моей дочка, — поспешила на выручку тётка.

Не вставая с места, Тонька ещё ниже опустила голову. Гость широким жестом поставил посреди стола вынутую из-за пазухи бутылку водки и, не дожидаясь приглашения, сел напротив девицы. За ним последовали хозяева.

Наставления тётушки о том, чтоб девка молчала побольше, сейчас пришлись очень кстати, поскольку скованная непонятным ступором Тоня не могла заставить себя лишний раз и слово сказать. Она сидела безмолвно и будто бы покорно.

— Как торговля? — интересовался сосед.

— Хорошо, — отвечала она, не поднимая глаз.

— Какая у вас там погода? — спрашивал он.

— Хорошая, — вторила она.

— Много ещё осталось продавать?

— Нет.

— Нравится у нас тут?

— Да.

Вопросы жениха, не находили поддержки, поэтому вскоре иссякли, несмотря на то, что с каждой стопкой Спиридон и Кузьма становились всё более разговорчивыми. Они увлечённо толковали вдвоём о войне, царе, власти и даже не заметили, как женская половина покинула застолье.

Всё-таки Антонина смогла разглядеть кавалера своего. Русый, голубоглазый, скуластый, коренастый — обычный русак лет тридцати трёх. Но представить его своим мужем у неё не получалось.

Спиридон же решил, что девица чрезвычайно скромна, и это не так уж плохо. Пусть побольше молчит, да щи варит, за детьми приглядывает. Словом, уходя, кавалер пригласил Антонину в гости к себе, по-соседски, чтоб познакомиться получше, дочку с сыном показать.

Тоня удивилась. Такого интереса к себе она не ожидала.

На следующий день с базара ушла пораньше. Отдохнула малость, привела себя в порядок и отправилась к соседу. Домик у него маленький — всего-то в нём две проходные комнатушки со входом из одной в другую без дверей, кухонька тесная, чулан с погребом.

Спиридон встретил Антонину радостно, засуетился, даже засмущался вроде бы. Крутится вокруг неё, усаживает, то и дело чуб свой приглаживает. Дети из-за косяка поглядывают, хихикают.

— Танька, Ванька! — подзывает их отец. — Вот. Пожалуйста. Знакомьтесь, — обращается он к гостье, подталкивая к ней чад своих, и продолжает: — Они у меня послушные, к труду приученные. Татьяне десять лет уже, а Ивану шесть сравнялось. — Он умильно погладил сына по головке и строго скомандовал: — Так. А теперь идите в свою комнату, сидите смирно. Поняли?

Дети закивали и, хитро поглядывая на незнакомую тётку, убежали.

На столе стоял согретый самовар.

— Чаю изволите? — любезно предложил Спиридон Иванович, склонив голову набок.

— Изволю, — не менее любезно ответила Тоня.

— С мятой? С чабрецом?

— Та все одно. — Она согласно махнула рукой и сделала улыбку.

— Тогда сначала один, потом другой. Так?

— Так.

Антонина не поняла, что за метаморфоза случилась, но от вчерашнего волнения и следа не осталось. Однако наказ авторитетной тёти Дуси помнила: особо не болтать.

— Вы кушайте, Антонина Тихоновна, не стесняйтесь. Вот пряники медовые, вот на сметане, — подвигал он к ней тарелки с угощениями. — Вот бублики маковые, свежие. Рекомендую, пожалуйте.

Тоня молча прихлёбывала чай. Она и не стеснялась. Лишь, чтобы поддержать разговор, интересовалась, стараясь говорить культурно, по-городскому:

— Вы это пекёте?

— Нет, я тесто месю.

— О-ох, та то ж работа тяжёлая, — искренне сочувствовала она.

— А я уже привык, — хорохорился Спиридон. — За семь лет, видите, какие бугры набил? — Он обтянул рубаху выше локтя, над которым обозначилась внушительная мышца.

— И правда… — похвалила Антонина.

— Я за эту работу держусь, — краснобайствовал хозяин. — Всегда в доме кусок хлеба есть, да ещё с маслом и с сахаром. — Он выразительно цокнул языком. — У нас подешевле купить завсегда можно, а то и… — Он невесть от кого отгородил пальцами рот сбоку и, понизив голос, откровенничал: — А то можно и вынести незаметно. Есть способы. Татьянка вон знает, — мотнул он головой в сторону другой комнаты.

— Ото так, ото так… — одобрительно закивала «невеста», с уважением глядя на кавалера своего.

И тут она заметила в дверном проёме две любопытные мордашки, выглядывающие из-за шторы. Всё своё внимание Антонина переключила на них. Спиридон продолжал очаровывать гостью, сидя спиной к двери, и происходящего сзади видеть не мог.

А мордочки тем временем, ощутив к себе интерес папиной подруги, принялись лицедействовать. Ванюшка высунул язык и вытаращил глаза. Танюшка сморщила нос, скривила рот, замотала головой.

Антонина нахмурилась и исподлобья уставилась на дверь.

— …Есть огород у меня, — перечислял свои достоинства жених. — Пока дети маленькие были, только картошку сажал. Теперь вот помощники подросли.

Антонина смотрела сквозь него, сосредоточившись на помощниках.

Ванька приставил к носу пятерню и надул щёки. Танька скосила глаза и всунула в уши большие пальцы. Дети шевелили ладошками и вихляли плечами.

Дальше терпеть такое непотребство Антонина не смогла. Перебив жениха на полуслове, она взвилась, как укушенная:

— Вы чого тут рожи свои поганые корчите? Геть видсиля! Неслухняни! Геть! Поошпарюю, очи повыпекаю!

Она выскочила из-за стола, перепуганный папаша кинулся за ней, чтобы пресечь намерения невесты, но не догнал. Тонька сорвала с гвоздя свою душегрейку и, хлопнув дверью, покинула негостеприимный дом.

Что-то не везло ей ни с женихами, ни с детьми.

О городской жизни она теперь не помышляла, дамой вроде тётки Дуси себя не видела. Сосед, разумеется, больше в гости не наведывался. Девица дом «жениха» обходила десятой дорогой.

Торговля, считай, закончилась: ещё разок отправиться на рынок — и домой. Почти неделю Антонина ждала этого дня. Накануне плохо спала, под утро замёрзла до дрожи, хоть и под тёплым одеялом. Разбитая, обессилевшая, взяла остаток мяса и, не перекладывая, понесла в чемодане на рынок. Пока шла по горкам, дважды споткнулась и упала, ещё коленку зашибла. На рынке вовсе невмоготу стало, хоть присесть бы — да некуда.

— Ох, шось нехороше мени, — постанывая, пожаловалась она соседке по прилавку.

— Чёй-то ты и правда красная какая-то, — закивала та сочувственно. — Глянь, и прыщи по всей морде, — добавила она настороженно и, нахмурившись, попятилась.

Больше Антонина ничего не слышала. У неё закружилась голова так, будто несчастную привязали к бешеной мельнице. Она упала. Теперь не споткнувшись, а просто так — раз и отключилась. Добрые люди карету скорой помощи позвали. Отвезли Тоньку в лазарет вместе с непроданным товаром, который она, придя в сознание, отдала докторам, лишь бы спасли. В полубреду Дусин адрес вспомнила, чтобы сообщили ей. Напала на девку оспа.

Тётушка, как узнала, тут же телеграмму Тихону отбила: «Тони оспа приезжай скоро».

Он получил головоломку, которую пришлось разгадывать — «Он спаси приезжай скро». При почти поголовной в деревнях безграмотности и соответственном качестве телеграфа подобные «вести» случались нередко. Сейчас ясно одно: кого-то надо спасать, а значит, срочно ехать. Запряг батя свою лошадку и подался в Воронеж. В больницу к дочке его не пустили — ясное дело. Но сказали, что в её болезни кризис наступил: сдюжит или нет — от организма зависит. Оспа нещадно косила людей. Тонькин молодой и крепкий организм справился с тяжёлой хворобой. Она выжила. Увидел её батька и ахнул, еле узнал дочь свою. Кроме того, что она ещё больше похудела, всё лицо её пометили глубокие крапины, намазанные яркой лечебной краской.

Матрёна с Ариной, как увидели сестру, креститься стали: «Свят-свят…». Братец Митька захихикал.

Василь авторитетно предположил:

— Оце ж оспа. Чи шо?

Отец безнадёжно махнул рукой, Тонька хмуро кивнула. И тут они обратили внимание на Арину, которая повязала платок до самого носа так, чтобы он закрывал рот.

Тихон бесцеремонно опустил её платок. И без того пучеглазая, большеротая, толстогубая Оря, никогда не блиставшая внешней привлекательностью, теперь пугала порванной распухшей верхней губой.

Он исподлобья глянул на детей. Оря молчала, торопливо натягивая платок на рот — наверное, говорить ей трудно. Объясняться за неё взялась Матрёна:

— Вона на приступке перечипилась, та мордой — об козлы. Ще и зуб выбила.

Крыльцо перед домом высокое, перильцами огороженное, ступеньки к нему ведут крутые. С них и упала, споткнувшись, несчастная Арина, да на деревянные козлы для распиливания и налетела.

Антонина нет бы посочувствовать, так ещё припомнила:

— Це тоби, шоб надо мной не надсмехалась. Бачь — клешаногая я! А сама криворотою стала.

Тут уж Оря молчать не смогла. Она, оттянув платок, и почти не шевеля губами, огрызнулась:

— А ты рябая!

— Замовкните обе! — в сердцах прикрикнул Тихон. — Кривая… рябая. Тьфу! Скаженны дивки понавыроджувались.

Так закончился для Антонины очередной вояж в город мечты.

3

Народ всё ждал: вот-вот лучшие времена в России настанут, конец войне придёт, царский налог на зерно уменьшат, а то и отменят. Но час от часу не легче. Голод наступал, война разгоралась. Объявили революцию. В деревне мало в политике разбирались, но главное поняли, что царя больше нет, всю власть захватили Советы. Теперь, мол, у тех, кто богаче, всё нажитое заберут и между бедняками поделят. Стало быть, кулаков как вредное сословие раскулачат, а батраков освободят — разбатрачат, значит. Говорят, что нельзя теперь людям людей эксплуатировать. А кому можно и кто работать будет? Одни догадки пока.

И решил тогда Тихон хитрый ход сделать, отдать за своего батрака одну из дочерей, чтоб через него хоть что-то из имущества сохранить.

Позвал он Игната и прямиком говорит:

— Выбирай любую из трёх. В доле со мной будешь.

Тот, не задумываясь, и брякнул:

— Мотьку.

— Ладно. Завтра договоримся, — обрадовался хозяин, налил по стопке самогонки, на том пока разговор и закончил.

Вечером говорит младшей своей:

— Мотька, Игнат сватается. Пойдёшь?

— Ой, тато! Не люб вин мени, — запричитала дочка.

— Времена яки, не до любвей тут, — строго одёрнул он дочку.

— Батя, в мене другий е, — созналась Матрёна.

— Кто ж?.. — В голосе Тихона и удивление, и растерянность.

А что тут негаданного? Из всех сестёр Матрёнка самая видная, копия — мать её Анисья: чернявая, голубоглазая, на щеках ямки, не слишком худая, невысокая. Прямо-таки Антонина наоборот. И характер не скандальный.

Мотька смутилась, но всё-таки выдавила:

— Иван. Обухов.

— Угу… Угу… — задумался батя. — Гарный хлопец. — И тут же спохватился: — А чого ж не сватается?

— Потом, — еле слышно прошептала Мотька.

Игнату Тихон сказал так:

— Матрёна не пийде. Выбирай из двух других, до завтрего шоб.

Призадумался батрачок. Есть с чего тут приуныть. Хрен редьки не слаще: что Арина, что Антонина. А хозяину своему Игнат привык подчиняться и дочек его почитать. Мыслимо ли! В зятья зовёт.

Живут Егоровы в бедности — три сына да дряхлый старик отец. Мать давно схоронили. Старший брат у барина конюшни чистил, а средний с младшим, стало быть, в услужении у Матвиенок. Теперь, когда эксплуатацию людей запретили, все «на бобах» остались. Правда, младшенький Игнат втихаря ещё подрабатывает у хозяев своих. Парень добрый, покладистый, и на вид неплохой — темноволосый, кучерявый, хоть и приземистый, роста невысокого. Так-то больше Орьке подошёл бы, да и по годам тоже. Но страшна лицом она, ещё и криворота. Характер так себе. Словом, совсем неинтересная девка. Другого выбора, кроме Тоньки, нет. Не мёд, конечно. Дальше видно будет: пан или пропал. А ещё у Антонины доброта есть. Игнат не раз наблюдал, как она заботится незаметно о своём отце, братьях. А когда сильно захворал у Егоровых батька, она, нахмурившись, молча деньги сунула своим батракам, на его лечение.

Решил он дома мужикам своим открыться. Куда тут денешься? Ну и пусть насмешничают. Кто ещё за них, голодьбу, замуж пойдёт?

Вечером сели братья в карты перекинуться. Отец на печи лежит тулупом укрытый. На плечах у парней полушубки накинуты. В хате зябко, за окном холодно.

— Сынки, подкиньте дров, — доносится с печи хрипло.

— Ага! — соглашаются они.

Но прерывать игру и идти за дровами никому не хочется. Пошевелят кочергой головёшки в печи, чтоб они хоть на несколько минут разгорелись, — и снова за карты.

Вскоре тот же голос с печи:

— Хлопцы, подкинули?

— Да, батя, да! — отвечают, не отрываясь от карт.

— Шось холодно.

И так, пока играть не надоест. Понятно, почему в нищете Егоровы живут.

Не выбрал Игнат в этот вечер подходящего времени, чтоб новость свою сообщить. На следующий день сказал хозяину:

— Тоньку визьму.

— Присылай сватив, — распорядился Тихон и на радостях налил по стопке самогона.

Церковь в Полубянке пока прикрыли, поп сбежал. В стране на религию гонение началось. Служителей культа уничтожали, храмы разрушали. Простолюдины роптали и крестились: «Господи помилуй!». Как же так? Большевики на святое напали. Одни крестьяне пуще прежнего молиться стали, другие обрадовались, что отдадут им добро богатеев, а третьи возненавидели новую власть, хоть она и называлась вроде как народной. Матвиенкам эта власть категорически не нравилась.

Перед свадьбой примчались к ним революционеры на конях и орут на весь двор:

— Эй, кулачьё! А ну делись тем, что у бедняков награбили.

Матвиенки выскочили во двор. Тихон, как был в хате в безрукавке распахнутой — стоит на леденящем ветру, руки показывает, от обиды задрожавшие.

— Кто ж грабил их! Ось, бачите музоли? Це ими с потом и кровью все нажито!

— Цыц! А то быстро управу найдём на тебя. Прихвостень! Говорят, лошадей имеешь. Выводи!

Тут Тонька и не удержалась. Схватила вилы, наставила на революционера-всадника.

— Заколю, сатана! — кричит.

Тот с перепугу хрясь её кнутом со всей дури. Она с вилами — к нему. Василь едва успел перехватить рассвирепевшую сестрицу. Отец отнял у неё страшное сельхозорудие и потащил дочку в дом. Сыну наказал:

— Отдай все, шо хочуть. Не замай их.

Забрали большевики и лошадок, и бричку, в которую загрузили зерно, солонину — всё, радовавшее советский глаз их, даже самогонку. Вот только огурцы с помидорами в большой бочке не стали вверх по ступенькам поднимать: тяжеловато, особенно если мышцы не развиты.

Тихон, не будь дураком, предусмотрел такой ход событий и часть продуктов ещё раньше спрятал в другом выходе, старом, от его родителей оставшемся. Ступеньки под землю спускались из ярка сбоку, где кукуруза росла. Не ведая о нём, сразу не найдёшь. Хранилось там и зерно на посев, и муки хватало, и прочего, чтоб до лета дожить. Корову теперь у свата держали. Наскоро восстановили перекошенный сарай и отогнали туда кормилицу с телёнком да ещё кое-какую живность. Кому в голову придёт Егоровых раскулачивать! Да и сам Тихон — какой кулак? Одно название! Зерно, деньги под проценты не давал, на безлошадных односельчанах не наживался. А завистников всё равно хватало. Вон натравили на него революционеров. Кому ж он дорогу перешёл? А?

4

Со свадьбой долго не церемонились, чтоб до поста успеть, да и времена смутные пришли — не известно, чего ждать каждый день. В церкви теперь не венчали, а расписывали в конторе. Коли так, зачем и платье свадебное, и фата! Нарядилась Антонина в юбку тёмно-красную, в новую блузку белую. Фату даже примерять не стала, хоть она и ждала своего часа в сундуке с приданым лет десять, пожалуй.

Будучи теперь безлошадными, в контору пешком пошли: жених со своими братьями, невеста в сопровождении молодых сородичей. Игнату Тихон новую рубаху подарил, штаны (пусть и под старый тулуп надетые). Тонька незаметно поглядывает на него и думает — неужто мужем её станет? На наружность он, конечно, неплохой (чего тут греха таить), но по характеру простодырый, бесшабашный, зато не злой. Что теперь тут думать? Решилась — значит, вперёд. Помоги, Господи, и прости.

Смотрит Игнат на хозяйку свою исподтишка и поверить не может: это ж у них дети будут… А как подступиться к ней, он не знает. Сегодня уже придётся. Эх, была-не была!

Грамоте Тонька не училась, понятное дело. Но буквы печатные знала. Сама никогда не писала, но по слогам прочитать могла. Поэтому в книге Актов она впервые поставила свою подпись: А. М. Игнат же и читать не ведал как. Его подписью стал крестик: +.

Не на лихой тройке, а на своих двоих явились они в дом Матвиенок. Игнату предстояло жить «в примаках», потому что Антонина категорически отказалась идти в дом Егоровых. К таким условиям она непривыкшая была и обслуживать одной четверых чужих мужиков батраков своих она никогда не мечтала. Игнат не настаивал. Решала хозяйка.

Пышную свадьбу, как на Руси принято, закатывать не стали. Человек двадцать позвали, родичей в основном. Ещё Тонькина приятельница пришла Палага — на два года моложе Матвиенки, но тоже в девках засидевшаяся.

Дома Антонине всё-таки сёстры нахлобучили фату, хоть и выглядела она с юбкой и блузкой несколько нелепо. Встретили молодожёнов, как водится, караваем — солью. Зерном обсыпали, конфетами. Посадили у торца длинного стола, по-культурному скатертями устланного.

Кричат, что питьё горькое:

— Горько! Горько!

Невеста с женихом разрумянились от смущения, встали и стоят вроде двух пеньков. Антонина отвернула голову от публики и хихикает, как дурочка, а Игнат беспомощно руками разводит, пытается новоиспечённую жену за талию взять. Решился наконец — чмок её в щёку. Мужик! Тонька лишь голову опустила и, прикрыв ладонью лицо, продолжала хихикать. Наверное, это что-то нервное у неё. Как-никак, первый в жизни поцелуй. Жених с видом победителя смотрит на гостей (откуда им знать, что прежде никогда девок не целовал). А народ недоволен, орёт:

— Ни! Так жинку не цилують. Давай в губы. Покажи, як вмиешь!

Да никак он не умеет. А куда деваться? Надо. Эх!..

Игнат ростом чуть ниже Тоньки. Изловчился, пристроился к ней, за пояс обхватил да губами ко рту её прижался.

Несколько секунд невеста терпела такой срам, потом беззлобно отпихнула суженого и, пристыженная, похожая на свёклу, плюхнулась на стул. Главное тут злых духов отпугнуть, чтоб не завидовали, и конечно же, традицию соблюсти, подчиниться — на утеху приглашённым.

Гости тем временем, опрокинув по несколько стопок, осмелев, сами к развлечениям перешли. Южные русичи народ весёлый, пошутить любят. Есть у них ещё одна традиция давняя-предавняя, только в деревнях живущая: байки смешные рассказывать, из поколения в поколение передаваемые. Целый пласт культуры в глубинке русской окраины.

Начал хозяин Тихон, бороду поглаживая:

— Сидять батька з сынами за столом. — он выжидательно обвёл взглядом гостей, привлекая внимание, затем продолжил: — Ага… А на столе чугунок з борщем жирным, шо пара не видно. Старший сын взял ложку