Но когда она поняла, что маму расстраивает дочернее равнодушие, то придумала отвечать вопросом на вопрос: «А тебе какое?» — и потом оставалось лишь сказать, мол, мама, у нас с тобой одинаковый вкус, давай это и купим.
1 Ұнайды
видел.
— Ну, если ты видел и все равно вел себя так, как вел, то ты просто подлец! — воскликнула я.
— Я был дурак, — послушно согласился он и, как бы сокрушаясь, покачал головой.
— А сейчас? — спросила я и посмотрела на него самым долгим из своих взглядов.
Он не отвел глаза. Помолчал. Потом вздохнул:
— Вот я. Женатый человек. Примерный семьянин, между прочим. Сижу тут. В квартире красивой и незамужней женщины. И пью с ней вино. И грызу яблоки, вкусные, надо сказать. И знаю, что из этого может выйти. Вот кто я?
— Негодяй вообще-то, — ответила я.
И мы засмеялись. Потом снова пили вино. Я рассказывала о своем неудачном браке. О своей интересной работе. Он рассказывал о своей, казалось бы, идеальной семейной жизни и нервных рабочих буднях. Но у нас обоих получалось рассказывать как-то очень весело и одновременно зло. Мы смеялись и даже ржали, как школьники. С подоконника на все это недоуменно взирал мой большой рыжий кот, не привыкший к такому шуму и безобразию в нашей с ним холостяцкой квартире. Потом вино закончилось, и даже фрукты были съедены.
— Ну, мне пора, — сказал Гераськин, нарочито нехотя вылез из-за стола и сразу занял собой всю мою крошечную кухню.
— Я провожу, — ответила я, ощутив хмель в голове и полыхающее пламя в руках.
Огромный Гераськин надел ботинки, в сумраке прихожей повернулся ко мне, сказал: «Ну, пока», — и поцеловал меня. Сразу в губы, неожиданно и яростно. И никуда не
А его философские выкладки о дне сегодняшнем и дне минувшем выслушивать было некогда да и не хотелось, сама речь Валентина Петровича будто не попадала в темп, в котором Людмила жила.
Если Алла была дешевый коньяк, то Аня — питьевая вода.