автордың кітабын онлайн тегін оқу Мельница желаний
Анна Гурова
Мельница желаний
Серия «Скандинавская мистика»
Иллюстрации Михаила Емельянова
© Анна Гурова, текст, 2026
© Михаил Емельянов, илл., 2026
© ООО «Издательство АСТ», 2026
Пролог
Солнце взошло в густом тумане, а потом с севера налетел такой колючий и студеный шквал, словно кто-то наслал его с самого Вечного Льда. Еще вчера море было зеленым, как летний луг, а теперь катились одна за другой угрюмые тусклые волны. Небо с утра затянуло слоистыми облаками. Солнце то проглядывало сквозь них расплывчатым пятном, то скрывалось в мутной хмари. Одно хорошо – ветер скоро переменился с северного на южный. Поставили мачту, подняли парус – корабль побежал веселее.
Драккар был двадцативесельный, всей команды – четыре десятка гребцов да кормчий-варг с двумя помощниками. На веслах трудились бледные малорослые саами, которых наловили по прибрежным селениям и заставили грести, угрожая смертью.
Управившись с парусом, варги устроились на корме отдохнуть и перекусить. Каждый вытащил свои припасы – то, что догадался взять в поход. Гребцов же не кормили второй день. Зачем тратить снедь на тех, кому не суждено вернуться?
«Как кстати пришелся попутный ветер, – подумал Бьярни, кормчий. – Еще такой денек, как вчера, и господам тунам пришлось бы самим садиться на весла».
Он представил себе это зрелище и усмехнулся, убедившись, что туны не смотрят в его сторону.
Корабельщики задумчиво съели по куску вяленой трески, зажевали кислым ржаным хлебом, и Аке, молодой помощник, тихо спросил:
– Узнали, куда идем-то, дядька Бьярни?
– Куда похъёльцы скажут, туда и пойдем, – ответил кормчий, суровостью тона намекая Аке, что лучше бы тому помолчать.
Но помощник не унимался:
– Недоброе здесь место – что небо, что море. Ветер переменился, как будто кто-то чародейский узел развязал.
– Почему же как будто, – тихо отозвался старший варг.
– А ты заметил, что уже почти полдень, а тени не двигаются?
Бьярни промолчал, поскольку сказать ему на это было нечего. Он уже не раз нанимался кормчим к тунам, но таких странных походов еще не случалось. Третий день, как они отчалили от берега, сразу взяв курс в открытое море, и с тех пор их окружали только волны, косатки да косяки рыбы. И плавучие ледяные горы, которым в это время года здесь появляться не положено. Бьярни хорошо знал все берега Дышащего моря, от единственной незамерзающей гавани Похъёлы до извилистых заливов нордлингов, но куда они сейчас забрались, не понимал.
И море незнакомое, и всё вокруг неправильно. Вчера целый день упорно дул встречный ветер, гребцы выбивались из сил, а к вечеру море заволокло туманом и почти сразу всех потянуло в липкий, неодолимый сон. Слава Одноглазому, выручили туны – полночи пели заклинания, отгоняя белое марево и не давая никому заснуть. Наконец туман разметало ветром – и на небе проглянули незнакомые звезды.
– Туны небось знают, куда плыть, – повторил Бьярни. – Они нас отсюда выведут.
– Ничего, без нас все равно не выберутся, – проворчал Олоф, надсмотрщик за гребцами, садясь рядом и доставая увесистый мешок со снедью. – Ветер-то попутный задул – ух, вовремя! Рыбоеды едва веслами ворочают. До чего же квелый, никудышный народец эти саами, и взять с них нечего. Помню, позапрошлым летом ходили мы…
– У тебя, говорят, ночью несколько гребцов погибло?
– Вроде того. Кто сидел дальше всех от тунов и тумана нахлебался – уснул и не проснулся. Их так спящими и выбросили за борт. – Олоф оглянулся, понизил голос: – А может, сначала туны кровь выпили, а выкинули уже потом. Не пропадать же добру.
– Хватит повторять саамские выдумки, – с досадой сказал Бьярни.
– Выдумки-то выдумками, однако… Я следил за тем, как бросали спящих гребцов, у одного точно кровь спустили. Уж поверь, я разбираюсь. Думаешь, почему туны с собой еды не взяли? – Олоф махнул рукой вниз, где виднелись головы гребцов: – Вон она, их еда…
Аке недоверчиво фыркнул:
– Быть того не может! Да я бы никогда к людоедам не нанялся!
Бьярни и Олоф одинаково ухмыльнулись.
– Пусть хоть друг друга жрут, лишь бы нам платили, – сказал надсмотрщик.
Туны недаром набирали наемников только среди мореходов-северян. Слухи об отваге и жестокости варгов расходились по всему миру гораздо дальше, чем заплывали их драккары. Что на море, что на побережьях их боялись сильнее, чем злых чародеев-тунов. Темная страна Похъёла, где царит вечный холод и ночь длится полгода, слишком далеко, чтобы бояться ее по-настоящему. Алчность же варгов неутолима.
– Ты не прав, – возразил надсмотрщику Бьярни. – Никто никого не жрет. Туны все ж не звери… хоть, конечно, и не люди. А не взяли припасов, потому что точно знают, куда и сколько нам плыть.
Подумал и добавил:
– Надеюсь.
Наемники одновременно посмотрели на нос драккара. Там с самого рассвета стояли туны, неподвижные, словно изваяния. Не мигая, смотрели вперед, в свинцовое море, изредка перебрасываясь словами на своем тайном языке. Как будто каждый миг чего-то ждали.
Тунов было шестеро. Акка Лоухи, ее ближайшие родичи и охрана, ее придворный колдун с учеником. Все они принадлежали к роду Ловьятар, древнейшему и самому сильному в Похъёле. Отплывали из столичной гавани в глубокой тайне. Хотя какие тайны могут быть у одного туна от другого? Недаром говорят, что тун родится колдуном, как, к примеру, варг – воином, и охотником – лесной житель карьяла.
Акка Лоухи, глава рода, выглядела худой, высокой старухой. У нее было костистое лицо и не по годам острый взгляд хищной птицы. Жесткие сивые пряди падали на спину из-под железного венца, в ушах покачивались оправленные в серебро аметистовые щетки. Широкое ожерелье, защищающее не хуже доспеха, скрывало острую грудину. Лоухи славилась по всему северу как грозная чародейка; иные поговаривали, что она сродни богам… Охрана за ее спиной присутствовала скорее для пущей важности, а не по необходимости. На своем корабле та, кого давно уже называли Хозяйкой Похъёлы, могла никого не опасаться.
Колдун по прозвищу Филин, настоящего имени которого никто не знал, смотрелся рядом с ней дряхлой развалиной. Поредевшие волосы выбелила старость, а тонкие кости как будто гнулись под невеликой тяжестью его тщедушного тела. В худых птичьих лапках он держал гусли-кантеле, искусно сделанные из высушенной человеческой руки. Струны были натянуты на скрюченные пальцы, словно бывший хозяин руки перед смертью запутался в железной паутине. Кантеле, разумеется, чародейское; подобного ему не было ни у кого в Похъёле, и не было туна, который не мечтал бы заполучить его.
Позади Лоухи застыли родичи-туны, ее свита и охрана. Одетые, на первый взгляд, неказисто – в косматые серо-сизые плащи от шеи до пят. Однако любой, кто хоть раз видел тунов вблизи, сразу понял бы, что это никакие не плащи, а мощные крылья. Похъёльские оборотни, распушив перья, наслаждались потоком ветра. Людям он казался смертоносно-холодным, тунам же был ласковым бризом. Все они схожи между собой: длинные черные или сизые волосы, схваченные железными обручами, пронзительные аметистовые глаза, смуглая кожа с синеватым отливом, тонкие птичьи черты, почти безгубые рты. Маховые перья охранников украшали острые железные накладки, лица скрывали легкие клювоголовые шлемы, руки – когтистые латные перчатки. Рядом с Лоухи стоял мальчик-подросток, черноволосый, в иссиня-черных перьях. На плече у него висело кантеле в чехле – не костяное, обычное.
– Смотрите! Чайки! – воскликнул он первым, указывая куда-то в пустоту моря и неба. – Впереди земля!
Остров возник словно видение. Растаяла туманная дымка, и вдруг появился он – огромный одинокий камень посреди моря. Издалека виднелась полоса белой пены там, где скалистые берега встречались с волнами. Над пеной с криками летали чайки. Выше росли сосны, цепляясь корнями за каждый уступ. А над зеленой полосой сосняка высилась исполинская гора. Поросшая кустарником, словно древний ствол – мхом, она круто уходила вершиной в облака.
– Ого, какая высокая! – задрав голову, с восхищением воскликнул мальчик-тун. – Жалко, что небо в тучах. Не увидеть, насколько она высока…
– Ее вершины никто не видел, кроме богов, Рауни, – ответил колдун. – Она уходит к звездам.
Если бы туны вздумали обернуться, их бы наверняка позабавило то, как потрясены увиденным наемники-варги. Бьярни и Олоф трясущимися руками нащупывали обереги, бормоча имена богов. Аке на всякий случай преклонил колено.
– Помоги нам, Всеотец! – наконец выговорил Олоф. – Это же Великий Ясень! Один из трех его корней, что растет из Мидгарда!
Чуть ли не впервые в жизни варги по-настоящему перепугались. Среди людей они ни с кем не побоялись бы вступить в бой, но оскорбить богов – совсем другое дело! Боги варгов были могущественные, злопамятные и мстительные – такие же, как они сами.
Но тунам не было никакого дела до переживаний наемников. Они с удовольствием разглядывали остров, словно он уже стал их собственностью.
– Вот она перед нами – Звездная Ось, на которой крутится колесо мира, – с торжественным видом произнес Филин. – Здесь не бывает смены дня и ночи. Здесь не движется само Время!
– Я уж и не надеялась, что мы сюда доберемся, – ехидно сказала Лоухи. – Думала, заблудимся, как в прошлый раз. И в позапрошлый.
Старик нахохлился:
– Если бы не мое чародейское искусство, что провело нас меж двух миров невредимыми…
– Да если бы не подсказки Алчущей Хорна, с которой я – именно я! – расплатилась кровью…
– Жутковато здесь, правда? – невзначай перебил их мальчик. – У меня даже перья дыбом!
Чародей и колдунья разом замолчали. Лоухи покосилась на Филина и язвительно улыбнулась.
– Это божественное место, Рауни, – кашлянув, объяснил колдун. – Оно не для смертных. Каждый шаг по этой земле – дерзкое вмешательство в замысел мироздания.
– Правда, что оттуда даже днем видна Полярная звезда? – спросил юный тун.
– Ступица Мирового Колеса, – уточнил колдун. – Так оно и есть.
– Везет же тебе, дядя Филин, – увидишь все собственными глазами! Взял бы меня с собой на остров, а?
При этих словах Лоухи вздрогнула. Но колдун не заметил этого. Он добродушно сказал мальчику:
– Будь я уверен, Рауни, что от тебя будет хоть какая-то польза, я бы тебя взял. Но пока твоя игра на кантеле оставляет желать лучшего.
– Что ж, я по крайней мере видел Мировую Ось с драккара, – беспечно сказал Рауни. – Сестренка лопнет от зависти, когда я вернусь и расскажу ей!
Колдун похлопал мальчика по худому плечу и повернулся к Лоухи.
– Приступим, – сказал он. – Для начала попробуем подойти поближе к острову и выгрузить жертвы.
В прибрежных рифах кипел прибой. Едва взглянув на него, Бьярни заявил, что пристать к берегу нечего и пытаться. Обойдя остров, издалека высмотрели место, где берег полого спускался к воде, но добраться до него на драккаре не было никакой возможности.
Филин тронул струны своего зловещего кантеле и тихо запел, но сразу же оборвал пение.
– Бесполезно, – сказал он. – Я сам себя не слышу. Бросайте якорь.
Корабль остановился шагах в ста от берега. По приказанию колдуна Олоф поднял всех гребцов с их скамеек у весел. Саами столпились в середине драккара, покачиваясь от голода и усталости.
– Всех за борт! – приказал Филин. – Пусть добираются вплавь!
Олоф аж язык прикусил – так ему хотелось спросить: «А обратно-то как без гребцов пойдем?»
Саами с ужасом глядели в свинцовую воду, полную плавающей ледяной крошки. Тун-охранник, с ног до головы в железе, сказал с насмешкой:
– Волны невелики, вода теплая, берег близко. Доплывете! Прыгайте сами, не то поможем!
Мальчик-тун тоже был удивлен. Он провожал глазами гребцов так, словно кто-то высыпал в море мешок доброй еды.
– Матушка, всю дорогу мы пели, призывая ветер и разгоняя туман, – обратился он к Лоухи. – Мы потратили столько сил, чтобы добраться сюда. Как мы восстановим их на обратном пути?
– Если ты голоден, охоться – море полно рыбы, – резко ответила Хозяйка Похъёлы. – Или хочешь стать безумным кровососом и скитаться по Вечному Льду до самой смерти?
Рауни виновато потупился. Лоухи смягчилась:
– Если добьемся успеха, будем дома еще до заката!
В темных волнах, в белой пене среди скал мелькали головы плывущих саами. Лоухи проводила их равнодушным взглядом и повернулась к колдуну. Только она и Филин знали, что предстоит делать.
– Ты подготовил Вместилище?
Филин кивнул и достал из-под скамьи объемистый кожаный мешок.
– Что там у тебя? – полюбопытствовал Рауни. – Голова деда?
Колдун с невозмутимым видом развязал тесемки мешка и вынул… ручную мельницу-сампо. Небольшую деревянную посудину с расписной крышкой и вертящейся ручкой. Женщины из племени карьяла мелют в таких ячмень и рожь – при их скудных урожаях ручных жерновов вполне достаточно. Маленькая мельница смотрелась удивительно неуместно в руках туна, на драккаре среди моря и уж тем более – возле запретного острова, откуда уходит в небо Мировая Ось.
– Ты издеваешься? – оскалившись, зашипела Лоухи. – Что это за посудина?!
Филин ухмыльнулся:
– А я думал, ты оценишь мою шутку. К тому же это не только шутка. Я позаботился о твоем удобстве и безопасности…
– Ах ты, старый дурак! Где череп моего отца, который я дала тебе перед отплытием? Куда ты его дел?!
– Сама ты старая дура, племянница, – не остался в долгу Филин. – Ты что, не помнишь своего отца? Не знаю и знать не хочу, почему ты решила сделать из его черепа Вместилище, но всё же в роли Хозяйки Похъёлы мне приятнее ты, а не его злобный дух!
– Ты о чем, дядя Филин? – не понял Рауни.
Колдун не ответил. Лоухи же всё сразу поняла и мысленно с ним согласилась, но не подала и виду, а сказала с досадой:
– Представляю, какой лупоглазой гагарой я буду выглядеть перед главой рода Кивутар, когда вернусь в Похъёлу с нелепой карьяльской мельницей вместо могущественного предка-помощника!
– Вот именно, – со значением сказал колдун. – И хлопот у тебя будет значительно меньше.
Он деловито взглянул на уходящую в облака гору и передал костяное кантеле своему ученику.
– Посторожи. Оно мне там не понадобится, – сказал он в ответ на удивленный взгляд Рауни. – Здешние воды меня то ли не слышат, то ли не понимают, а саму Мировую Ось пением рун не проймешь. Тут нужна магия посильнее!
Филин сунул за пояс серебристый топорик в кожаном чехле, встряхнулся, расправил крылья. Сжал мешок с сампо в мохнатых когтистых лапах – и взмыл в воздух. Огромная пернатая тварь, отдаленно похожая на белую сову, описала круг, пролетела над бурунами и благополучно опустилась на пологий берег острова.
Как только лапы колдуна коснулись песка, он вернул себе прежний, более удобный облик. Саами – те, кому удалось преодолеть рифы, – уже выбрались на сушу. Сбившись в кучу, они поглядывали на оборотня-туна и тряслись от холода – сил на то, чтобы бояться, у них не осталось. Колдун на них и не глядел. Ему, наоборот, было жарко. Житель ледяного края земли, он только начинал чувствовать холод, когда люди и звери уже замерзали насмерть.
Все, кто оставался на драккаре, прилипли к левому борту, не отрывая глаз от колдуна. Вот он поднимается по склону среди сосен, идет к основанию горы – или Корня Мирового Древа? – повесив сумку с сампо на плечо и доставая на ходу из чехла топорик. Саами тащатся за ним, как на привязи. Молодой варг Аке затаил дыхание: наконец-то он увидит знаменитое колдовство тунов, о котором столько слышал! А Бьярни уже догадался, что затеяли проклятые оборотни, и теперь быстро обдумывал, не сигануть ли в воду с другой стороны драккара, пока не началось. Но вот что-то блеснуло среди сосен – это колдун приготовил топор. Взметнулось лезвие… и глубоко вонзилось в замшелую скалу!
Варги вздрогнули и зашептали жаркие молитвы Всеотцу и всем его небесным воинам, убеждая их, что они в этом святотатстве не замешаны и оказались здесь чисто случайно.
Топорик поднимался и падал снова и снова. По морю далеко разносился звон металла о камень. Вскоре колдун наклонился и поднял с земли вырубленный им кусок Мирового Древа размером с кулак. Подняв его над головой, Филин показал его оставшимся на корабле родичам, достал сампо, снял крышку и положил камень внутрь. Потом повернулся к драккару и торжествующе поднял сампо над головой.
Лоухи перевела дыхание.
– А боялись-то! А готовились! – пробормотала она и вдруг осеклась, впившись пальцами в борт.
– Смотрите, что это с птицами?! – в тот же миг воскликнул Рауни.
В самом деле, чайки точно сошли с ума. С пронзительными криками они летели к острову, как будто Мировая Ось притягивала их, – и падали грязно-белыми комками. Не долетая до земли, птицы сыпались в волны, разбивались о скалы, повисали в кронах сосен. Аке вскрикнул и ткнул пальцем в воду: одна за другой у борта кверху брюхом всплывали рыбины.
– Ставим парус, уходим! – закричал Бьярни.
Он вскочил, первым готовясь бежать к мачте, но, как на стену, наткнулся на взгляд Лоухи.
– Нет, – отрезала Хозяйка Похъёлы. – Сперва должно завершить начатое!
Остров умирал, как будто кто-то высасывал из него жизнь. За считаные мгновения пожелтела вечнозеленая хвоя сосен. По телу скалы – или по стволу Иггдрасиля? – пробежала дрожь. Покатились камни, посыпалась сухая хвоя. Саами один за другим начали падать на землю, словно из них вынимали кости. Лоухи впивалась когтями в борт и ломала их, сама того не замечая, но ее зоркие птичьи глаза не упускали ничего. Она и увидела, что смерть словно очертила круг, который быстро смыкался, и серединой этого круга был старый Филин. С каждым умирающим саами смерть двигалась чуть медленнее, как будто спотыкаясь о живые души, и колдуну хватило времени сделать то, что нужно. Филин крутанул ручку сампо и торопливо воскликнул:
– Защищен!
В тот же миг наступление смерти прекратилось.
Филин стоял на пятачке зелено-бурой осенней травы, в окружении мертвых сосновых стволов, на сером берегу, заваленном иссохшими трупами жертв, и неуверенно улыбался. Руки его дрожали, но не выпускали спасительную мельницу.
– Она слушается! – дрожащим голосом воскликнул он. – Она исполняет…
Вдруг свет померк, и с неба на колдуна обрушилась крылатая тень. Хлестнула по лицу перьями, словно плетью, вырвала сампо из ослабевших рук. Колдун раскинул крылья, привычно превращаясь в летучую тварь… но не смог оторваться от земли. Только захлопал впустую одним крылом. Второе так и осталось до локтя омертвевшей человеческой рукой.
– Лоухи! – взвыл он, еще не понимая до конца, что пропал. – Меня задело! Мне отсюда не выбраться!
– И прекрасно, – пробормотала Лоухи, опускаясь на палубу драккара с сампо в когтях.
– Помоги мне! – пронзительно закричал Филин. Перья у него встопорщились от ужаса. – Вытащи меня отсюда!
Лоухи, не обращая на него внимания, вернула себе человекоподобный облик и хладнокровно приказала Бьярни и Аке:
– Поднимайте парус. Мы отплываем.
С острова доносились вопли бешенства:
– Двуличная дрянь! Поверить не могу – напала на родного дядю! Тебя бросят в Прорубь, старуха! Живьем отправишься во врата Хорна, к Алчущей в пасть! Все кланы Похъёлы выступят против тебя, преступница!
– Угу, как же, – промурлыкала Лоухи, любовно поглаживая сампо. – Пусть теперь попробуют. А вы чего вытаращились? – повернулась она к воинам свиты.
– Но, акка… – пробормотал один из родичей. – Это же твой дядя…
– Мировому Древу нужна жертва. Настоящая, а не две дюжины жалких людишек. Живая плоть, чтобы залечить рану. Иначе оно нас не отпустит. Останемся здесь все!
Последние слова прозвучали угрозой, и туны покорно замолчали. Бьярни переглянулся с Аке, оба пожали плечами и пошли ставить парус. Сквозь грохот прибоя уже едва долетали крики брошенного колдуна. Но у тунов тонкий слух, и Лоухи прекрасно все расслышала – к своему большому неудовольствию.
– Проклинаю тебя и твое потомство! На беду себе ты украла у меня сампо! Пусть не принесет оно твоему роду ничего, кроме погибели! От карьяла сампо пришло, к карьяла и уйдет! Недолго тебе им владеть, Лоухи!
– Тьфу на тебя! – Хозяйка Похъёлы сделала ограждающий жест. – Раскаркался!
Между тем пятно живой травы под ногами колдуна начало понемногу уменьшаться. Филин бросил последний отчаянный взгляд на драккар – на нем уже выбирали якорь – и повернулся лицом к горе. Из последних сил он проковылял несколько шагов по мертвой земле, прижался всем телом к скале, откуда сам же только что вырубил кусок, и закрыл собой рану. Через несколько мгновений он умер и окаменел, а тело его слилось с корой Мирового Древа и вскоре бесследно растворилось в ней.
Парус был поднят, и варги старались повернуть корабль на обратный курс. Лоухи, устроившись на носу, изучала сампо.
– Ишь как придумал, – бормотала она. – Значит, покрутишь – и оно исполняет. Ну-ка, попробуем.
Лоухи встала, повернула ручку и громко приказала:
– Попутный ветер!
Парус колыхнулся, наполняясь ветром. Варги засуетились, спеша его закрепить. Хозяйка Похъёлы захихикала.
– И в самом деле удобно! Это не с отцовским черепом пререкаться… Молодец, старый хрыч! Эй, варги, бегите на корму, держите рулевое весло крепче – сейчас полетим!
Корабль накренился, разворачиваясь, и ринулся вперед, к югу – домой.
Рауни, о котором все забыли, молча поглаживал костяное кантеле…
– Кажись, миновало нас, – радостно сказал Аке под вечер, когда на горизонте замаячила полоска знакомых гор.
Чего он только не навыдумывал себе, пока плыли назад! Ждал мести богов – не то море слизнет драккар, не то рухнет с небес ветка Мирового Древа… Однако пронесло.
– Великий Ясень огромен, – сказал Бьярни. – Даже Всеотец не заметил, что мы отковырнули от него кусочек.
Он ошибался. Перемены уже начались. Что-то творилось в небе, сдвигалось потихоньку нечто гигантское и ужасающе далекое – настолько далекое, что даже искушенные в колдовстве туны ничего не заметили.
Глава первая
Охотник и оборотень
«Когда Укко решил разделить тьму и свет, он взял огненный плуг и пропахал через все небо борозду с восхода на закат, определяя грань, которую не положено переступать мраку. Лемех плуга Укко разрезал мир надвое. Единство путей пресеклось: одни дороги светлые, другие идут во тьму.
Верхний мир – Голубые поля – отделен от прочих бороздой-радугой. Правят там трое: отец Укко, матерь Ильматар и дед Унтамо, бог-Сновидец, властитель того, что скрыто.
Чертоги Укко – за Полярной звездой, на вершине Мировой Горы, там, где начинается небесный свод. Иные племена полагают, что его поддерживает ясень, уходящий корнями в Хель, но карьяла доподлинно знают: небесный свод держится на превеликой горе, именуемой Небесная Ось.
Вся нечисть осталась за бороздой, и в Голубые поля ей не пробраться. Сам Укко охраняет свои чертоги, и другие боги ему в этом помогают. Среди них главные: Ахто, бог моря, Тапио, лесной хозяин, и Таара-громовержец. Им подчинены Киви-Киммо, бог стремнин и порогов, Мелатар, озерная царица, и прочие, коим нет числа.
И через Нижний мир прошла борозда. Так возник черный поток Манала – непреодолимая граница страны мертвых. Правит там Калма-Смерть.
И Средний мир разделил Укко. Невидимой чертой отгородил он темную страну Похъёлу, неназываемую и страшную, источник всяческой мерзости.
А проходит та черта ровно посередине мира – как раз там, где живет народ карьяла».
(Карьяльская легенда «Разделение света и тьмы»)
– Красавец-воин, лесной цветочек!
Жду я встречи с тобой, как нива – урожая, как весна – лета!
Где ты, краса лесов зеленых?
Уж снег растаял и травы расцвели и снова увяли —
А я все по лесам блуждаю!
Так напевал-приговаривал охотник, легким духом скользя через лес увядающего лета, сквозь влажную дымку раннего утра. Охотник был из племени северных карьяла – стройный, пригожий юноша лет восемнадцати по имени Ильмо. Его темно-рыжие волосы были завязаны в хвост, на загорелом лице блестели яркие серые глаза. На шее, поверх затертой кожаной безрукавки, висел новенький оберег из можжевельника с громовой стрелой Таара. В руках Ильмо держал взведенный самострел. Пока с губ слетали слова охотничьего заговора, взгляд рыскал по сторонам, не упуская малейшего движения в предутреннем тумане.
Ильмо искал зашедшего в его охотничьи угодья лося, быка-одиночку. Он знал, что лось где-то рядом – след был совсем свежий. Но сырой сумрачный лес вокруг был тих, только ранняя пташка одиноко чирикала где-то в ветвях.
– А я бы ничего не пожалел для тебя, любимец полян, – пропел Ильмо слова древней охотничьей руны. – Отвел бы тебя в мое жилище, под резную кровлю, посадил в красном углу – там и кушанье готово, и половицы вымыты. И красавицы наряды надели, оловом и жемчугом лоб и запястья украсили…
Лось, если он и затаился где-то поблизости, ничем себя не выдавал. Таковы их повадки в конце лета. Замрет как камень, спрячется не хуже перепела, и трижды пройдешь мимо, не заметив его, пока он сам на тебя не кинется.
Ильмо того и добивался.
– Приказал бы я женщинам тебя раздеть и кафтан твой теплый на жердях развесить. И головушка твоя, чай, устала носить костяной венец, так я бы помог тебе его снять…
Упрямый лесной бык не отзывался. Ильмо глянул под ноги, увидел как раз то, что надо, – сухую ветку, и нарочно наступил на нее. Ветка сломалась с громким треском. Тут же совсем недалеко, в рябиновой рощице, раздалось глухое угрожающее мычание. Молодой охотник застыл на месте. Подумав мгновение, наклонился к земле, сложил ладони у рта и проревел по-лосиному, вызывая «соперника» на бой. После чего поднял самострел на уровень лосиной груди и приготовился.
Лось не шевелился. «Хочет подпустить меня еще ближе», – подумал Ильмо и тихо, как дух, стал красться вперед. В воздухе кисло пахло ягодами. За рябинами маячило что-то темное.
– Иди ко мне, жеребчик Тапио! – позвал Ильмо, понемногу надавливая на спусковой крючок самострела.
В ответ раздались шум, треск, фырканье. Ильмо выстрелил – и отскочил в сторону, чтобы раненый лось не затоптал его. Однако никакого лося он не увидел. Черные стволы рябин качались, осыпая землю листьями, а вдалеке затихал глухой перестук копыт.
Ильмо перевел дыхание и опустил самострел. Лось сбежал!
Охотник так удивился, что даже досада отступила. Желая разобраться, он направился к тому месту, где прятался в засаде сохатый, и там долго рассматривал изрытую копытами землю. Вскоре Ильмо нашел причину: отпечатки копыт лося пересекали свежие отпечатки лап росомахи.
Странное дело! Судя по всему, увидев росомаху, лось ошалел от страха и кинулся прочь, как будто встретил голодного медведя. Следы лося вели на восток. Росомаха же направлялась на север, к оврагам и ельнику-корбе.
Несколько мгновений Ильмо стоял, раздумывая. Лося уже не догнать… А вот найти росомаху можно и даже нужно. Если вредоносная тварь решила обосноваться в этих краях, она и впредь будет пакостить, портить охоту. Ильмо закинул самострел за спину и пошел по ее следу на север.
В овраге царил зеленоватый полумрак, еловые лапы терялись в тумане. Черничник, едва слышно хрустевший под ногами в березовом лесу, сменился ярко-зеленым мхом, сырым и упругим. Следы на нем мгновенно разглаживались и исчезали. Из-под ног выпрыгивали крошечные лягушата с прозрачными, будто паучьими, ножками. Вились стайки комаров; учуяв тепло, они бросались вслед за охотником, а потом возвращались. Ильмо перешагнул через беззвучный темный ручей, протекавший по самому низу оврага, и стал подниматься наверх. Когда он достиг края, в глаза ему ударило ослепительное утреннее солнце. Каждая капля росы превратилась в жидкое золото, словно какой-то бог опрокинул над оврагом ковш хмельного меда.
За оврагом начиналась корба, большой темный ельник. Огромные полузасохшие деревья с замшелыми стволами переплетались колючими лапами. Под ними чернела голая земля, усыпанная серой хвоей и сухими ветками. Ничего там не росло, только тонконогие белые поганки. Именно туда уходили следы проклятой росомахи.
Ильмо помрачнел, коснулся «громовой стрелы» на шее и принялся шептать заклинания против мертвецов. Нехорошее место эта корба. Даже солнечным утром лучше обойти ее стороной. Люди говорят: стоит остановиться ненадолго между седых стволов и прислушаться, как из-под земли начинают бормотать, жаловаться голоса мертвецов, которых забрал себе Тапио, хозяин леса. Унесенных зверями, заблудившихся, утонувших в болоте, замерзших зимой… Послушаешь их подольше – да и не выйдешь из ельника вовеки. Недаром говорят, что первая ель проросла из Маналы, царства мертвецов…
Войдя под темные своды корбы, молодой охотник успел пройти всего несколько шагов. Спереди донесся шорох, скрип и затем – долгое шипение, похожее на гусиное, но громче и злее. Ильмо застыл, прижался к липкому от смолы бурому еловому стволу, быстро снял со спины самострел и снова взвел его. Что за зверь мог так шипеть? Уж точно не росомаха!
Впереди между елями виднелся просвет – должно быть, прогалина. Держа самострел наготове, парень осторожно двинулся вперед. И снова замер – слева зашуршала хвоя, затрещали мелкие ветки. Кто-то, не таясь, быстро шел через корбу. Шипение умолкло. Шаги прошелестели неподалеку от затаившегося охотника как раз в сторону прогалины. Несколько мгновений было тихо, потом вдруг раздался громкий треск, а сразу вслед за ним – отчаянный женский крик.
Ильмо, мгновенно забыв о своем намерении незаметно подкрасться к шипящей твари, кинулся напролом через ельник. Но, выскочив на прогалину, застыл в растерянности: ничего подобного он в жизни не видел!
На краю оврага раскорячилась древняя ель, сплошь покрытая паутиной белой плесени, морщинистая и бородавчатая, как столетняя старуха. Из дупла у самой земли высовывалась пасть в две руки длиной, похожая на утиный клюв, густо усаженный мелкими темными зубами. Оттуда и неслось угрожающее шипение. Однако гадать, что за тварь пряталась в дупле – ящерица ли, птица или хийси, – времени не было, потому что в пасти у нее был ребенок.
Совсем маленький, не старше года. Он не кричал и, кажется, даже не шевелился. Зато женщина, вцепившаяся в его рубашку, вопила что было сил, пытаясь вырвать дитя из пасти лесной твари. Худенькая, совсем молодая, с растрепанными русыми волосами и круглым, обезумевшим от ужаса лицом:
– А-а-а! Отдай! Помогите, кто-нибудь!
Зубастая тварь, не переставая шипеть, тянула добычу к себе в дупло. По бокам головы, увенчанной костяным гребнем, поблескивали жадные глазки.
Ильмо, опомнившись, вскинул самострел и выстрелил в чудище. Стрела чиркнула по лобной кости и отскочила, не причинив вреда. Тварь моргнула, быстро глянула на охотника и дернула к себе добычу. Женщина споткнулась, упала на колени и издала громкий вопль, но ребенка не выпустила.
«Как бы они его пополам не разорвали!»
Юноша отбросил в сторону самострел. Если хищник из дупла – хийси, лесная нечисть, то оружие не поможет. Но и против хийси у охотников есть приемы. Рука сама потянулась к шее и сорвала с кожаного шнура оберег – можжевеловую плашку с выжженной «елочкой», знаком громовой стрелы Таара, хозяина небесного огня.
– След огромный на болоте,
Лапа мощная в чащобе —
Прочь наружу из-под кочки!
Пламя в пасть тебе и в морду!
Таара гнев в глаза и в зубы!
Так пропел Ильмо, направив оберег на врага, и почти сразу ладонь налилась теплом, перерастающим в обжигающий жар. Память о небесном огне возвращалась в «громовую стрелу» – черный отпечаток, оставленный раскаленным железом заговоренного ножа кузнеца. Хийси в дупле на миг замолчал. Не выпуская из пасти ребенка, настороженно уставился на сгусток враждебных сил в правой руке охотника. Однако через несколько мгновений с удвоенной силой потащил добычу, стремясь поскорее скрыться в безопасности своего логовища. Женщина завизжала.
– Слеп отец твой, мать слепая,
Так же ты и сам ослепни,
Ненависть швырни в чащобу,
Под осины выбрось злобу,
Ляг обратно в свою кочку,
Снова закопайся в вереск! [1]
Когда Ильмо произнес последние слова руны, ему показалось, что в его руке вспыхнуло солнце. Незримые лучи ударили в глаза хийси и ослепили его. Он заморгал, завертел головой и с поросячьим визгом полез назад в дерево. Ильмо сделал еще шаг. Оберег тлел и дымился в его руке. У охотника темнело в глазах от боли, но он не выпускал плашку. Ему казалось, что боевой оберег пьет из него жизненные силы, что его собственная жизнь сгорает, как дрова в печи, служа пищей этому невидимому, но губительному для нечисти огню.
Ослепший хийси, спасаясь бегством, выплюнул наконец ребенка, клацнул зубами на Ильмо и юркнул в дупло. Тощая молодка тут же подхватила дитя, прижала его к себе и отбежала подальше, к деревьям, но не ушла, а осталась там, во все глаза глядя на поединок.
Дупло, в котором спрятался хийси, начало вдруг закрываться.
– Куда, выползок змеиный?! – процедил сквозь зубы Ильмо.
В руке у него, казалось, бушевало само мировое пламя. Края дупла задымились, но продолжали сдвигаться: проклятый хийси сопротивлялся. За ним стояла сила испорченного, отравленного дерева, корнями уходящего в Нижний мир. До него оставался один шаг, когда дупло закрылось, оставив в морщинистой коре глубокий кривой шов. Но это было уже не важно. Ильмо поднял оберег над головой, призвал Таара и впечатал пылающую плашку в середину шва. Дерево вздрогнуло от корней до вершины, заскрипели ветви, под корой злобно зашипел замурованный хийси. На обугленной поверхности отпечатался черный круг с громовой стрелой посередине.
– Нет моей вины нисколько:
Сам в трясину ты свалился,
Сам на хвое поскользнулся!
Ильмо завершил руну как положено, отводя от себя и своего рода гнев поверженного противника, и только тогда отступил назад, шатаясь от боли и усталости. Вытер со лба пот левой рукой – на правую, обожженную, и взглянуть было страшно.
Ель угрожающе скрипела, тряся колючими ветками: знак Таара явно пришелся ей не по вкусу. «Испорчено дерево, – устало подумал Ильмо. – Интересно, какой колдун сглазил его? Оно теперь ни на что не годно, только сжечь, и чем быстрее, тем лучше… А все-таки я его одолел!»
Парень, не удержавшись, от души пнул кривой ствол – и обернулся. Женщина встретила его испуганным взглядом. Она по-прежнему стояла, словно околдованная, прижимая к груди спасенного ребенка. Дитя так и не пошевелилось. «Малец-то ни разу даже не пискнул, – встревожился Ильмо. – Не помер бы!»
– Зачем ты забрела одна в корбу? – сердито спросил он. – Совсем умишко растеряла? Или не знаешь, что это проклятое место?
Женщина молча смотрела на спасителя. Совсем молодая девчонка, юбка поношенная, рубаха штопаная, как с чужого плеча, даже каньги на ногах не кожаные, а берестяные. Рабыня, что ли? На бледном лице выпученные водянисто-голубые глаза – глупые-глупые.
– Хоть бы о ребенке подумала! Дай-ка его сюда, гляну, что с ним.
– А ты устал, охотник, – хрипло сказала вдруг молодка. – И руку спалил, и оберега лишился…
Ильмо глянул на нее с удивлением. Вдруг ему померещилось, что девчонка как-то неладно усмехнулась – словно оскалилась. И чем дольше он смотрел на нее, тем ярче под человеческим обликом проглядывало нечто другое – поросшая редким мехом тощая тварь в обрывках платья…
Оборотень!
Росомаха, по лицу Ильмо поняв, что он распознал ее настоящее обличье, снова оскалилась, растянула губы в злой улыбке. Не как безответная рабыня, а как охотница над добычей – попробуй отбери!
Несколько мгновений они мерялись взглядами. Ильмо шевельнул правой рукой и заскрипел зубами от боли. Тогда левой он вытащил из поясных ножен охотничий нож – добрый, заговоренный, словенской работы.
«Вот же угораздило, – мелькали мысли, – влезть в свару двух хийси! Росомаха с древесным выродком добычу не поделила, а я еще и помог ей! Небось нарочно девчонкой перекинулась, чтобы разжалобить…»
Росомаха – голова зверя на теле женщины – предупреждающе раскрыла красную пасть с мелкими острыми зубками, насмешливо улыбнулась. Приподняв верхнюю губу, сморщила коричневый нос и по-звериному легко отпрыгнула назад с прогалины в ельник. В тот же миг Ильмо с силой метнул нож, целясь ей в морду. Ловкий вышел бросок, даром что с левой руки. Раздался резкий вскрик, как будто бы издалека. Девчонка развеялась в воздухе, осыпались изодранные грязные тряпки – остатки рубахи и юбки. Мохнатый зверь, быстро прошуршав, исчез в зарослях.
– Вот и поохотился, – выдохнул Ильмо и наклонился, чтобы поднять с земли ребенка. – Иди сюда, дитя… Ну-ка, что с тобой…
Внезапно младенец, до того казавшийся мертвым или беспамятным, открыл глаза. Кровь застыла в жилах Ильмо: в левой глазнице ребенка было два острых зрачка. И эти жуткие глаза смотрели на охотника совсем не детским хищным взглядом.
Не осталось у Ильмо больше ни оберега, ни оружия, ни времени на раздумья. Сейчас бы схватить страшное дитя, ударить покрепче о корявый еловый ствол! Но охотник промедлил и упустил время. Подменыш, словно пиявка, впился острыми зубами в шею охотника. Острая боль пронзила Ильмо… и вдруг прямо над ухом у него раздался пронзительный нечеловеческий вой. Подменыш больше не вгрызался в его шею – распахнув зубастую пасть, он вопил, словно его припекли каленым железом.
Не успев осознать, что делает, Ильмо ухватил страшного младенца поперек туловища и изо всех сил отшвырнул подальше. Тот отлетел в сторону и безжизненным кулем покатился по земле.
А Ильмо долго еще стоял в корбе, успокаивая дыхание и унимая дрожь в руках. Он пытался осознать, что тут все-таки произошло, но ничего вразумительного на ум ему не приходило.
Здесь и далее в книге использованы поэтические отрывки из эпоса «Калевала» в переводе Л. Бельского (1882 г.).
Глава вторая
Что сказали руны?
«Карьяла разделяются на северных и южных. На севере с ними соседствуют саами, на западе – варги, на юге – водь и словене-венья, защищенные от хийси чарами Вельки, князя-оборотня. На востоке – море Нево, а что за ним дальше, нас не касается.
Южные карьяла многочисленны, живут большими селениями, выращивают ячмень и овес, торгуют с венья, платят дань варгам. Единого правителя у них нет, а крепость в их землях лишь одна – словенская, на Кукушкином острове, которая Корелой и зовется.
Земля северных карьяла лесиста, болотиста и неплодородна, зато богата зверем. Собственных урожаев им на год не хватает, и они охотно меняют на зерно куньи и беличьи шкурки. Почти все карьяла беловолосы и светлоглазы. Промышляют они в основном рыболовством. Некоторые охотятся на волков, медведей, лосей, куниц и белок; добывают различную болотную птицу; рыболовы вялят и солят рыбу, которую покупать у них не следует, поскольку вкус у нее неприятный, вроде как с душком. Железо они растят в болоте и сами куют лемехи и наконечники для стрел. Покупают лишь заговоренные мечи, и то редко – войны у них сейчас нет и не предвидится, о родовых распрях не слыхали со времен Резни Унтамо, так что это товар не ходкий.
Еще северные карьяла известны тем, что в их краях живет могущественный колдун Вяйнемейнен. Одного имени его достаточно, чтобы заклясть любого хийси. Говорят, рождается он уже не впервые, и всякий раз – с особой целью. Однако сами мы его не видели, поскольку до той горы, где он, по слухам, живет, не доехали. Но, говорят, до нее пять дней пути на север от погоста Брусничное, где мы скупали беличьи шкурки. Все карьяла почитают колдуна и всячески расхваливают. По их словам, Вяйнемейнен – защита северного края; если бы не он, те места давно опустели бы под натиском хийси…»
(Из тайного письма похъёльского купца-шпиона)
Земля северных карьяла – земля только по названию, а по сути – сплошная вода: озера, реки, пороги, водопады, одно болото переходит в другое, ручьи сплетаются в текучие сети. Реки – ее кровь, леса – плоть, а скалы – кости. В лесу один хозяин – Тапио, а водой управляют не меньше десятка богов: Ахто – морской царь, Киви-Киммо – господин порогов, Ику-Турсо – чудовище стремнин, верховная водяница Велламо… А есть еще всякая речная и болотная мелочь – шишиги, васы – всех не перечислишь.
Озеро Олений Мох, узкое и вытянутое, как налим, безмятежно спало под ранними звездами. Даже рыбаки не нарушали его покой: озеро считалось нерыбным, к тому же лежало на отшибе, и на его берегах никто не жил. К югу от озера возвышалась одинокая гора, одетая в еловую шубу. На вершине, где деревья росли пореже, на скалистой проплешине горел костер. У костра сидел Ильмо и ел один за другим жареных окуней, запивая пивом из кожаного бурдючка. Рыбу жарил его холоп Калли. Заодно он присматривал за котелком с ухой. Рядом вертелись две рыжие лайки, мать и дочь, не спуская с рыбы глаз и громко сглатывая слюну.
Такие небольшие горы в землях северных карьяла – не редкость. Эта называлась Браге, а почему – никто не знал, да особо и не любопытствовал. Ильмо выбрал ее для охотничьей стоянки из-за каменного круга, венчающего вершину. Неровный, размером около пятнадцати шагов в поперечнике, он был выложен из необтесанных валунов, скрепленных между собой с помощью глины с песком, так что вышло нечто вроде сплошной стены высотой взрослому до колена. Изначально круг приглянулся охотнику тем, что в нем не кусались комары. Позднее обнаружилось еще одно свойство круга – в нем не снились сны. Нетрудно было догадаться, что каменный круг огражден чарами. Опытный чародей или многознающий саамский нойда, пожалуй, поостереглись бы задерживаться в таком месте. А Ильмо, наоборот, взял да поставил в круге просторную палатку из шкур нерпы, какие изредка привозили на торг из земель саами. Устроил рядом кострище, поставил распялки для шкур – словом, обустроился.
Над костром булькал котелок с ухой. Ильмо обгладывал окуней и во всех подробностях рассказывал Калли о том, что с ним стряслось накануне.
– …а когда девка обернулась росомахой, я выхватил нож и метнул в нее – тут морок и развеялся. Потом наклоняюсь к младенцу, а он – светлая мать Ильматар! – открывает глазки, а там… Калли, это что же, называется – рыба? Ты бы еще комаров нажарил!
В левой руке Ильмо держал жареного окуня на прутике, правая была плотно обмотана повязкой. Шея в том месте, где укусил подменыш, распухла и покраснела, на коже запеклась кровь.
– Комары пошли на юшку, – ответил Калли, выуживая из котелка холстяной мешочек с рыбьей мелюзгой. – Говоришь, метнул в оборотниху нож – самый обычный охотничий нож?
– Не обычный, а заговоренный! Видишь, на рукояти руны? Мне в Брусничном один бродячий колдун резал. Смотри: эта руна – чтобы нож не потерялся, эта – чтобы ржа не ела, а эта, самая сильная, – на погибель лесным хийси!
– Чем давать свой нож в руки чужому колдуну, лучше бы вырезал руны сам, – нахально посоветовал Калли и принялся поворачивать мелких окуней, которые жарились над костром, чтобы скрасить охотникам отдых в ожидании главного блюда – ухи. – Или старый Вяйно не научил тебя такому нехитрому делу?
– Нечего скалить зубы! Что ты вообще понимаешь в оружии, холоп?
– Ничего, – согласился Калли, почесав костлявую грудь, пересеченную от ключицы до подреберья страшным шрамом. На вопросы о происхождении шрама Калли неизменно отвечал, что это было в далеком детстве и он ничего не помнит, так что Ильмо мог быть уверен, что достался он Калли не в бою.
– А в рунах?
– И того меньше, – покорно согласился Калли.
– То-то же. Впредь не спорь с хозяином. Дай-ка мне еще окушка – и слушай дальше…
Калли, худой лохматый подросток, был холопом Куйво, дяди Ильмо. Тот по дешевке купил безродного мальчишку на рыбном торге в Брусничном, куда ежегодно возил по весне свежесоленую икру. Куйво рассудил, что лишние руки ему не помешают: своих сил на все не хватало, а на диковатого Ильмо, который вечно пропадал в лесу, он давно махнул рукой. Но Куйво всю жизнь удача обходила стороной, не повезло ему и с рабом. Не то чтобы Калли был ленивым или непокорным, но он даже молчать умудрялся так, что ему невольно хотелось дать по зубам, а что ни скажет – то сдерзит. В хозяйстве новый раб оказался непригодным: за что ни брался, всё ломал и портил. «Кто из нас проклят – ты или я?» – орал Куйво на раба и в конце концов выкрутился, подарив его Ильмо. «С таким-то сладить будет труднее, чем хийси по болотам гонять», – сказал он племяннику в виде напутствия. Но и тут просчитался: Ильмо и Калли неплохо поладили.
– … да и разбил упыренку голову о корень, – закончил рассказ Ильмо. – Не знаю, что об этом и думать.
– А что тут думать? Сожрать тебя хотели, и всего делов.
– Не скажи, Калли! Я поначалу думал, что росомаха с древесным хийси добычу не поделили. А теперь вот думаю, не сговорились ли они все трое против меня?
– Хийси сговорились? Ха! Тяпнуть из-под коряги, прыгнуть на спину с дерева, закружить в чаще, завести в болото – вот их козни. А сговоры, засады, ловушки…
– А может, их кто-то на меня нарочно напустил! – У Ильмо разгорелись глаза. – Тот, кто умеет приказывать лесной нечисти…
– Колдун? Ну и зачем? Кому ты нужен?
– Даже вообразить не могу, – согласился парень.
– К тому же в наших землях нет колдунов, кроме старого Вяйно, – добавил Калли.
– Я своими ушами слышал, как наш староста Антеро клялся заезжим купцам, что Тапиолу захватили хийси и выгнали из лесу всех охотников, – сказал Ильмо. – Тем не менее шкуры на торгу откуда-то появляются. Как бы и с колдунами того же не оказалось.
– Нынче и без всяких колдунов такие хийси пошли, что только успевай оглядываться, – хмыкнул Калли. – Скоро их в Тапиоле станет больше, чем белок. Разве кто-то в наших краях слыхал о древесных духах-людоедах? А девка-росомаха? Не из Похъёлы ли они к нам лезут? Что до младенца-подменыша, они вовсе только в сказках…
– Это был не подменыш, – глухо сказал Ильмо.
– А кто?
– Не знаю. Но за то время, что я копал ему могилу, он превратился… во что-то очень странное. Выглядел явно мертвым и при этом понемногу менялся…
Калли бросил на хозяина косой взгляд:
– Надеюсь, ты разрубил его на части, прежде чем зарыть? Голову к заду приставил, руки с ногами местами поменял?
– Нет. Не смог… Говорю же, он менялся, и чем дальше, тем тяжелее мне было на него смотреть. Когда я его закапывал, мне приходилось отворачиваться, чтобы не ослепнуть. Рука болела так, что я едва не терял сознание, а голова прямо раскалывалась…
Холоп задумчиво почесал лохматую гриву.
– Я так устал, что просто закопал его поглубже и положил сверху валун потяжелее, – продолжал Ильмо. – Понимаю, что неправильно… Может, потом попрошу Вяйно, чтобы он выяснил, что за тварь мне пришлось убить… В конце концов, может, это в самом деле был ребенок.
– Похоже, и впрямь без колдуна не обошлось, – признал холоп. – Кому-то ты дорогу перешел…
– А я о чем! – с горечью воскликнул Ильмо. – Эх, мне бы меч работы варгов из белого железа, да чтобы Вяйно сам его заговорил! Я бы извел всех хийси в зеленой Тапиоле! Почему старик не взял меня в ученики, когда умер отец? Был бы я уже чародеем, все бы меня уважали, а теперь я кто? Болтаюсь по лесу неприкаянный, ни дома, ни семьи…
– Я слышал, твой отец тоже был колдовству не чужд?
– Он погиб во время Резни Унтамо пятнадцать лет назад, я его не помню. Отец был райденом – охотником-колдуном. Ничего, кроме промысловой магии, они не знали, но уж в ней им равных не было. Их в прежние времена много по лесам бродило. Мне Вяйно о них в детстве часто рассказывал.
– А куда они теперь подевались?
– Пропали… Ходят слухи, что их погубили туны, похъёльские оборотни. Хотя я что-то сомневаюсь. Откуда бы им взяться здесь, за Бороздой Укко?
– Вот только похъёльских оборотней в придачу к хийси нам тут и не хватало! – проворчал Калли.
Ильмо пожал плечами и принялся обдирать золотисто-коричневую чешую с поспевшего окуня.
Некоторое время они сидели молча, глядя, как мерцает и переливается в лунном свете озеро Олений Мох. Вдруг обе лайки подняли головы и негромко зарычали.
– Ого! Что это там? – воскликнул Ильмо.
Далеко-далеко, на невидимом в темноте противоположном берегу, зажегся маленький холодный огонек.
– Это не там ли, где заброшенная деревня?
– Там, – подтвердил Калли, успокаивая собак.
Холодный огонек пополз направо, остановился и двин
