автордың кітабын онлайн тегін оқу  На поле славы

Генрик Сенкевич

«Памятники исторической литературы» — новая серия электронных книгМультимедийного Издательства Стрельбицкого.

В эту серию вошли произведения самых различных жанров: исторические романы и повести, научные труды по истории, научно-популярные очерки и эссе, летописи, биографии, мемуары, и даже сочинения русских царей.

Объединяет их то, что практически каждая книга стала вехой, событием или неотъемлемой частью самой истории.

Это серия для тех, кто склонен не переписывать историю, а осмысливать ее, пользуясь первоисточниками без купюр и трактовок.

 

Пробудить живой интерес к истории, научить соотносить события прошлого и настоящего, открыть забытые имена, расширить исторический кругозор у читателей — вот миссия, которую несет читателям книжная серия «Памятники исторической литературы».

Читатели «Памятников исторической литературы» смогут прочесть произведения таких выдающихся российских и зарубежных историков и литераторов, как К. Биркин, К. Валишевский, Н. Гейнце, Н. Карамзин, Карл фон Клаузевиц, В. Ключевский, Д. Мережковский, Г. Сенкевич, С. Соловьев, Ф. Шиллер и др.

Книги этой серии будут полезны и интересны не только историкам, но и тем, кто любит читать исторические произведения, желает заполнить пробелы в знаниях или только собирается углубиться в изучение истории.

Зима 1682–1683 года была так холодна, что даже очень старые люди не помнили подобной. Осенью шли продолжительные дожди, а в половине ноября ударил первый мороз, сковавший воды и покрывший деревья как бы стеклянной корой. В лесах на соснах осел сильный иней, так что ветви трещали и ломались. После новых морозов в первых числах декабря птицы начали слетаться к деревням и местечкам, а лесные звери выходить из густых чащ и приближаться к населенным местам. Около дня св. Дамасия небо покрылось тучами, а потом в течение целых десяти дней шел беспрерывный снег. Он покрыл страну ковром толщиною в два локтя, засыпал лесные дороги и тропинки и даже окна в хатах. Люди разгребали лопатами сугробы, чтобы добраться до конюшен и скотных дворов, а когда снег перестал, то снова хватил трескучий мороз, от которого бревна изб стреляли, как из ружья.

В это время крестьяне, если им случалось выезжать в пущу за дровами, для безопасности ездили не иначе, как целой толпой, и то старались, чтобы ночь не застала их далеко от села. После захода солнца ни один крестьянин не осмеливался выйти на собственный двор без вил или топора, а собаки до утра лаяли отрывистым лаем, как они обыкновенно лают на волков.

Однажды в такой-то мороз по лесной дороге подвигался большой возок, запряженный четверкой лошадей и окруженный слугами. Впереди на крепкой лошади ехал слуга с факелом, то есть с железной корзинкой, укрепленной на длинном шесте, в которой горела просмоленная лучина — не для освещения дороги, потому что было светло от луны, а для устрашения волков. На козлах сидел возница, на боковой лошади форейтор, а по бокам возка скакали двое слуг, вооруженных ружьями и кистенями.

Весь этот поезд подвигался довольно медленно, так как дорога была мало наезжена, а снежные сугробы иногда, особенно на поворотах, поднимались наподобие валов поперек дороги.

Эта медленность раздражала и в то же время и беспокоила пана Гедеона Понговского, который, надеясь на численность и хорошее вооружение слуг, решился пуститься в путь, хотя в Радоме его и предупреждали об опасности пути, тем более еще, что до Белчончки надобно было ехать через Козеницкую пущу.

В те времена эти леса начинались еще далеко до Едльны, а шли даже за Козеницы до Вислы, в сторону лежащей на том берегу Стренжицы, а на юг до самого Рычивола.

Пану Гедеону казалось, что, выехавши около полудня из Радома, до захода солнца он обязательно будет дома. Между тем кое-где пришлось расчищать дорогу от сугробов, на что ушло несколько часов, так что, когда ехали через Едльну, на небе горела уже вечерняя заря. Там еще раз предупреждали их, что лучше остаться здесь и переночевать, но так как у кузнеца нашлась смоленая лучина, которой можно было освещать дорогу, то Понговский поехал дальше.

И вот ночь застала их в пуще.

Трудно было ехать скорее из-за все увеличивавшихся сугробов, а потому пан Гедеон начинал все больше беспокоиться и вскоре стал ругаться, но по-латыни, чтобы не пугать своей родственницы, пани Винницкой, и своей приемной дочери, панны Сенинской, которые ехали вместе с ним.

Сенинская была молода, беззаботна, почему и мало боялась. Напротив, откинув кожаную шторку от окна возка и приказав ехавшему с боку слуге посторониться, чтобы не закрывать вида, она весело смотрела на сугробы и деревья, сплошь покрытые длинными жгутами снега, на которых сверкали золотые блестки от лучины, образуя с зеленою хвоей сосен прекрасное зрелище для веселых глазок. Потом, вытянувши губы трубочкой, она начинала дуть, и ее забавляло то, что ее дыхание было видно и от огня казалось розовым.

Но боязливая и пожилая Винницкая начала жаловаться.

Зачем было выезжать из Радома, или не лучше ли было заночевать в Едльне, где их предостерегали об опасности? Все из-за чьего-то упрямства. До Белчончки еще большой кусок дороги и все лесом; на них обязательно нападут волки, если архангел Рафаил, покровитель путников, не смилуется над заблудившимися, чего они, к несчастию, не вполне заслуживают.

Слушая это, Понговский окончательно вышел из терпения. Того только недоставало, чтобы говорили, что они заблудились.

Дорога пряма, как стрела, а волки то ли еще встретятся, то ли нет. С ними несколько слуг, и к тому же волк неохотно нападает на воинов, — и не только потому, чтобы волк боялся их больше, чем обыкновенных людей, но просто из какого-то почтения, как порядочный, хорошо соображающий зверь.

Волк вполне понимает, что ни мещанин, ни крестьянин даром ему ничего не дадут, и только один воин не раз хорошо накормит его, потому что люди недаром называют войну волчьей жатвой.

Однако Понговский, говоря так и в то же время, восхваляя разум волков, не особенно доверял их почтению; поэтому он подумывал, почему бы не приказать одному из слуг слезть с коня и сесть около барышни. В таком случае сам он защищал бы одну дверь возка, а слуга — другую, не говоря уже о том, что свободная лошадь, вероятно, помчалась бы назад или вперед и могла бы увести волков за собою.

Но пану Гедеону казалось, что на это еще у него хватит времени.

Между тем он положил на переднее сиденье, около Сенинской, пару пистолетов и нож, чтобы иметь их наготове, потому что он, не имея левой руки, мог располагать только правой.

Несколько верст, однако, они проехали безопасно.

Дорога начала расширяться.

Понговский, хорошо знавший этот путь, вздохнул с облегчением и сказал:

— Недалеко Малиновская поляна.

Потому что он понимал, что на открытом месте, во всяком случае, безопаснее, чем в лесу.

Но вдруг в это время слуга, ехавший впереди с факелом, сразу поворотил лошадь, подскакал к возку и начал что-то быстро говорить вознице и другим слугам, которые отвечали ему отрывисто, как говорится обыкновенно, когда нет времени для разглагольствований.

— Что такое? — спросил Понговский.

— Что-то слышно с поляны.

— Волки?

— Какой-то шум. Бог знает, что там!

Понговский хотел было уже приказать слуге, ехавшему с факелом, скакать вперед и поглядеть, что там делается, но подумал, что в таком случае лучше не оставаться без огня и держаться всем вместе, а также, что на светлой поляне обороняться лучше, чем посреди леса, а потому он приказал ехать дальше.

Через некоторое время, однако, слуга снова появился около окна возка.

— Кабаны, — сказал он.

— Кабаны?

— Направо от дороги слышно глухое хрюканье.

— Славу Богу!

— Но, может быть, на них напали волки.

— Все равно, славу Богу. Мы проедем мимо без задержки. Трогай!

Предположение слуги оказалось правильным.

Выехавши на поляну, они увидали перед собой, направо от дороги, в каких-нибудь двух или трех выстрелах из лука, тесную кучу кабанов, которую окружало подвижное кольцо волков. Страшное хрюканье, в котором слушался не испуг, а угроза, раздавалось все сильнее и сильнее. Когда возок выехал на средину поляны, слуги с лошадей рассмотрели, что волки не осмелились еще броситься на стадо, а только все сильнее напирали на него.

Кабаны стояли плотной кучей, с молодыми в середине, а взрослыми наружу, и, таким образом, образовывали как бы подвижную крепость, грозную, сверкавшую белыми клыками, неприступную и бесстрашную.

Между кольцом волков и этой стеной клыков и морд видно было белое снежное пространство, облитое, как и вся поляна, ясным светом луны.

Только немногие из волков приближались к стаду, но тотчас же отскакивали назад, как бы испугавшись стука клыков и еще более грозного хрюканья.

Если бы волки схватились уже со стадом, то борьба заняла бы их окончательно, и тогда возок мог бы проехать вполне безопасно; но так как этого еще не случилось, то можно было опасаться, что волки бросят опасную для них атаку и попробуют счастье на чем-нибудь другом.

Действительно, через несколько времени некоторые из них начали отрываться от стада кабанов и перебегать к возку. За первыми пошли другие. Но вид вооруженных людей пугал их.

Одни из них начали собираться позади возка, другие останавливались в нескольких шагах или же бегали вокруг, шаловливо подпрыгивая.

Слуги хотели стрелять, но Понговский запретил, боясь, как бы выстрелы не привлекли всей стаи.

Между тем лошади, хотя и привыкшие к волкам, начали жаться друг к другу и выгибать с грозным фырканьем на бок головы, а через некоторое время произошел несчастный случай, увеличивший опасность раз во сто.

Молодая лошадь, на которой сидел слуга с факелом, поднялась раза два на дыбы, а потом бросилась в бок.

Слуга, понимая, что если он упадет, то тотчас же будет разорван на мелкие куски, схватился за луку, но в то же время выпустил шест с факелом, который глубоко погрузился в снег.

Лучина вспыхнула, потом погасла, и теперь только свет луны обливал поляну.

Возница, родом русин из-под поморского замка, начал молиться, а слути-мазуры — ругаться.

Став в темноте смелее, волки напирали энергичней, а со стороны стаи с кабанами подбегали другие. Некоторые подскакивали очень близко, щелкая зубами и ощетинив шерсть. Зрачки их сверкали кровавым и зеленым блеском.

Действительно, наступила страшная минута.

— Стрелять? — спросил один из слуг.

— Стращать криком, — ответил Понговский.

Сразу раздалось устрашающее «а-у!» «а-у!» Лошади приободрились, а волки, на которых человеческий голос производит обратное действие, отодвинулись на несколько шагов.

Но случилось еще нечто более странное.

Вот вдруг лесное эхо повторило крик челяди за возком, но с большей силой, громче; в то же время раздались как бы взрывы дикого смеха, и через минуту толпа всадников зачернела по обе стороны возка и полной рысью подскочила к стаду кабанов и окружавших ее волков.

В мгновение ока и одни, и другие, не выдержав натиска, рассыпались по поляне, как будто их разбросал вихрь. Раздались выстрелы, крики и снова те же странные взрывы смеха. Слуги пана Понговского тоже бросились за всадниками, так что около возка остались только возница и слуга, сидевший на левой лошади.

В возке воцарилось такое изумление, что долгое время никто не решался открыть рта.

— И слово стало делом! — наконец, воскликнула пани Винницкая. — Эта помощь как бы с неба.

— Да будет она благословенна, откуда бы ни была, — ответил пан Понговский. — Плохо уже приходилось нам!

Панна Сенинская же, желая также вставить слово, добавила:

— Сам Бог послал этих молодых рыцарей!

Из чего панна Сенинская могла заключить, что то были рыцари, а к тому же еще и молодые — трудно было отгадать, так как всадники мимо саней пронеслись как вихрь; но ее об этом никто не расспрашивал, потому что оба старика слишком были заняты происшедшим.

Между тем, в течение еще некоторого времени по поляне раздавались отголоски преследования, а не очень далеко от возка один волк, у которого, очевидно, ударом кистеня был перешиблен хребет, сидел на заду и выл таким страшным голосом, что по коже пробегали мурашки.

Форейтор соскочил на землю и пошел добить его, так как лошади начали так метаться, что даже лопнуло дышло.

Но вот через некоторое время отряд всадников снова зачернел на снежной равнине.

Ехали они беспорядочной толпой в тумане, потому что, хотя ночь была ясная и прохладная, утомленные лошади дымились на морозе, как печи.

Всадники приближались со смехом и пением, и, когда были уже близко, один из них подскочил к возку и спросил звучным, веселым голосом:

— Кто едет?

— Понговский из Белчончки. Кого я обязан благодарить?

— Цыприанович из Едлинки!

— Букоемские!

— Спасибо вам, господа. Вовремя послал вас Господь. Спасибо!

— Спасибо! — повторил молодой девичий голос.

— Слава Богу, что вовремя! — ответил Цыприанович, приподнимая меховую шапку.

— Откуда же вы, господа, о нас узнали?

— Никто нам не говорил, только волки собрались в стаи, мы и выехали спасать людей, между которыми оказалась такая знатная особа; тем больше наша радость и заслуга перед Богом, — любезно сказал Цыприанович.

А один из панов Букоемских добавил:

— Не считая шкур.

— Действительно, это рыцарское дело, — ответил пан Гедеон, — и прекрасный поступок, за который дай Бог мне как можно скорее вас отблагодарить. К тому же я думаю, что и у волков пропала охота на человеческое мясо и что мы безопасно доедем до дома.

— Не совсем это верно. Непременно волки опять соберутся, и, пожалуй, могут снова встать вам на дороге.

— Что же делать. Мы не дадимся!

— Есть исход, а именно тот, если мы вас проводим до самого дома. К тому же, может быть, по дороге еще кого-нибудь удастся выручить.

— Я не осмеливался просить об этом, но если вы так любезны, то пусть так и будет, потому что и мои женщины будут меньше бояться.

— Я и так не боюсь, но от всей души благодарна вам! — отозвалась панна Сенинская.

Пан Понговский отдал приказ, и двинулись в путь. Но едва проехали только несколько шагов, надломленное дышло лопнуло окончательно, и возок остановился.

Явилась новая задержка.

Правда, у слуг были веревки, и они тотчас же начали связывать поломанные части, но неизвестно было, не пропадет ли даром такая поспешная работа через несколько верст.

Поэтому молодой Цыприанович о чем-то задумался, потом, снова приподнимая шапку, сказал:

— До Едлинки вдвое ближе, чем до Белчончки. Окажите милость нашему дому и заезжайте на ночлег к нам. Не знаю, что бы нас могло встретить в глубине леса и как бы не оказалось, что нас еще слишком мало перед всеми этими зверями, которые непременно соберутся на дорогу со всей пущи. Бозон мы кое-как дотащим, а чем ближе, тем лучше. Правда, честь будет выше заслуги, но это уже dura necessitas, почему мы и не возгордимся.

Не сразу ответил пан Понговский на эти слова, потому что почувствовал в них упрек.

Он вспомнил, что, когда два года тому назад старик Цыприанович приехал к нему с визитом в Белчончку, принял он его, правда, любезно, но с некоторой гордостью, и в ответ совсем не поехал к нему и по тому поводу, что это был homo novus — из рода, только во втором поколении получившем шляхетство, а по происхождению армянин, дед которого еще торговал шелком в Каменце.

Сын этого торговца шелком, Якуб, служил уже у великого Ходкевича в артиллерии и под Хотином оказал такие значительные заслуги, что по протекции Станислава Любомирского получил шляхетство и королевское угодье Едлинку в пожизненное владение. Это пожизненное владение, окончательно перешло к его наследнику, Серафину, за поставку во время шведского нашествия на Польшу.

Молодой человек, который явился с такой доброй помощью путникам, был именно сыном Серафина.

Поэтому пан Понговский почувствовал упрек тем сильнее, что слова «почему мы и не возгордимся» молодой Цыприанович сказал несколько гордо и с намеренным ударением.

Но собственно эта рыцарская гордость понравилась старому шляхтичу, а так как трудно было отказать своему спасителю и так как дорога до Белчончки, действительно, была длинна и небезопасна, он, не колеблясь уже больше, сказал:

— Без вашей помощи теперь, может быть, волки грызлись бы уже из-за наших костей, так позвольте мне уже отблагодарить вас… Едем!

Цыприанович велел вязать возок.

Дышло было сломано так, как будто это кто перерубил топором, поэтому веревки одним концом были привязаны к полозьям, другим к седлам, и все двинулись в путь веселой толпой при окриках всадников н пении панов Букоемских.

До Едлинки, которая была скорее лесным поселком, чем деревней, было не слишком далеко. Поэтому перед путниками вскоре показалась обширная, в несколько десятков сажен, поляна, а скорее обширное, замкнутое с четырех сторон бором поле, а на нем несколько крестьянских построек, покрытых снегом, крыши которых блестели и искрились при лунном свете.

Несколько дальше за крестьянскими хатами видны были усадебные постройки, стоящие кольцом вокруг двора, а в глубине дом, очень неказистый, — потому что Цыприановичи переделали его из дома, в котором раньше жили королевские лесничие, — но обширный, и даже слишком обширный для такой маленькой усадьбы.

Из его окон лился яркий свет, озаряя снег перед крыльцом, растущие перед домом кусты и колодезные журавли, торчавшие по правой стороне въезда.

Очевидно, старик Цыприанович поджидал сына, а, может быть, и гостей с дороги, которые могли приехать вместе с ним, потому что едва только возок доехал до ворот, на крыльцо выбежало несколько слуг с факелами, а за слугами вышел и сам хозяин в куньем тулупе и хорьковом колпаке, который, при виде возка, тотчас же он снял.

— Каких это дорогих гостей послал Господь нам в нашу лесную глушь? — спросил он, спускаясь со ступенек крыльца.

Молодой Цыприанович, поцеловав руку отца, сообщил, кого он привез, а пан Понговский, вылезши из кареты, сказал:

— Я давно уже хотел сделать то, к чему сегодня меня принудили тяжкие обстоятельства, почему я тем больше благодарю их, что они так подходили к моим желаниям.

— С людьми случаются разные приключения, но для меня приключение это счастливо, почему я с радостью и прошу вас в комнаты.

Сказав это, пан Серафин снова поклонился и подал руку пани Винницкой, за которой и остальное общество вошло в дом.

Тотчас по вступлении в комнаты гостей охватило то приятное чувство, которое всегда охватывает путников, которые из мрака и холода входят в теплые и светлые комнаты. Как и в сенях, и в других комнатах пылал в больших кафельных каминах огонь, а кроме того слуги начали повсюду зажигать яркие свечи.

Пан Понговский оглядывался вокруг себя с полным изумлением, потому что обыкновенным шляхетским домам далеко было до достатка, который бросался в глаза в доме Цыприановича.

При свете огня и свеч во всех комнатах были видны предметы, каких не найдешь даже и во многих замках: итальянские сундуки и кресла из резного дерева, там и здесь часы и венецианское стекло, канделябры, отлитые из благородной меди, восточное оружие, обделанное бирюзой и развешенное на вышитых коврах. На полу мягкие крымские коврики, а на двух длинных стенах ковры, которые у любого магната могли бы украшать комнаты.

«От торговли все это им досталось, — подумал в сильном гневе пан Понговский, — а теперь они могут возноситься над шляхтой и кичиться богатствами, добытыми не оружием».

Но предупредительность и искреннее гостеприимство Цыприановичей обезоружили старого шляхтича, а когда вскоре он из соседней столовой услышал звон посуды, то окончательно успокоился.

Между тем, чтобы согреть прибывших с мороза гостей, было подано теплое вино с пряностями. Завязался разговор о миновавшей опасности. Пан Понговский сильно хвалил молодого Цыприановича за то, что, вместо того, чтобы сидеть в теплой комнате, он спасал людей по дорогам, не взирая на свирепые морозы, на труды и опасность.

— Правда, — говорил он, — раньше так делали те славные рыцари, которые, разъезжая по свету, охраняли людей от змиев, от драконов и от разной другой нечисти.

— Если же кому-либо удавалось освободить какую-либо прекрасную царевну, — отвечал молодой Цыприанович, — то он был так же счастлив, как и мы в настоящую минуту.

— Правда! Более прекрасной никто не освободил! Честное слово! Правду говоришь! — воскликнули оживленно четверо братьев Букоемских.

А панна Сенинская мило улыбнулась, так что на щеках ее появились две прелестные ямочки, и опустила глаза.

Но пану Понговскому этот комплимент показался слишком фамильярным, потому что панна Сенинская, хотя и была сиротой без состояния, однако происходила из магнатского рода, почему он переменил разговор и спросил:

— И давно вы так, господа, ездите по дорогам?

— Со времени больших снегов и будем ездить, пока не ослабнут морозы, — отвечал молодой Станислав Цыприанович.

— И много уже набили волков?

— Хватит на шубы для всех.

Тут Букоемские начали смеяться так сильно, как будто ржали четыре лошади, а когда немного успокоились, старший из них, Ян, сказал:

— Его величество король будет доволен своими лесничими.

— Правда, — отвечал пан Понговский, — я слышал, что вы состоите лесничими в здешней королевской пуще. Но, однако, Букоемские родом из Украины?

— Мы из тех самых.

— Вот… вот… хороший род, Ело-Букоемские… Там даже родство с большими домами…

— И со святым Петром! — воскликнул Лукаш Букоемский.

— Как? — спросил пан Понговский.

И он начал сурово и подозрительно посматривать на братьев, как бы желая угадать, не позволяют ли они себе смеяться над ним. Но у остальных братьев лица были ясные, и они с глубоким убеждением кивали головами, тем подтверждая слова брата. Поэтому пан Понговский сильно изумился и повторил:

— Родственники святого Петра? А quo modo?

— Через Пшегоновских!

— Вот! А Пшегоновские?

— Через Усвятов!

— А Усвяты снова там через кого-нибудь, — уже с улыбкой ответил старый шляхтич, — и так дальше, до самого Рождества Христова… Так! Хорошо и в земном совете иметь родственников, не то что уж в небесном!.. Тем большее достоинство… Но почему же вы уехали из Украины в нашу пущу Кобеницкую, потому что, как я слышал, вы здесь живете уже несколько лет?

— Три года. Мятеж давно сравнял с землей украинские поместья, а потом там и граница изменилась. Мы не хотели служить в чамбулах неверных, поэтому сначала служили в войске, потом арендовали землю, и, наконец, наш родственник, пан Мальчинский, сделал нас здесь лесничими.

— Так, — сказал старик Цыприанович. — Мне даже удивительно, что мы в этой пуще очутились рядом, потому что мы все не здешние, и нас сюда занесло только непостоянство человеческой судьбы. Ваше наследство, — тут он обратился к Понговскому, — тоже, как мне известно, на Руси, возле поморского замка находится?

При этих словах пан Понговский вздрогнул, как будто кто дотронулся до его незажившей еще раны.

— Были и есть у меня там владения, — сказал он, — но мне опротивели те края, потому что там меня как громом поражали несчастья.

— Божия воля, — ответил Цыприанович.

— Верно, против нее трудно бороться, но тяжело и жить…

— Вы, как известно, долгое время служили в войске.

— Пока не лишился руки. Я мстил за свои обиды и за отечество. А если Господь спустит мне по греху за каждую неверную голову, то у меня есть надежда, что я, может быть, еще и не увижу ада.

— Верно, верно! И служба — заслуга, и болезни — заслуга. Лучше избегать печальных мыслей.

— Я был бы рад бежать от них, только они не хотят бежать от меня. Но довольно об этом. Сделавшись калекой, а вместе с тем и опекуном вот этой девицы, я перебрался на старость в покойный край, до которого не доходят чамбулы, и сижу, как видите, в Болчончке.

— Правильно, и я точно так же, — сказал старик Цыприанович. — Молодые, хотя там теперь и спокойней, рвутся на большую дорогу в поисках за приключениями, но все-таки страшны и печальны те страны, в которых каждый кого-либо оплакивает.

Пан Понговский приложил руку ко лбу и долго так держал ее, потом отозвался грустным тоном:

— Действительно, в тех странах может остаться только крестьянин или магнат. Крестьянин потому, что, когда случится нашествие неверных, он уйдет в лес и сумеет прожить там, как дикий вверь, целый месяц, а магнат потому, что у него есть укрепленные замки и собственные полки, которые защищают его… Да и это не помогает! Были Жулкевские и погибли, были Даниловичи и погибли. Из Собесских погиб брат ныне благополучно царствующего короля Яна… А сколько других!.. Один из Висневецких извивался на крюке в Стамбуле… Корецкий заколочен железными прутьями… Погибли Калиновские, а перед тем заплатили дань кровью Гербурты и Язловецкие. В разное время полегло и несколько Сенинских, которые раньше владели почти всем тем краем… Что за кладбище! До рассвета я не кончил бы, если бы хотел переименовать всех… А если бы перечислять не только магнатов, но и шляхтичей, то мало было бы и месяца.

— Правда! правда! Но и то уже людям удивительно, как Господь размножил эту татарскую и турецкую нечисть. Потому что и их там было столько перебито, что когда весной крестьянин пашет, то ему па каждом шагу под сохой попадаются черепа неверных… Господи Боже! сколько их там переколотил хотя бы нынешний наш король… Этой крови хватило бы на хорошую реку, а они лезут и лезут!

Это была правда.

Польша, раздираемая беспорядками и своеволием, не могла выставить могучую армию, которая раз навсегда смогла бы одной большой войной покончить с турецко-татарскими набегами.

Наконец, такой армии не могла выставить и целая Европа.

Но зато в этой Польше жил буйный народ, который неохотно подставлял горло под нож восточных наездников. Напротив, на эту страшную, усеянную могилами и политую кровью границу, то есть: на Подолию, на Украину и на Червонную Русь, плыли каждый раз все новые волны польских поселенцев, которых не столько привлекала плодородная земля, сколько жажда постоянной войны, битв и приключений.

«Поляки, — писал старый летописец, — идут на Русь для состязаний с татарами»[1].

Поэтому плыли крестьяне из Мазовии, наплывала воинственная шляхта, которой стыдно было «умирать обычной смертью на постели», наконец, вырастали на тех кровавых землях могучие магнаты, которые, не довольствуясь обороной дома, не раз ходили далеко — до Крыма или до Валахии, в поисках там, власти, побед, смерти, спасения и славы.

Даже говорили, что поляки не хотят одной большой войны, а хотят постоянно вести ее. Но хотя это и не было правдой, тем не менее, однако, пылкому племени нравилась постоянная неурядица, и наездник частенько кровью расплачивался за свою дерзость.

Ни добруджские земли, ни белгородские, ни тем более бесплодные крымские камыши не могли прокормить своих диких жителей, поэтому голод гнал их на беспокойную границу, где их ждала обильная добыча, но также часто и смерть.

Зарева пожаров освещали там неизвестные в истории поражения. Одиночные полки разносили в пух и прах на саблях и копытах в десять раз большие чамбулы. Только необыкновенная быстрота движений спасала наездников, потому что вообще всякий чамбул, настигнутый регулярным польским войском, погибал без остатка.

Бывали наезды, в особенности небольшие, из которых в Крым не возвращался никто. В свое время татарам и туркам были страшны имена Претвица и Хмелецкого. Из меньших рыцарей кровью были записаны в их памяти: Володыевский, Пелка и старший Рущиц, которые вот уже несколько лет или десятков лет со славою опочивали в могилах. Но даже и из великих никто не выпустил столько крови из исповедников Ислама, сколько теперешний король Ян III Собесский.

Под Подгайцами, Колушем, Хотином и Львовом до сих пор лежали непогребенными груды костей неверных, от которых обширные поля белели, как от снега.

Наконец, даже страх напал на всю орду.

Отдохнула тогда пограница, а когда и ненасытная мощь турецкая начала искать более легких завоеваний, отдохнула и вся истерзанная Польша.

Остались только болезненные воспоминания.

Далеко от теперешнего поместья Цыприановичей, в соседстве с поморским замком, на холме стоял высокий крест с двумя копьями, который поставил более двадцати лет тому назад пан Понговский на месте сожженного дома; поэтому когда он вспомнит о том кресте и о всех тех дорогих сердцу лицах, которых на том месте потерял, и теперь еще от боли ноет его старое сердце.

Но это был человек суровый как к самому себе, так и к другим, и стыдился слез перед посторонними и не выносил сожалений, почему он и не хотел дольше говорить о своих несчастиях и начал расспрашивать хозяина, как ему живется в лесном краю.

Тот сказал:

— Вот тишина, так тишина! Когда не шумит бор, и не воют волки, то чуть ли не слышишь, как падает снег. Есть покой, огонь в камине и жбан теплого вина вечером — старику большего не нужно.

— Верно. Но сыну?

— Молодая птичка раньше ли, позже ли вылетит из гнезда. И тут нам какие-то деревья шумят о большой войне с неверными!

— На ту войну вылетят и сивые соколы. Полетел бы с другими и я, если бы не вот это!..

Тут пан Понговский тряхнул пустым рукавом, в котором оставался только кусок руки у плеча.

А Цыприанович налил ему вина.

— За успех христианского оружия!

— Дай, Боже! До дна.

Тем временем молодой Цыприанович угощал из такого же дымящегося жбана пани Виницкую, панну Сенинскую и четверых братьев Букоемских. Женщины едва дотрагивались губами до краев стаканов, но зато Букоемские не заставляли просить себя, вследствие чего свет казался им все веселее, а панна Сенинская все прекраснее. Не находя достаточных слов для выражения своего восторга, они начали и с удивлением посматривать друг на друга, и толкаться локтями.

Наконец, старший, Ян, сказал;

— Нечего удивляться волкам, что они хотели косточек и мясца вашего попробовать, потому что даже и дикий зверь понимает, что вы лакомый кусочек!..

А трое остальных: Матеуш, Марек и Лукаш, стали бить себя по коленям.

— Угадал! верно угадал!

— Лакомый кусочек! верно!

— Марцепан!

Слыша это, панна Сенинская сложила руки и, выказывая боязнь, сказала молодому Цыприановичу:

— Спасите же, потому что видно, что эти господа только затем спасли меня от волков, чтобы самим съесть.

— Милостивая государыня, — весело отвечал Цыприанович, — пан Ян Букоемский сказал: нечего удивляться волкам! а я скажу: нечего удивляться панам Букоемским.

— Тогда я уже лучше буду молиться: «Укрой меня»…

— Только не смейся над святыми вещами! — крикнула пани Винницкая.

— Да эти кавалеры готовы вместе со мной съесть и тетушку. Не правда ли?

Но этот вопрос некоторое время оставался без ответа. Напротив, по лицам панов Букоемских легко было отгадать, что на это у них значительно меньше охоты. Однако, Лукаш, который соображал быстрее братьев, сказал:

— Пусть говорит Ян; он старший брат.

А Ян несколько замешкался и ответил:

— Кто знает, что ожидает его завтра!

— Верное замечание, — вставил Цыприанович, — но зачем вы его применяете?

— Почему?

— Да ничего: я только спрашиваю, зачем вы это о завтрашнем дне вспоминаете?

— А вы не знаете разве, что любовь хуже волка, так как волка можно убить, а любовь не убьешь.

— Знаю, но это уже совсем новое дело.

— Был бы только смысл, не в деле дело.

— А! если так, то помогай Бог смыслу.

Панна Сенинская начала смеяться в руку, за ней Цыприанович, а, в конце концов, и паны Букоемские. Но дальнейший разговор прервала служанка, приглашая ужинать.

Старый пан Цыприанович подал руку панн Винницкой, за ними шел пан Понговский, молодой же Цыприанович сопровождал панну Сенинскую.

— Трудно спорить с паном Букоемским! — сказала развеселившаяся девушка.

— Потому что его доводы, как норовистые лошади, из которых каждая тянет в разную сторону; однако он сказал две истины, которые трудно отрицать.

— Что же это за истины?

— Что никто не знает, что его ожидает завтра, как и я раньше не знал, что глаза мои сегодня увидят вас.

— А вторая?

— Что легче убить волка, чем любовь… Великая это истина!

Сказав это, молодой пан Цыприанович вздохнул, а девушка опустила на свои глаза густые ресницы и замолчала.

Только через некоторое время, когда уже сидели за столом, она сказала:

— А вы поскорее приезжайте в Белчончку, чтобы опекун мог отблагодарить вас за спасение и за гостеприимство.

За ужином хмурое настроение пана Понговского значительно поправилось, а когда хозяин произнес в изысканных выражениях сначала тост за здоровье женщин, а потом за здоровье знатного гостя, старый шляхтич отвечал очень любезно, благодаря за избавление от тяжкой опасности, и уверяя в своей вечной благодарности.

Потом говорили de publicis, о короле, о его победах, о сейме, который должен был собраться в апреле, и о войне, которая угрожала немецкому цезарству со стороны турецкого султана и на которую уже в Польше собирал охотников пан Иероним Любомирский, мальтийский кавалер.

Букоемские с немалым удивлением слушали, как там в Неметчине с распростертыми объятиями принимают всякого поляка, потому что турки пренебрегали немецкой кавалерией, польская же вызывала в них надлежащий страх.

Пан Понговский несколько порицал гордость кавалера Любомирского, который говорил о немецких графах: «Десяток таких влезет в одну мою перчатку», но хвалил его рыцарские достоинства, необычайную отвагу и большое знание в военном искусстве.

Слыша это, Лукаш Букоемский от своего и братьев имени заявил, что пусть только на свете наступит весна, то он не выдержит и направится к пану-кавалеру, но пока стоят сильные морозы, они еще будут бить волков, чтобы хорошенько отомстить за панну Сенинскую. Потому что, хотя Ян и сказал, что нечего удивляться волкам, однако, как только подумает он, что такой невинный голубок мог сделаться их добычей, — то даже сердце подкатывается от бешенства под горло, и в то же время трудно сдержать слезы.

— Плохо, — говорил он, — что волчьи шкуры так дешевы и что жиды едва только талер дают за три шкуры, но слез трудно сдержать и даже лучше просто дать им свободу, а если бы кто не пожалел угнетенной невинности и чести, тог оказался бы варваром, не достойным рыцарского и шляхетского имени.

Сказав это, он действительно дал волю слезам, а его примеру тотчас последовали и остальные братья; хотя, в наихудшем случае, волки могли угрожать жизни, а не чести панны Сенинской, однако их так растрогала речь брата, что сердца их размягчились, как растопленный воск.

Они после ужина даже хотели стрелять из пистолетов в честь девушки, но этому воспротивился хозяин, говоря, что у него в доме лесник, человек больших заслуг, который болен и требует спокойствия.

Пан Понговский думал, что это, может быть, какой-нибудь бедный родственник хозяев, а в худшем случае шляхтич-бедняк, поэтому из вежливости начал расспрашивать о нем; однако, узнав, что это служилый человек, пожал плечами и, взглянув недоверчиво и удивленно на старика Цыприановича, сказал:

— А! я забыл, что рассказывают о вашем слишком любвеобильном сердце.

— Дай Бог, — ответил пан Серафин, — чтобы не рассказывали ничего худшего. Я многим обязан этому человеку, а к тому же он может пригодиться и всякому, так как он хорошо знаком с травами и умеет помочь в каждой болезни.

— Мне только то удивительно, что он, раз лечит других, почему же не вылечил себя. Пришлите его как-нибудь вот к этой моей родственнице, пани Винницкой, которая из трав варит разные экстракты и морит ими людей; но в настоящую минуту позвольте нам подумать о покое, потому что меня дорога сильно утомила, а вино несколько разобрало, равно как и панов Букоемских.

Очевидно, у Букоемских кружилось в голове, а глаза у них были затуманенные и растроганные, поэтому когда молодой Цыприанович провожал их во флигель, где хотел ночевать вместе с ними, они шли за ним очень неуверенными шагами по скрипящему от мороза снегу, удивляясь, что месяц смеется над ними и сидит на крыше сарая, вместо того, чтобы светить на небе.

Но панна Сенинская так глубоко запала им в сердца, что им еще хотелось говорить о ней.

Молодой Цыприанович также не чувствовал желания спать и велел принести бутыль меду; они уселись вокруг большого камина и при ярком свете горящих дров пили молча, прислушиваясь только к сверчкам, игравшим в комнате.

Наконец, старший, Ян, набрал в грудь воздуха, потом выдохнул его в камин с такой силой, что даже пламя заколебалось, и сказал:

— О, Господи! Братья мои милые, заплачьте надо мной, потому что со мной скверно случилось!

— Что такое! Говори, не скрывай!

— Я полюбил так, что даже ноги замирают.

— А я, ты думаешь, не люблю? — воскликнул Лукаш.

— А я? — крикнул Матеуш.

— А я? — закончил Марек.

Ян хотел им что-то отвечать, но сразу не мог, потому что на него напала икота. Он только широко раскрыл глаза от сильного изумления и начал смотреть на них так, как будто видел их первый раз в жизни.

Наконец, на его лице изобразился гнев.

— Как, собачьи дети, — закричал он, — вы хотите старшему брату стать поперек дороги и уменьшить его счастье?

— Вот! — отвечал Лукаш, — что же такое? Разве панна Сенинская какой-нибудь майорат, что ее должен брать только старший? Мы от одного отца и матери, поэтому если ты нас называешь такими детьми, то грешишь против родителей в гробу. Каждому разрешается любить.

— Разрешается каждому, но вы берегитесь, потому что вы мне обязаны послушанием.

— Мы всю жизнь должны слушать лошадиной головы? Что?

— Кощунствуешь, несчастный, как собака!

— Сам ты кощунствуешь. Потому что Иаков был моложе Исава, а Иосиф самый младший из братьев, значит, ты не знаешь священного писания и против веры лаешь.

Припертый