автордың кітабын онлайн тегін оқу  В маленьком сибирском городке. 1930 год: Восстание против коммунизма на Алтае и голодный бунт в Барнауле

Валерий Савинков

Оглавление

Моим учителям —

Валентину Ельчанинову

и Соломону Лившицу.

Magistri mei, verba vestra memini.

На Старом Базаре

«Безумный! Ну-ка, воспрянь и исповедай громко перед всеми. Полно укрываться: другого такого времени не дождешься, само царство небесное в рот валится. А ты все откладываешь».

о. Аввакум Петров, послание

Эта история врезалась мне в память на долгие годы.

Во времена советского застоя Алтай жил довольно голодно. В свободной продаже не было ни мясных продуктов, ни фруктов, ни большинства овощей. Несмотря на то, что здесь производили много разных продуктов, жителям этой глухой провинции, отнесенной к низшей в СССР категории снабжения, мало что доставалось.

Мы добирали эту нехватку по-разному. Самым распространенным способом при этом был рынок. Регулярные походы «на Базар» — за картошкой, мясом, яблоками и проч. составляли тогда непременную часть городской культуры.

…В тот день я почему-то оказался один среди крашеных облупившейся зеленой краской рыночных рундуков и старинных дощатых балаганов с коваными шпилями. Мое внимание привлекли крики и гул собравшейся где-то внутри этого лабиринта толпы. На площадке между несколькими торговыми строениями собралось несколько десятков человек. Дюжие мужички-мясники в замаранных кровью фартуках крутили руки довольно-таки замызганному парню в дерюжном пиджачке, а краснощекие тетки-торговки вовсю голосили, периодически пытаясь поднести ему леща или пнуть.

Почти налысо стриженый парень, лицо которого было уже отмечено ссадинами, мотался из стороны в сторону. Как и все мальчишки, я с восхищением (но и долей ужаса) смотрел на зрелище.

Кто это такой? Наверное, какой-нибудь шпион?!

Появившаяся в разгар зрелища моя бабушка твердо взяла меня за руку и повела прочь. Вышедшая из старой городской семьи, оказавшейся на Алтае после Гражданской войны, она еще в 30-е годы поступила работать в Госбанк СССР, стала управляющим его городской конторы и, конечно, понимала в этой жизни много больше глупого школьника.

— Не нужно тебе на это смотреть.

— А что это было?!

— Воришку поймали.

— А где милиция, почему они его бьют?

— Ну… хорошо, сейчас не голодный год. Тогда бы его, может, просто убили…

И тут я впервые прослушал с явной неохотой рассказанную небольшую «лекцию» о том, что не все в этой жизни так, как рассказывается в учебниках и советских газетах, о голоде и карточках, о настоящем лице власти и о том, что люди иногда решают проблемы сами — без властей и милиции, и что Базар — это то место, где эти традиции живы более, чем где-либо.

Любимая бабушка давно покинула меня, но я запомнил преподанный ею и случаем урок. За фасадом власти, государства — даже в те времена, когда их людоедский оскал сменяется внешним благополучием — в России часто скрывается некая сила, периодически выходящая на свет, снося все мешающее ей. Иногда она благодетельна, но чаще — страшна и слепа.

1. Почему Алтай?

«Настал 1930 год — конец мучениям. Последний год мучительному коммунизму. Настал 1930 год — конец мучениям. Бей коммунистов, да здравствует царь».

Написанный карандашом лозунг возле дороги в Кузбассе, апрель 1930 г.

…Тема взаимоотношений народа с властью в России всегда была в центре интереса общества и исследователей. В этой работе я постарался собрать и показать максимально широкую картину народного восстания против коммунизма на Алтае в 1930 г. — насколько это позволяют доступные сегодня источники.

Автор рассматривает восстание 1930 г. как последний, третий этап длившегося более чем десятилетие (с мирными перерывами) процесса вооруженного противостояния в России миров модерна и традиции. Эта драматическая борьба проходила на фоне захватившей власть в стране большевистской диктатуры, ловко маневрировавшей в этой ситуации и в итоге оказавшейся ее единственным победителем.

Стремительная модернизация России, видимо, делала конфликт мдерна и традиции неизбежным. Однако, те предельно жестокие формы, в которых он реально прошел, безусловно связаны с тем, что эта борьба была взята под контроль умело пользовавшейся и дирижировавшей ей правящей Россией красной диктатурой.

Первый этап этого процесса укладывается в рамки Гражданской войны. В ходе него русская традиция (в основном представленная крестьянством) решает выступить в качестве союзника красного режима, триумфально сокрушив вместе с ним вызывающий ее зависть и недоверие модерн — белый русский город.

Второй этап связан с окончанием этого союза — быстро разглядев реальное чудовищное лицо новой власти, крестьяне отказывают ей в доверии. Этот этап связан с массовыми восстаниями против коммунизма начала 20-х годов. Война крестьянской традиции против большевизма тогда не заканчивается успехом (все восстания были подавлены), однако ее продолжающееся разрастание приводит к тому, что напуганный режим добровольно отступает. Наступают ничья, перемирие — годы нэпа.

Начало третьего этапа можно связать с 1927 г. — перегруппировавшись и найдя нового авторитарного вождя, режим переходит в постепенное наступление, намереваясь создать из России милитаризованный лагерь, готовящийся к глобальной войне. К активной фазе это переходит в конце 1929 — начале 1930 г. — и тогда в ответ на тотальный террор власти вновь возникает последнее в отечественной истории массовое народное восстание против коммунистического режима, втянувшее в свою орбиту по разным подсчетам от 1,5 до 3 млн людей и охватившее в 1930 г. значительную часть Советской России.

Центром протеста тогда вновь стала территория русской традиции. Однако, помимо бесчисленных крестьянских бунтов, в этом году происходит нечто новое — примирение этого мира с русским модерном. И союзниками крестьянских волнений против коммунизма становятся многочисленные городские бунты.

Картина этого последнего в истории России масштабного этапа противостояния народа и власти[1] (по крайней мере, на Алтае) будет представлена в этой книге.

Выбор Алтая не случаен. Как устойчивая историко-географическая страна, он рассматривается многими историками как один из ведущих центров сопротивления коммунистическому режиму в России. Возможно, возникновение здесь этого устойчивого «бандитского мифа» связано с тем, что на Алтае, при всем богатстве его природы, всегда сохранялись необжитые человеком пространства. Эта духовная территория, куда можно было сбежать от невыносимого гнета цивилизации, надолго стала символом ностальгии, утраченных (и, вероятно, скорее всего воображаемых) старых русских доблестей. Там до сих пор по дорогам, с которых нет возврата, скачут с винтовками Бердана наперевес в поисках воли персонажи Шукшина, скрываясь в непроходимых лесах и безжизненных каменистых ущельях — навстречу героической гибели…

В описанных трех периодах войны русского народа с коммунизмом, в других провинциях мы можем найти отдельные, и более яркие примеры. Так, медийно раскрученные традиционные народные вожди юга России выглядят несомненно более яркими личностями на довольно-таки сером по сравнению с ними фоне вождей алтайских красных партизан. А, скажем, антоновское восстание может выглядеть более значительным, чем одновременные антибольшевистские восстания на Алтае.

Однако, только здесь, на равнинах и горах Алтая, все три этапа борьбы русской традиции и модерна оказались представлены в максимально полной, законченной форме. Касаемо первого этапа, Гражданской войны, пожалуй, только лишь на Алтае мы можем говорить о безусловной, победоносной войне традиции, завершившейся в конце 1919 г. самостоятельным захватом крестьянской партизанской армией власти на этой огромной территории, ее основных городов и т. д. И созданием алтайскими красными партизанами претендующего на власть в Сибири просоветского прото-государства. Хотя в других российских провинциях события развивались по примерно такому же сценарию, столь полной, «химически чистой» и объемной победы традиции над модерном мы больше не найдем. Пиком ее торжества над городом и наглядным символом победившего «крестьянского царства» можно счесть демонстративный разгром Кузнецка и погромы Барнаула красными партизанами после их захвата.

Живые переживания и воспоминания именно этого триумфа — создания в России короткого царства крестьянской утопии — питали на Алтае и массовые восстания против коммунистов в начале 20-х годов, и восстание 1930 г.

Важную роль играет здесь и единственный за Уралом значительный голодный бунт горожан — в мае 1930 г. в Барнауле (равно как и серия городских подпольных групп в Барнауле и Бийске). Показавший — что нового идет на смену уходящей «крестьянской лошадке»?

Городские волнения, постепенно замещающие в новейшей России крестьянские бунты, изучены гораздо слабее. Эти инциденты сильно разнесены по времени и пространству и часто проходили в городах, удаленных от столиц и научных центров. Архивные документы по ним предельно разрозненны и по-прежнему частично недоступны, в некоторых документальных комплексах эта тема сознательно замалчивалась, а то и фальсифицировалась советскими властями.

Однако, мы должны признать, что традиция городского бунта в современной истории России явно сформировалась уже тогда. «Города, особенно большие, гораздо чаще оказываются центрами социальных волнений и революций, чем деревни», — сделал уже в те годы вывод анализирующий влияние голода на движение масс социолог Питирим Сорокин [258, с.327].

Интересно, что советские городские бунты возникают в годы нэпа первоначально как борьба за права (против полицейского произвола и т.п.). Далее, сделав шаг назад в голодные десятилетия, они прошли путь эволюции от первых волнений за самую базовую потребность — физическое выживание, спасение от голодной смерти (Акмолинск — 1928, Барнаул, Новороссийск — 1930), до бунта уже не за голодный минимум, а за качество питания (Новочеркасск, 1962). Завершившись затем серией восстаний вновь за, как сказали бы сейчас, «права человека». Здесь можно привести пример пришедших на смену голодным волнениям серии городских бунтов против полицейского насилия (Бийск, 1961, Рубцовск, 1974).

Стоит также вспомнить, что Алтай в советский период истории рассматривался отечественными спецслужбами как один из четырех устойчиво существовавших в СССР центров религиозного протеста — речь идет о деятельности здесь разного толка «катакомбных» христианских групп.

Не все важные эпизоды событийного поля протеста удалось воссоздать в должном объеме (прежде всего, из-за закрытости важных архивных фондов). Напротив, от максимально широкого развертывания как минимум трех наиболее значимых тем (Добытинское восстание, восстание «Свободных», повстанческая война в Алтайских горах) я был вынужден отказаться — они представлены лишь ограниченным, кратким очерком, поскольку это не позволяют объемы книги. Напротив, несколько узлов на периферии ареала протеста (в Каменском и Славгородском округах и в предгорьях — в Башелакском (Чарышском), Алтайском, Солонешенском районах) были изучены, видимо, недостаточно полно.

Должен с сожалением признать, что в текущей ситуации от публикации некоторых оценок, эпизодов и имен при подготовке книги мне пришлось принять решение отказаться.

Тем не менее, на сегодня это предельно широкая и впервые уже не фрагментарная, а достаточно цельная и полная картина последнего масштабного выступления русского народа против захватившей власть в стране диктатуры — в одном из тех регионов, где это восстание развернулось максимально широко.

Собранный в ходе работы над книгой за несколько десятилетий материал позволил существенно по-новому взглянуть на уже известные историкам эпизоды народного восстания (организации Дробышева и «Свободных», отряд/банда Чупина, повстанцев в горах). При этом впервые вводится в научный оборот собранная автором на протяжении длительного времени значительная информация о таких существенных эпизодах протеста, как голодный бунт в Барнауле, организации «Охотники», «Народная воля» и многое другое.

Также я бы хотел детально показать тот механизм формирования и управления зонами голода, который создала и пользовалась для управления обществом Советская власть на протяжении десятилетий своей истории. Именно на фоне первых лет его использования Советами и развернулись события этой книги.

И, наконец, в книге будет представлена панорама той жизни, которой жил почти столетие назад маленький сибирский город на Оби — Барнаул. И в несколько меньшей (хотя и совершенно незаслуженной) степени другие алтайские городки — Бийск, Славгород, Камень-на-Оби, Усть-Пристань[2].

Автор выражает свою благодарность тем людям, без которых не была бы написана эта книга — профессорам Владимиру Рыжкову и Елене Осокиной, многочисленным скромным сотрудникам архивов и библиотек, помощь которых была для меня бесценна. Особо я должен упомянуть свою бабушку — советника финансовой службы Галину Шишкину, ее старших подруг — сотрудников Запсибкрайисполкома и Госбанка СССР, чьи рассказы о реальностях описанных здесь времен и о многих из людей, ставших героями моей книги, услышанные еще в детстве, требовали того, чтобы они не пропали втуне. Ряд использованных в книге важных источников — записи свидетелей событий тех дней — требуют выразить благодарность моей матери Ларисе Савинковой, ученице одного из основателей устной истории в России, фольклориста Александра Мисюрева, ак. Юрию Афанасьеву и моим товарищам по его Лаборатории устной истории РГГУ, без настояния и помощи которых эти свидетельства не возникли и не увидели бы свет.

 Достаточно объемное протестное и повстанческое движение возникает тогда на Кавказе и в Средней Азии, однако его причины и содержание существенно иные и оно вынесено за тему исследования.

 Не имея формально городского статуса, Усть-Чарышская Пристань тогда (уже с конца 19 в.) фактически была процветающим торгово-транспортным городским центром между Барнаулом и Бийском. В 20-е годы алтайские власти рассматривали вопрос присвоения ей статуса города, однако было решено развивать его на площадке ст. Алейская.

2. Источники

«Ни ожиданий, ни просветов,

Нет сил ни верить, ни желать;

Уста трибунов и поэтов

Замкнула красная печать».

Алексей Ремизов, 1920 г.

Для изучения истории народного восстания против коммунизма и городских волнений в Барнауле 1930 г. автором привлечены источники нескольких типов.

Источниковым фундаментом данной книги являются архивные документы: преимущественно из коллекций Госархивов Алтайского края и Новосибирской области (ГААК, ГАНО), алтайских муниципальных архивов, архива ФСБ РФ, а также коллекции Пражского архива белой эмиграции (из фондов б. ЦГАОР — ныне ЦГА РФ). Некоторые документы были получены автором довольно давно из уже ликвидированных (измененных) сегодня архивов/фондов. В этом случае ссылки на архивные дела были по возможности актуализированы (по текущему состоянию). Хотя гарантировать полную сохранность/доступность всех этих документов на сегодня я, понятно, не могу — и сами старые документы не вечны, и при передаче их из одного архивохранилища в другое (да и просто с течением долгих лет) они иногда имеют таинственное обыкновение исчезать.

2.1 Документы «внутренней партии» и Органов. Это имевшие некогда закрытый статус документы руководящих органов ВКП (б) и советских органов политического сыска. Среди них излагающие реальные мероприятия по управлению территорией протоколы закрытых заседаний бюро и сводки Барнаульского окружкома ВКП (б), закрытая переписка руководителей Барнаульского округа с руководством Сибкрая, сводки правительства РСФСР[1].

Особенно значимы в раскрытии темы стали документы советской тайной (ОГПУ) и явной полиции (сибирских и алтайских структур НКВД — адмотделов/управлений[2]). Среди них переписка одного из сибирских окружных/областных отделов ОГПУ — Барнаульского — с полпредством ОГПУ по Сибкраю (ПП ОГПУ по СК), получаемые указания. Это Госинфсводки и Спецсводки, отдельные сообщения Барнаульского окротдела ОГПУ и ПП ОГПУ по СК за несколько лет с обзором как ситуации в экономике и социальной сфере, настроений среди различных групп населения Барнаула и его окрестностей, так и общей ситуации с развитием здесь голода и протестов жителей.

В то же время, комплекс этих документов, собранных из разных источников, неполон. Мне не удалось найти и изучить архивные комплексы базовых сводок Барнаульского и Бийского окротделов ОГПУ (и их преемника — Барнаульского оперсектора ОГПУ) за 1930 г.[3] — в работе были использованы лишь отдельные их спецсводки и сообщения этого периода.

В книге использованы специальные сводки Учетно-осведомительного отдела (УЧОСО) ПП ОГПУ по СК, а также базовый комплект сводок полпредства за январь-октябрь 1930 г.

В работе также использованы достаточно полный комплект (за 1930 г.) Сводок СОУ ОГПУ и ИНФО ОГПУ о фактах отрицательного характера по промпредприятиям и рабочим районам (и сопутствующие сводки), Спецсводок ИНФО ОГПУ о перебоях в снабжении промрайонов и городов, иных сводок, докладов и записок центрального аппарата ОГПУ.

Отдельно стоит упомянуть нечастый для архивной системы России переданный Органами на Алтае в систему госархивов фонд из нескольких десятков тысяч архивно-следственных дел (ГААК, Ф. Р-2000). Богатейшее архивохранилище, покинув систему архивов ФСБ РФ, продолжает пока оставаться доступным. Хотя использование его крайне непросто — из-за предельно примитивного описания дел поиск по их огромному массиву крайне затруднен и требует целого комплекса профессиональных расследовательских методик.

Различные грифы секретности, некогда приданные этим документам, безусловно, не являются гарантией достоверности содержащейся в них информации. Однако, нельзя отрицать того, что для управления обществом власть всегда стремилась к получению адекватной информации о происходящем в нем. И комплексы предназначенных для высших руководителей некогда закрытых документов дают нам гарантии реальности если не каждой цифры и факта, то хотя бы общего содержания информации.

Глубокую оценку противоречивых особенностей этого типа источников дал новосибирский исследователь Алексей Тепляков: «Обычно насыщенные ценной информацией, они ориентированы на сбор негативного материала, тенденциозны… При заданности рамок негласного и открытого сбора информации — крайне пристрастной, предельно политизированной и часто фальсифицированной полностью либо частично — потенциал этих сводок ограничивается, но остаётся тем не менее высоким за счёт большого процента достоверной или относительно правдивой информации» [100, с.287].

Как сказано, недостатком этого типа источников прежде всего является его неполнота, иногда доходящая до фрагментарности: эти материалы, преимущественно собранные автором в ходе длительных архивных поисков, по-прежнему могут быть разрозненными и содержат важные для понимания ситуации провалы.

Низкую доступность таких документов можно объяснить тем, что сведения о протестах против советского режима еще с 1930 г. приобрели статус гостайны. В секретной «Краткой инструкции-перечне об охране гостайн в печати» от 12 августа 1930 г. к ним была отнесена следующая информация: «Не разрешается оглашать в печати сведения о забастовках, массовых антисоветских манифестациях, а также о беспорядках и волнениях в домах заключения и концентрационных лагерях» [64, с.59]. Авторство предельно жесткого режима секретности в отношении информации о протестах, по-видимому, может быть привязано к личной инициативе и позиции Сталина. Известна его резкая телеграмма 1932 г., излагающая его взгляды именно на эту тему — по поводу статьи главреда газеты «Правда», лишь косвенно содержавшей почти незаметный намек на прошедшие тогда забастовки текстильщиков[4].

Поэтому до наших дней дошли крайне немногочисленные документальные свидетельства реального отношения жителей советской России к правящему ими режиму. Например, мы можем обоснованно предположить, что количество секретных телеграфных записок по прямому проводу на тему голодного бунта между руководством Барнаула и руководителями Сибкрая, могло составлять порядка 30–50 документов. Однако, автору удалось собрать и изучить в различных документальных комплексах лишь десятую их часть (хотя, вероятно, наиболее важных) [138]. Предположительно, важный для историка комплекс этих документов некогда мог храниться в фондах бывшего партийного архива Алтайского края (ныне фонд Ф. П-4 Барнаульского окружкома ВКП (б) в Госархиве Алтайского края). Однако, папка архивного дела «Шифрованные и расшифрованные телеграммы директивного характера от ЦК и Сибкрайкома ВКП (б) (январь 1928 — июнь 1930)» была уничтожена еще советскими партийными архивистами в 1967 г. [18]. Возможно, когда-нибудь новые документы на эту тему будут введены в оборот, хотя на сегодня перспективы этого туманны.

2.2 Доступность документов. Дополнительным фактором сложности является закрытость части сохранившихся архивных документов. Причем речь идет не только о ведомственных архивах (Центральный и региональные архивы ФСБ РФ и т.д.), доступ в которые был крайне сложен и ограничен и ранее, а сейчас практически стал невозможен. Гораздо сложнее в последние годы стал и доступ к фондам госархивов.

В материалах с ограниченным доступом речь идет не только о делах из бывших фондов партийных архивов, где степень ограничений с момента передачи их в систему госархивов почти всегда была существенно выше.

Реальная политика засекречивания архивных дел (в ее текущем правоприменении) динамична и также не относится к числу особо открытых. Так, в 2025 г. в ряде регионов появились первые сообщения о системных ограничениях для исследователей в доступе к архивно-следственным делам. Опыт также показывает, что сейчас практически все архивные дела раннесоветской эпохи перед выдачей проходят дополнительный оперативный контроль на предмет выявления там документов с ограничивающими грифами (учитывая тягу к подобным грифам в культуре советской бюрократии, подобные документы встречаются, мягко говоря, довольно часто). При наличии хотя бы одного такого документа (хотя бы с самым малозначимым грифом) дело может экстренно переводиться в состав не подлежащих выдаче (причем это может касаться и дел совершенно невинного содержания, десятилетиями ранее считавшихся несекретными и свободно выдававшихся исследователям). По-видимому, если раньше архивы все же ориентировались чаще на реальное содержание дел, сейчас этот процесс предельно формализован: есть гриф хотя бы на одной бумажке — все дело оперативно получает статус засекреченного (сложно упрекнуть в этом архивистов в той ситуации, которая существует сейчас в России).

Процесс же рассекречивания архивных дел крайне усложнен и ресурсоемок, и фактически он потихоньку замирает. Так, Госархив Новосибирской области за 2024 г. рассмотрел на предмет рассекречивания лишь 14 архивных дел (фонд облстатуправления), при этом рассекречено было лишь 2 дела, частично рассекречены 7 дел, 5 признаны не подлежащими рассекречиванию [77]. Ситуация на Алтае, по-видимому, все же лучше: хотя в двух отчетах Госархива Алтайского края о рассекречивании за 2024 г. содержится лишь краткое описание этих документов, Минкультуры Алткрая утверждает, что количество рассекреченных архивных дел в этом году превысило 30 тысяч [78].

2.3 «Внешние» партийные и иные провластные документы. Это материалы, связанные с деятельностью «внешней партии» в структуре ВКП (б) и контролируемых ею институтов (низовой и средний уровень партсистемы, система Советов, профсоюзы, молодежные, женские организации и т.п.) — документы декоративного фасада советского режима.

Иногда мы имеем дело с «двуслойными» организациями, часть деятельности которых протекает открыто, в преимущественно имитационном «внешнем» режиме, а часть, посвященная реальному управлению, закрыто, во «внутреннем» режиме. Примером этого в советской политической системе являются партийные органы. Начиная с регионального уровня, их деятельность (и формируемые в процессе ее документы) четко делится на открытую и декоративную «внешнюю» часть, где сосредоточены идеологические вопросы, мелкая «социалка» и оргвопросы. И закрытую «внутреннюю», где ведется реальное управление, прежде всего координируется террор для управления нелояльным обществом (в том числе, зачастую — и против «внешней» партии), проходит распределение благ. В применении к Барнаульскому окружкому ВКП (б), документы первого типа, на которые приходится более 90% архивных фондов, генерируют проводимые им партконференции, пленумы, открытые заседания бюро. Документы второго типа сосредоточены в рабочей документации аппарата и материалах закрытых заседаний бюро окружкома.

Документами «переходного» типа здесь являются фонды местных правительств — исполкомов. Здесь ожидаемо превалируют документы имитационного, «внешнего» характера. Так, например, мы можем видеть, что в объемных протоколах проходивших в мае 1930 г. едва ли не еженедельно заседаний президиума Барнаульского окрисполкома важнейшая и злободневная для города и округа тема голода полностью игнорируется. Хотя едва ли не в самый день заседания требующая хлеба толпа голодающих горожан могла осаждать квартиру председателя исполкома и угрожала чиновникам побросать их в Обь, в протоколах мы находим лишь мелкую «социалку» и бесконечные неуклюжие попытки регулирования и управления экономикой, еще совсем недавно рыночной и эффективно саморегулируемой.

Однако, «на полях» этих (далеко не идеально сохранившихся) фондов все же возможно найти многочисленные важные для понимания ситуации с голодом цифры и факты. В особенности здесь ценны оказалось второстепенные экспертные документы, подготовленные для советских вождей специалистами неидеологизированных властных ведомств (Окрплана, Госбанка и Окрфина, ведомствами по торговле, статистике и труду). Особняком здесь стоят крайне профессиональные и объективные обзоры экономики округа, подготовленные Конъюнктурным бюро Барнаульского Окрплана (секретарь бюро Николай Шерстобоев[5], пред. Окрплана Масленников).

В целом этот тип источников выглядит весьма ценным, однако уровень альтернативного изображения реальности в нем часто запредельно велик. Например, объемные материалы проходившей как раз в мае 1930 г. в разгар голодных волнений на улицах Барнаула окружной партконференции описывают столь далекую от реальности картину, что как-то связать ее с тем, что в действительности происходило тогда на площадях и заводах, мне не представляется возможным — такое, ощущение, что описываемый партактивистами Барнаул был расположен на другой планете.

В то же время, в закрытых информационных материалах компартии — например, в секретных информационных сводках и закрытых протоколах Барнаульского окружкома ВКП (б) — архивы сохранили многочисленные примеры того, что и в ходе даже столь парадных публичных мероприятий тогда еще могли вестись жесткие споры, выступали недовольные. Однако, их голосов мы не найдем ни на страницах советских газет, ни в текстах «парадных» отчетных документов. Сегодня они слышны лишь во фрагментарно сохранившихся внутренних документах режима. Например, советская тайная полиция прямо пишет о том, что реальная картина выступлений на упомянутой партконференции была совершенно другой — активисты ожидаемо больше говорили о голоде в Барнауле, а не о мировой революции. «На районной партийной конференции в Барнауле наряду с здоровым обсуждением вопросов продовольственного снабжения имел место ряд выступлений, сводящихся к тому, что «политика партии на данный отрезок времени должна исходить из голодного состояния рабочего желудка, т.е. сначала изжить продовольственные затруднения, накормить рабочего, а потом строить социализм» — пишет в сводке 31 мая 1930 г. ИНФО ОГПУ [72, с. 944].

2.4 Периодика. Карты и иллюстрации. В работе использованы источники из коллекций раннесоветской периодики Алтайской краевой универсальной научной библиотеки им. Шишкова, Новосибирской государственной областной научной библиотеки, научной библиотеки Томского госуниверситета.

Вопреки расхожему мнению, местная пресса (прежде всего официальное издание властей Барнаульского округа — газета «Красный Алтай») является ценным источником не только о жизни того времени, но и по теме протестов, а также голода в Барнауле и на Алтае. Несмотря на то, что и сами факты террора властей, массового голода, и вызванных этим волнений в ней полностью замалчиваются, ценность издания довольно велика. Это единственный канал общения власти и населения — как информационного, так и пропагандистского. И если первое (объявления властей, публикация документов) ценно само по себе, то и пропагандистские материалы могут дать многое — при их сопоставлении с фактами тех дней из других, более приближенных к реальной обстановке источников.

Так, например, собравший пол-Барнаула показательный процесс в июле 1930 г. над убившим жену «отличавшимся большой половой распущенностью» советским активистом-«двадцатипятитысячником», неожиданно иллюстрирует нам — почему именно Ребрихинский район, где подвизался этот коллективизатор, стал тогда одним из центров протестов против коммунизма на Алтае.

Значимые факты, касающиеся как ранних реалий жизни Барнаула, так и взаимоотношения образованного класса и советского режима, мы можем найти в газете «Жизнь Алтая».

Любопытные штрихи к ситуации и позиции властей дают издания Сибкрайкома ВКП (б) — газета «Советская Сибирь», журнал «На ленинском пути», издававшийся в 1928—1930 гг. в Новосибирске близкий к крайкому авангардистский литературно-политический журнал «Настоящее», многочисленные отраслевые издания того времени.

Географические объекты Барнаульского округа определены преимущественно с использованием комплекта топографических карт прошлого века из коллекции библиотеки Университета штата Техас. Карты были изданы The Army Map Service, Corps of Engineers, US Army (Washington, D.C.) в 1955 г. со ссылкой на использованную информацию обработанных карт Генштаба Красной Армии 1934—1938 гг. Однако, особенности съемки их алтайских листов позволяют обоснованно предположить, что в них отражены реальности более раннего периода — 1925—1930 гг.

Ряд локаций Барнаула и Усть-Пристани были существенно уточнены с помощью данных уникальных крупномасштабных карт лоции Оби 1933 г.[6] [230].

Также использованы планы города Барнаула 1923 и 1925 г. (последний план — в двух версиях), Административная карта Сибирского края 1930 г., карта Барнаульского района Западно-Сибирского края 1930 г., картографические сборники Барнаульского округа 1929 г. [228] и округов Сибкрая (б.г., предположительно 1928—29 г.) [229].

Иллюстрации в книге преимущественно представлены фотографиями и гравюрами из раннесоветских газет и журналов. Должен извиниться за иногда их откровенно невысокое качество — я думаю, вы понимаете, каков был реальный уровень полиграции в отдаленной русской провинции столетней давности (да и век хранения на дальних полках архивов и библиотек не добавил старым газетам качества). Я постарался сделать здесь то, что было можно — но иногда не очень-то преуспел. Надеюсь, что невысокое качество изображений здесь компенсируется чувством подлинности и «ароматом времени» — ведь это именно те самые фото и картинки, которые видели, раскрывая по утрам газету, столетие назад наши предки.

Можно также отметить, что ряд портретов героев книги (партизаны Кожин и Захаров, эсеры Кривчиков и Зимачев и др.) ранее не были известны и введены в научный оборот. Хотя сами эти люди часто упоминаются в раннесоветской истории, мне в этих многочисленных публикациях так и не удалось найти их лица — и я рад, что вы здесь сможете их увидеть. Отдельно стоит упомянуть немногочисленные фото героев книги, сохранившиеся в архивно-следственных делах (например, такого выдающегося человека как главы заговора «Охотников» Андрея Мальцева).

2.5 Материалы личных архивов, устные записи современников событий. Первое место среди них по значимости занимают воспоминания молодого барнаульца Бориса Сущенко (12.02.1909 — 80-е годы), с 2020 г. хранящиеся в архиве проекта Прожито [6] при Европейском университете в СПБ. Дневник содержит 318 записей за период 1930—1936 гг. и в полном объеме не публиковался и до последнего времени не был доступен исследователям. Сущенко — достаточно благополучный по тем временам молодой человек, получивший в Барнауле среднее образование и мечтающий о вузе. Его отец — бывший торговый служащий, его семья имеет дом в центре Барнаула, корову и, по-видимому, огород. В 1930—32 г. молодой человек работал в Барнауле техническим сотрудником в системе распределения продовольствия, работником мельничного предприятия. Помимо уникальных заметок на эту тему, его дневник сохранил также важные оценки жизни Барнаула того времени (зарплаты, цены, система торговли, безработица, отношение к советскому начальству и т.п.).

Автором использованы документы из личного и семейного архивов. Наиболее значимыми являются записи воспоминаний учителя и художника из Усть-Пристани Георгия Волкова, в 20-е годы прошлого века — низового работника советской властной системы на Алтае. Важные материалы о повстанческом движении в Алтайских горах содержатся в записи воспоминаний местного партработника и краеведа Петра Антонова (в свои последние годы Антонов, с которым меня познакомил краевед Борис Кадиков, жил в Горно-Алтайске).

2.6 Литература. В книге использованы дореволюционные и раннесоветские издания из фондов научной библиотеки Томского госуниверситета, Национальных библиотек Республик Алтай и Хакасия, Омской государственной областной научной библиотеки.

Крайне важны сборники документов советской эпохи и справочники, публикация которых преимущественно связана с 90-ми годами — началом нулевых, затем этот процесс постепенно затухает. Здесь прежде всего можно упомянуть сборники документов — российско-финский 10-томник «Совершенно секретно»: Лубянка — Сталину о положении в стране (1922—1934 гг.)» и российско-французский 5-томник «Советская деревня глазами ОГПУ — НКВД» — колоссальные по объему и значимости. Для уточнения архивных материалов по личностям людей, руководивших Барнаулом, крайне полезен был подготовленный проф. Сергеем Папковым (Институт истории СО РАН) научный справочник «Руководящие кадры Сибири» (2020), и другие работы этого автора.

В процессе написания книги были использованы и материалы публикаций историков, изучавших близкие темы.

Говоря о классиках, стоит отметить Питирима Сорокина, в особенности его профильный труд об управляемом голоде «Голод как фактор», написанный еще в его «советский» период.

Для понимания социальной антропологии вырастающего из крестьянской традиции повстанчества и бандитизма много ценного я взял в классических трудах Эрика Хобсбаума, прежде всего — в его давней (хотя и актуализированной автором на закате своей долгой жизни, в 2000 г.) работе «Бандиты» (равно как в исследованиях его школы — учеников и оппонентов). Старый марксист, возможно, бывал излишне прямолинеен в использовании политэкономии своих кумиров, и явно избегал упоминать что-либо на темы бандитизма советского периода русской истории. Однако, это не делает собранный им по всему миру материал менее богатым и уникальным, а выводы и наблюдения — удивительно тонкими и глубокими.

Среди авторов, которые значительным образом повлияли на данную работу, стоит особо назвать проф. Елену Осокину (Университет Южной Каролины), и прежде всего ее фундаментальный труд «За фасадом «сталинского изобилия» (1999). Чрезвычайно значимы работы проф. Евгения Добренко (Венецианский университет), в особенности его книга по культуре и мышлению людей сталинского периода «Поздний сталинизм: эстетика политики» (2020).

Нельзя не упомянуть труды многолетнего ведущего исследователя темы народного сопротивления коммунистическому режиму в раннесоветский период проф. Владимира Шишкина (Институт истории СО РАН), равно как и его многочисленных учеников, построенные на огромном количестве архивного материала. Стоит отметить, впрочем, что автор не всегда разделяет концептуальные подходы школы Шишкина, зачастую, по его мнению, неоправданно комлиментарной по отношению к правившей Россией власти. Эта позиция, к сожалению, иногда приводит представителей этой школы к оценкам и выводам, недостаточно обоснованным фактически.

Много уникальных фактов и глубоких оценок, в особенности по советской тайной полиции в Сибири, можно найти в работах ведущего сегодня в исследовании этой темы историка Алексея Теплякова (Новосибирский госуниверситет).

На Алтае ряд трудов по раннесоветской истории и репрессивной системе был опубликован проф. Виктором Разгоном и его ученицей, б. директором ГААК Галиной Ждановой. Правда, в последнее десятилетие, после изменения политического климата вокруг этой темы, их интерес к ней, похоже, был утрачен.

Стоит отметить также сложившуюся на Алтае группу «полицейских историков», возникшую вокруг Барнаульского юридического института МВД РФ и Алтайского государственного технического университета (например, проф. Евгений Суверов и его ученики). Сюда же можно отнести исторические книги бывшего сотрудника МВД Алексея Кобелева, труды «полицейских историков» Новосибирска, других регионов. В многочисленных публикациях и диссертациях этих людей можно найти много материала о раннесоветском периоде, об истории Органов на Алтае. Однако, достаточно слабое владение общей исторической проблематикой, а иногда — и ведомственная ограниченность — регулярно приводит многих из этих авторов как к частным фактическим ошибкам, так и к сомнительным выводам.

Из алтайских исследователей нужно особо упомянуть архивиста Василия Гришаева. Серия исследований по истории Алтая сталинского периода ставшего историком храброго артиллерийского полковника, основана на огромном количестве архивных источников, экспедиций автора и устных рассказов — записей участников событий. К сожалению, Гришаев в своих трудах часто отходил от академического стандарта подачи собранного им материала, а большая часть его архива, даже спустя два десятилетия после его смерти, недоступна.

Незадолго до своего конца, в 2006 г., 80-летний историк горько посетовал на то, что тема исследования советского периода, преступлений режима против народа и документы об этом, вновь закрываются и обрастают запретами, а неизданным книгам по истории Алтая, похоже, так и не увидеть свет [41, 2006, 27 ноября].

Хотелось бы верить, что мой старший коллега тогда ошибся…

 Применительно к этим органам и служащим в них людях уже тогда корректным является термин «номенклатура», традиционно связываемый с более поздним периодом. Однако, употребление его в различных рабочих документах власти фиксируется в архивах уже с середины 20-х годов.

 Адмотдел — в описываемое время ведомство советской милиции (в отличии от тайной политической полиции — ОГПУ). Адмотделы являлись структурами двойного подчинения: с одной стороны, входя в состав соответствующего исполкома, с другой стороны их деятельность координировалась НКВД РСФСР. Адмотделы часто выступали партнерами ОГПУ, обеспечивая проведение массовых репрессивных операций. В реальной практике с целью повышения статуса адмотделы могли «перехватывать» дела по политрепрессиям у ОГПУ (такие упреки иногда раздавались, например, чекистами в адрес Барнаульского окружного адмотдела, возглавляемого в 1928—30 г. Иваном Долгих).

 Отчасти это связано с объективной причиной — ликвидацией летом 1930 г. системы округов, что сильно нарушило тогда связность формирования архивных комплексов.

 «Протестую против опубликования в „Правде“ статьи Ярославского о рабочих волнениях в Иваново-Вознесенске и смене там партруководства. Статья — явно неправильная с фактической стороны и вредная политически. Своей статьей Ярославский дал иностранным корреспондентам возможность писать о „новом Кронштадте“, якобы „диктовавшем последние решения ЦК и СНК о колхозной торговле“. Кто дал Ярославскому право выступать с такой статьей, наносящей вред партии и явно выгодной нашим врагам? Почему редакция „Правды“ допускает такие безответственные выступления? Почему дают Ярославскому бесконтрольное право пользоваться оружием, которым он не владеет и которым сплошь и рядом злоупотребляет во вред партии? Нельзя ли этому положить конец?» [64, с.59—60].

 Их фактический автор, Николай Тихонович Шерстобоев до революции работал в Барнауле землеустроителем (на 1910 г. — не имеющий чина производитель работ) [28]. Согласно данным Алтайкрайстата, Шерстобоев-старший также состоял (с 1894 г.- по начало 20 в.) статистиком статотдела Главного управления Алтайского горного округа, участвовал в составлении сельхозобзоров округа [29]. С 1925 г. статистик-экономист Барнаульской окружной плановой комиссии, секретарь Конъюнктурного бюро [203, л.4,19,40]. Разработанная им методика применения статметодов к обширному массиву исторической, экономической и иной информации о регионе вошла в «большую науку» вместе с его сыном, покинувший Барнаул в 1927 г., Вадимом Шерстобоевым (1900—1963), впоследствии известнейшим сибирским экономистом и историком.

 Карты составлены на основе съемки 1897 г., основное русло Оби актуализировано съемкой 1930—33 г.