С властями похожая ситуация: никто в здравом уме и твердой памяти не будет воспринимать их как что-то, к чему следует прислушиваться, чем можно наслаждаться и что можно добровольно, тем более за свои деньги, выбирать и принимать. Они бессмысленны и беспощадны. Но именно они решают, что мы слушаем, что показывают в телевизоре, кому, сколько и когда мы платим, что мы едим и носим, с кем мы воюем и кого ненавидим, почему мы остаемся без денег и работы, на каком свете мы живем и так далее. И так будет по меньшей мере пока не вымрет поколение, которое их действительно умеет слушать хотя бы краем уха и не выключает телевизор, едва увидев. А может, и следующее поколение. А может, и дальше, все наши поколения с этим нашим проклятием, от которого и внуки наши не избавятся. Никакая Гречка, никакой Шевчук с Шнуром и Оксимироном18 не вытеснят эту ботву, а если вытеснят, на смену ей придет другая ботва, а не Гречка с Шнуром. И Иван твой не вытеснит Балясникова и тем более Крутакова. Иван несистемный. Это главное. И это делает его совершенно бесперспективным. Все, чего он может добиться, — выскочить на год-два, до первой оплошности, за которой в лучшем случае последует позорная отставка, в худшем — серьезная отсидка. Сам начнет крысятничать или подставят — без разницы, но будет так, по-другому не бывает. Ну или он станет системным. И то и другое означает очень плохие перспективы для города. И в первую очередь — что? Правильно, разрастание свалки.
Помнишь, мы с тобой все понять не могли, зачем нужны всякие официальные артисты из концерта на День милиции, все эти Киркоровы-Аллегровы-Жасмин? Популярных песен у них уже сто лет нет, ну, всякий вирусняк про цвет настроения синий не будем, это исключение. Их никто никогда не слушает. Ни один человек в трезвом уме и твердой памяти не будет скачивать их записи, тем более покупать, включать в наушниках или просто фоном, чтобы картошку почистить. При этом у каждого человека есть свои любимые певцы и певицы, одни успешные, другие нет. Ну, там, я не знаю, у пенсионеров Лещенко и Ротару или Трофим, как у мамы моей был, кто чуть помоложе, для тех Стас Михайлов и Ваенга, ну и дальше там Лепс, Успенская, Шнур, у кого попроще — шансон, у детишек рэперы всякие, Фейс15 там, Оксимирон16, не знаю, ну и однодневки эти — Гречка, Монетка17, у тех, что полютей, как Санька, что угодно, от дэт-метала до корейских мальчиков сладеньких, не суть. Они продаются миллионами, собирают стадионы, их реально обожают, как «Битлз» в свое время, — такая эпоха миллиона маленьких «Битлз» для миллиарда маленьких фанатов. А официальные певцы ни на хер никому не нужны. Они просто торчат в телевизоре, который тоже давно на хер никому не нужен, и пытаются решать все, до чего дотянутся.
Грубовато, но для склонной к однозначности девочки, наверное, самое то. А дальше-то что?
Дальше тоже банальности: --- ------ ---- ----- ------- ---- ------- --- ----- ----13, если не мы, то кто, лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идет за них на бой, и так далее. И кому, как не вам, карты с флагом в руки.
Вы не такие, как мы, тем более как наши родители. Старики крикливые, мы молчаливые, вы трепливые — и да, мы чуть больше умеем делать руками и четче представляем себе работу механизмов, в том числе социальных. Старики злобнее, мы злее, вы щенки. Потому что мы вышколенные, высушенные и пуганые, а вы нет, мы знаем, что власти надо бояться, различаем тональности цыкания и знаем, когда шутки кончились. А вы не знаете и пугаться не умеете. И вас уже поздно запугивать — только ломать и карать.
Но всех не переломаешь. И если сейчас действительно повтор восьмидесятых годов двадцатого столетия, то новые девяностые будут такими, что мало не покажется. И определять, какими, будете вы. Вне зависимости от того, как сами вы к этому относитесь и как это видят нынешние начальники.
И не надо ныть «А что мы можем, мы еще маленькие». Человечество веками читает книги, поет песни и повторяет мудрые мысли сопляков, которые нам нынешним в дети годятся: тридцатилетних Пушкина и Шекспира, двадцатипятилетних Байрона, Леннона, Летова и Цоя, двадцатилетних Лермонтова и Джаггера. И так было всегда. Поэтому и живем, мы все. А если вы будете ждать, пока вырастете и получите право слова и дела, — вы тупо не вырастете и сдохнете.
Лена придумывала, что сказать Саше. Собственный опыт не работал. Он никогда не работает, родительский опыт. Не только потому, что ребенок никогда не бывает копией родителя, он работающая совершенно иначе версия, в которой сходство с прототипом почти всегда поверхностное и почти никогда не влияющее на качественные характеристики. Не только потому, что половина детского возраста у каждого человека и так посвящена слишком старательному и оголтелому вбиранию родительских взглядов, вкусов, словечек и представлений о прекрасном, а вторая половина — столь же старательному и оголтелому отказу от этих взглядов и представлений, и итоговый коктейль никогда не сохраняет вкус сугубо первой или сугубо второй половины. Но и потому, что детям приходится существовать и выживать совершенно не в тех условиях, к которым их готовят родители, учителя и современный мир.
Детей готовят к жизни даже не в сегодняшних, а во вчерашних условиях, а жить приходится в завтрашних — все равно что фабрике, которая ухнула все силы и средства в производство видеокассет в момент массового перехода от дивиди к стримингу.
Хороший родитель должен учить ребенка замечать такие изменения и пользоваться ими, не зарываясь, ловить волну, чтобы удержаться на ее гребне, а не уйти на дно, захлебнувшись.
Лена последние лет пятнадцать не слишком заморачивалась половыми страданиями и экзистенциальными смыслами, резонно полагая, что любой человек, особенно мужского пола, должен быть в первую очередь накормлен, одет и обстиран, каждый день и трижды в день, а остальное — постель, массаж ретивого и разговоры про смысл жизни — семейным регламентом относится к снабжению второй очереди, не ежедневному и терпимому к отсрочкам. Сегодня не поинтимничали — завтра успеем, в эти выходные про жизнь не совсем хорошую не потолковали — на следующие потолкуем, в этом месяце на культурное мероприятие не выбрались — так еще куча времени впереди, целый месяц, целый год, целая жизнь. И все вдвоем.
А теперь эта жизнь, которая вдвоем, вдруг кончилась, протекла сквозь пальцы.
Это отдельная непростая наука: мириться с чужими недомоганиями и скрывать собственные, не раздражаться на вопросы и тем более шутки про ПМС и смежные явления, при этом обеспечивая необходимое внимание к этому, и пытаться сделать так, чтобы всем вокруг было хорошо, а центр круга чтобы не ломался и обеспечивал движение, которое и есть жизнь. Особенно семейная, которая сама по себе — искусство выравнивания фаз, сближения крайностей и примирения непримиримого. Если сближения не получается, семьи нет. Но если вместо подстраивания друг под друга и движения в такт происходит сглаживание и размазывание собственных интересов ради иных, линия жизни, размашистая и дерганая кардиограмма, становится ровной и средневзвешенной линией прекратившейся жизни.
— Ты чего! — воскликнула Ксюха, не меняя градус испуга. — Чужой же.
— Вот именно, чужой. Как в кино. Открывай, посмотрим.
От этого было неуютно, какой-то киношный замес — высосала парнишку и выбросила.
А если родители развелись, то и ребенок разведется. И знаешь, пап, в чем разница между мной и тобой, ну и мамой? У тебя родители не разводились. У мамы тем более, там сложно, я помню. Но если вы разведетесь, то это только ваша вина будет. А если я разведусь — то это вы виноваты. Ты уж прости, но только так получается.
Собственный опыт не работал. Он никогда не работает, родительский опыт. Не только потому, что ребенок никогда не бывает копией родителя, он работающая совершенно иначе версия, в которой сходство с прототипом почти всегда поверхностное и почти никогда не влияющее на качественные характеристики. Не только потому, что половина детского возраста у каждого человека и так посвящена слишком старательному и оголтелому вбиранию родительских взглядов, вкусов, словечек и представлений о прекрасном, а вторая половина — столь же старательному и оголтелому отказу от этих взглядов и представлений, и итоговый коктейль никогда не сохраняет вкус сугубо первой или сугубо второй половины. Но и потому, что детям приходится существовать и выживать совершенно не в тех условиях, к которым их готовят родители, учителя и современный мир.