Девиз: Не журися, козаче, нехай твой ворог плаче.

Начало хроники Луцкой: О недостойных епископах плач, 1563–1595

Герой хроники сей разрозненной и скудоумной, составленной мной в тихий слухом, но не током свершений земных зимний час роков Божиих 1594–1595, превелебный Кирилл Терлецкий, луцкий значный епископ и сотворитель небывалого дела соединения и уврачевания церковного раскола XI столетия единым росчерком гусиного пера и приложения луцкой печати, не просто так воплотился здесь, на просторах волынской земли. Рассуждая отвлеченно и зная то, что произошло после и происходит по сию пору на землях окраинных Речи Посполитой, то бишь на землях русских, козацких или же православных, что по смыслу едино, можно с великой долей вероятности сегодня, с высоты року Божьего 1635-го, заключить, что велебный Кирилл бысть в некоем роде оружием Божиим на нас, бичом Господа нашего, или наказанием народу нашему за грехи немилосердия и непокорства, за несоблюдение заповедей Божиих, за те груды неправды, что чинил наш целокупный народ не токмо соседним народам, как то ляхам, литве, уграм, волохам, немцам и московитам, но прежде всего друг другу. Не мне здесь повествовать о внутренних наших бедах великих – о том и так все мы знаем. По сей причине я не дерзну рассуждать в хронике дел и насущных забот времени нашего в сократовых отвлеченных понятиях и сопоставлениях. Я – токмо летописец смиренный – по случаю того, что в руце мои потрапили Судовые акты недавно прошедшего времени, – и самовидец беспристрастный по данной мне мере, – по случаю того, что рядом находился, когда происходили какие-то события, как то, к примеру, разграбление осенью 1595 года козаками Павла Наливайко Луцка, в котором я сидел под Стыровой башней до поры козацкой навалы, или дело в урочище Солоница летом 1596 года, когда польному гетману Станиславу Жолкевскому и брацлавскому старосте Ежи-Юрасю Струсю выдали запорожцы спутанного вервием Наливайко, и иже с ним Саулу, Мазепу, Панчоху и Шостака, а несколько сотен козаков под водительством полковника Кремпского прорвали окружение и спаслись подле Днепра, сплавившись на байдаках за пороги.

После того прошли долгие и долгие годы. Подоспели летописания о тех делах польских и немецких летописателей и хронистов, которые чудесным манером попали мне в руки и в которых я прочел то, чего я не видел: как казнили атаманов Саулу, Панчоху, Мазепу и Шостака, а затем и самого Павла Наливайко, – но то все уже стало былью, а жизнь продолжалась, да так продолжалась, что и вспоминать уже некогда было о том, что происходило давным-давно в Брацлаве, в Луцке, в Бресте и в Риме. Мало того, что Кирилл наш Луцкий и Ипатий Владимирский все же продвинули свое дело унии с Римом, так и в Московии в скорых днях началась руина и смута такого размаха и сокрушения, какого и видано не бывало в европейских державах, – и в московских делах самое деятельное участие приняли наши паны Речи Посполитой во главе с королем Сигизмундом III, и королевич его Владислав почти стал царем на Москве, да и без запорожцев-черкасов наших отечественных разве могли такие дела обойтись?.. Война, разор и нестроение всегда были наилучшим временем для того, чтобы набить серебром седельную сумку. Наполнились внутренние польские города знатными заложниками из Московского плененного царства, без жалости разоряемого всеми, кому было не лень вылезти из-за печки, сесть на доброго коня и отправиться на северо-восток от хутора своего. Уже и повоевали там московиты, собравшись с последними силами перед неминуемой гибелью, и выбили в конце концов наших панов из Кремля своего, и прокляли с амвонов церковных наших героев вкупе со лжеименными царевичами димитриями все, кто только мог – от умученного голодом патриарха Гермогена Московского до безвестного, но подвигом великого монаха Иринарха-затворника в ростовских пределах, и царя уже выбрали нового в 1613 году, мальчонку совсем несмышленого, но со значным отцом, будущим патриархом Филаретом Никитичем, который пробыл в заложниках в Варшаве целое десятилетие и токмо по Деулинскому замирению вернулся в Москву, а все еще панство отечественное успокоиться не могло: пять лет уж как был на Москве царь Михаил Романов сын, а в 1618 году королевич Владислав двинул войско превеликое опять на Москву: царство-то в сложных переговорах бояре, да и сам Филарет тот Никитич, ему обещали, а, видишь, обманули, лукавые…

И столь велико войско польское было, что только одних запорожцев наш гетман Петр Конашевич Сагайдачный вел числом в двадцать тысяч, и стояли с пушечным боем и несметным морем вооруженных людей в виду златоглавых московских церквей у самых Арбатских и Тверских ворот Белого города, но что-то не сложилось у королевича и военачальников наших, великого гетмана литовского Яна-Кароля Ходкевича да у Сагайдачного, – видно, не было Божией воли на то, чтобы Владиславу стать московским царем после всех этих несчитанных димитриев и Марины Мнишек сандомирской, супруги верной каждого из них, – пограбили окрестности и на север ушли козаки, были там к весне 1619 года рассеяны и побиты, и вся армада наша домой воротилась ни с чем, если не считать бочонков, набитых московскими червонцами на нескольких возах Сагайдачного… Но это так я, к слову своему, прилагаю досужее. Недолго пробыл на уряде гетманском после возвращения из Московского похода наш славный гетман – под Хотином ранили татары его в руку отравленной стрелой, и помер он в Киеве нашем в году 1622-м в свои сорок годов, даром, что на парсунах с окладистой бородой, как москаль, зраком на старца вельми схож. Но успел гетман восстановить церковную иерархию православную нашу, разрушенную рекомыми Кириллом и Ипатем еще в конце прошлого века, о чем я и повествование свое начинаю. Ибо дело с «соединением» церквей, иначе говоря, подчинения нашей Церкви престолу Римскому и папе, на нем восседающему, было не столь незначительным, как могло бы кому-то со стороны показаться. Ибо спустя всего четверть века потребовалось целокупное козацкое войско запорожское, облеченное военной силой своей и решительностью, чтобы всего-навсего поставить 6 октября 1620 года в Братской Богоявленской церкви при посредстве иерусалимского патриарха Феофана Межигорского игумена Исайю Копинского в сан перемышльского епископа, игумена Киево-Михайловского монастыря Иова Борецкого в сан киевского митрополита, Мелетия Смотрицкого в сан полоцкого архиепископа, а также пять епископов в Полоцк, Владимир-Волынский, Луцк, Перемышль и Холм. Но это я уже вперед забегаю, и будет об том еще далее.

Заканчивая же в кратком слове о Петре Конашевиче Сагайдачном, надо сказать о том, что Сагайдачный, мучимый укорами совести, от имени всего Войска Запорожского просил иерусалимского патриарха Феофана «об отпущении греха разлития крови христианской в Москве» как о том самовидцы мне рассказывали, при том бывшие, на что патриарх Феофан «…бранил казаков за то, что они ходили на Москву, говоря, что они подпали проклятию, указывая для этого то основание, что русские – христиане».

Ныне же вернемся к истокам и к недалеким годам, что предшествовали утверждению на кафедре пуцкой епископа Кирилла Терлецкого.

И в связи с этим надо сказать, что в эпоху, предшествующую сим дням жизни, как и сейчас, пресветлые короли Речи Посполитой имели неограниченное право раздавать епископии и богатые монастыри по своему разумению и хотению (ибо только что помянутое мною восстановление православной иерархии в 1620 году хотя и произошло по факту, но законодательно на сеймах в Варшаве так и не утверждено до сих пор, то есть иерархии нашей как бы и нет, и епископы числятся вполне себе самозванными), и потому нарицались короли наши отечественные «верховными подателями столиц духовных и всех хлебов духовных». По этой удручающей посполитых причине в епископы и настоятели монастырей избираемы были, большей частью, лица светские из знатных шляхетских русских родов, не приуготовленные, разумеется, к исполнению высоких иерархических обязанностей. Да и как было образоваться наукой божественной такому искателю «духовных хлебов», если первые училища богословские устроены были только при короле Стефане Батории, да и то кем еще – замечательными нашими иезуитами. У иезуитов же тайные цели всем были доточно известны: сотворить из отроков русских родов настоящих и бестрепетных янычаров, ярых папежников. Одна из наиболее ранних попыток решить эту задачу была предпринята в 1576 году славным князем Василием-Константином Острожским совместно со знаменитой на всю Речь Посполитую своей глубоко несчастливой судьбой племянницей его Гальшей-Элжабетой. Он основал в своем родовом имении в Остроге греко-славянскую школу, которую современники называли Академией. В 1585 году была открыта братская школа в Вильне, а в 1586 году начала работать Львовская школа, ставшая первой братской школой на украинных землях, в кресах восточных. И только последней уже воссияла под небом вселенной наша бурса киевская благодаря отцу Елисею Плетенецкому. Посему, скажем честно, негде было не только обучиться чему-то полезному и значительному будущему епископу, но откуда еще и рядовое духовенство наше бралось – тоже ведь совсем я не дам на се ответа. Не иначе, как от Духа Святого образовывались наши панотцы, научаясь друг от друга в стенах больших и древних монастырей, таких как Печерский в Киеве или Свято-Духов и Троицкий в Вильне, или в Крестовоздвиженском в Дубно, а уже после того, как панотец Иов Зализо перешел оттуда, и в Почаевском Свято-Успенском, где он водворился знаменитым игуменом и до сей поры пребывает в звании оном.

Этих искателей православных епископских кафедр, как людей слабых на легкую поживу церковную, привлекали богатые имения, пожалованные епископиям и монастырям в седые времена славной древности князьями русскими, великими князьями литовскими и другими благочестивыми значными лицами, для благоустройства церквей, для учреждения школ и богаделен, да и просто – на вечное поминовение родителей и предков своих. Земли с годами прилагались к землям, села – к селам, городки – к городкам, пожертвования накапливались снежным комом, ибо люди рождались, жили и в свой срок помирали, завещая недвижимое не токмо кровным наследникам своим, но и Богу – в лице епископий и монастырей. Благочестивые фундаторы сии не предвидели, что их столь благие намерения будут иметь следствием великое зло для нашей православной Церкви Юго-Западной Руси-Украины, ибо во времена рекомые еще при жизни престарелых епископов шляхтичи значных родов и гербов, ведая о толиких размерах церковных имений, отправлялись к королю, упрашивали сенаторов, платили многие копы и копы грошей, румяных дукатов и звонких талеров белых и получали-таки право вступить в управление епархиею по смерти зажившего век епископа. До посвящения в епископский сан они назывались нареченными епископами. Так, в 1563 году шляхтич Иван Яцкович Борзобогатый-Красенский был нареченным владыкою Владимирским и Брестским, а Андрей Иванович Русин-Берестейский, бывший в 1566 году подстаростой луцким, через три года стал именоваться нареченным владыкою Пинским и Туровским. В 1569 году он хлопотал на знаменитом Люблинском сейме, когда была учреждена уния между двумя нашими прежними государствами Королевством Польским и Великим княжеством Литовским, о получении епископии Луцкой, на что издержал 400 коп грошей. Но эти старания Русин-Берестейского не имели успеха, и он отдал Богу душу через десять годов, в 1579 году в сане того же епископа нареченного. С 1561-го по 1567 год упоминается в разысканных мною актах некий Марко Жоравницкий, нареченный владыка Луцкий и Острожский, – все эти годы он управлял епархией, оставаясь в светском звании.

Так же и богатые монастыри православные по воле католиков-королей и по ходатайствам им подобных сенаторов раздавались в управление и поживу светским лицам из дворянского звания. Так, к примеру, в 1571 году Михаил Игнатович Дчуса, землянин королевский Кременецкого повета, получил жалованную королевскую грамоту на игуменство Дерманского монастыря и управлял этим монастырем, не высвятившись даже в духовный сан. Его изгнал из монастыря славный наш князь Василий-Константин Острожский только через четыре года, в 1575 году. А Черичицкий монастырь Святого Спаса долгое время был управляем на основании жалованной грамоты королевской паном Дорогостайским, стольником Великого княжества Литовского, – и этот монастырь был отобран у пана стольника все тем же князем Острожским – в 1574 году, о чем сысканы мною были судовые акты, где утесненные в притязаниях князем паны вопияли о судебном отмщении. Иногда право на епископию по непонятным и загадочным для человеческого разумения причинам (впрочем, причины понятны вполне – раздор, вражда, нестроение, использованные годы спустя для известных дел в Риме) король предоставлял единовременно сразу двум лицам, и тогда спор между претендентами на епископию не ограничивался позовами в суд гродский, письменными жалобами и словесными перепалками, но обращался в настоящую домовую войну. Паны, решившие стать владыками душ и телес, были ведь плоть от плоти своего времени и своего же сословия, – ради вожделенных «хлебов духовных» они набирали целое войско друг против друга и силой овладевали как епископской резиденцией, так и другими имениями епархиальными. Для прочного и полного успеха и в достижении победы использовались пушки, гаковницы и другое оружие огненного боя, не говоря о пиках, саблях и осадных орудиях.

Эти нареченные епископы-победители по нескольку лет управляли епархиями, оставаясь в звании светском, но, если суждено было высвятиться кому-то из них в епископа настоящего, они продолжали вести беспорядочную и буйную жизнь. Ниже я приведу свидетельства о том, как некоторые из них, имея в услужении отряды гайдуков и других ратных людей, чинили самоуправство и лично участвовали в разбоях, грабежах и наездах, нарушая законы и пренебрегая королевскими установлениями, не упоминая уже о божественных заповедях.

Так что разве на пустом и чистом месте возросла теперешняя духовная смута?..

Но одно надобно указать со всей непреложностью, что такие епископы не могут служить укором для православной Церкви, как кому-то хотелось бы такового, потому что не она воспитывала их и не она возводила их в сан иерархов.

Как только очередной епископ отходил в мир иной, где ожидал его неминуемый Божий суд за недостоинство и злокозненность, королевские сановники брали в свое управление церковное имущество, грабили церковную казну, забирали или уничтожали жалованные грамоты и фундушевые листы на маетности, даже не гнушались выскабливать фундушевые записи, которые вписаны были, как казалось, навечно, в напрестольные Евангелия. Новопоставленный епископ всегда находил свою епископию ограбленною и в расстроенном состоянии. Короли польские в меру слабых сил своих стремились предотвратить разграбление церковных имений, издавая для сего особливые универсалы и постановления, но повеления эти, как правило, исполняемы не были. Но таково было общее и всегдашнее отношение к королевскому слову. Король вроде бы был, но каждый значный пан жил сам по себе, мало придавая значения королевскому слову. Иногда месяцами и кварцяное войско никуда послать не могли против татар, – втемяшется кому-нибудь в голову произнести излюбленное Liberum veto, – и грабят безнаказанно татары земли коронные, тысячами гонят к Перекопу ясырь, пока паны уговаривают несговорчивого гордеца забрать свое слово не позволям обратно.

Впору было бы и отчаяться, видя толикое запустение Церкви Божией, насилие ее даже в прежние времена, если бы не редкостные верные православия, которые, невзирая на таковой сатанинский разгул и на разливанное море католического иезуитства, оставались верными сыновьями Матери-Церкви, строили храмы и монастыри, учреждали при них школы и богадельни и наделяли их богатыми имениями от избытков своих земных. Их имена достойны остаться в нашей истории: князь Федор Андреевич Сангушко, владимирский староста, построил в своем имении Мильцах монастырь с церковью во имя святителя Николая. На содержание оного монастыря он назначил несколько крестьянских дворов и мельниц, такожде пять селений с крестьянами и со всеми их повинностями, записав свою дарственную запись в напрестольное Евангелие и пометив ее годом 1542, маем 23. Наследники его подтвердили эту фундушевую запись, объявив имения Мелецкого монастыря нераздельными и неприкосновенными, удержав за собою только право избирать из братии архимандрита или игумена и обязавшись защищать монастырь от всяких обид.

Василий же Загоровский, каштелян брацлавский, завещал устроить во Владимире, при своей фамильной церкви Ильинской богадельню, а в селе Суходолы – церковь с богадельнею для нищих и недужных, назначив из своих имений доходы на содержание духовенства; при Ильинской же церкви он устроил школу, в которой Дмитро-дьяк, коллега мой по призванию вот что делал, как в том документе написано: «…детей Руское науки в писме светом дать учити и, не пестяче их, пилне и порядне до науки приводити… А коли им Бог милосердный даст в своем языку Руском, в писме светом, науку досконалую, в молитвах к Богу, сотворителеви своему, и в отдаванью достойное чести и фалы егож светой а Бозской милости, в собе меть: тогды мает ее милость, пани дядиная моя, бакаляра статечного, который бы их науки Латинского писма добре учити мог, им зъеднавши, в доме моем велеть учить… Отколи им Бог милостивый даст уместность досконалую в Латынской науце, мают быть даны через их милость, паны приятеле мои, на таковые местца, где бы в боязни Бозской цвиченье им быть могло. Также, абы писма своего Руского и мовенья Рускими словы и обычаев цнотливых и покорных Руских не забачали, а наболшей веры своее, до которое их Бог возвал и в ней на сей свет сотворил, и набоженства в церквах наших, Греческого закону належного и порядне постановленого, николи, аж до смерти своее, не опускали, посты светые пристойне, последуючи слов збавителя нашего, в евангелие светой описаные, постили, Богу ся, сотворителеви своему, завжды молили, ближнего своего кождого, як себе сами, любили, а ереси всякое, як одное трутизны душевное и телесное, пилне ся выстерегали а от нее ся отгребали. А на останок, – писал в своем сем завещании примечательном пан каштелян Василий Загоровский, – именем Бога живого, во Тройцы единого и милосердного, в том их обовезую, абы с таковыми людми, которые, отступивши пристойных преданий церковных, ересей своеволне уживают, никоторого обцу, а ни вживаня з ними, приязни не мели и в домах таковых людей, кроме великое нужи и кгвалтованое потребы, николи не бывали…»

Увы, насущность сего наставления детям своим только усугубилась в нынешнее смутное время, когда всюду и везде наблюдаем мы «великие нужи», принуждающие нас сообщаться с заведомыми еретиками и духовными преступниками!..

Однако вернемся к нотации поименной тех немногих праведников, чьи следы мне довелось обнаружить в Луцком архиве в зимование рекомых годов молодой моей жизни.

Князь Богуш Федорович Корецкий, воевода земли Волынской, устроил в своих имениях три монастыря: Корецкий, Маренинский и Городиский, для прославления имени Божия и для поминовения прародителей, о чем записано в его духовном завещании от июня 21-го дня, 1579 года.

Пересопницкий монастырь со всеми его имениями пожалован был королем Александром Ягеллончиком фамилии князей Чорторыйских еще в самой оконечности прошлого, XV века. Со временем князю Юрию Чорторыйскому пришлось заложить церковное имение Пересопницу, отчего доходы, предназначенные на содержание монастыря, прекратились, – разошлась братия, прекратилось богослужение, чего не снесла богобоязенная душа сестры князя Юрия, Елены Горностаевой. Она выкупила Пересопницкое имение, возобновила монастырь, назначив на его содержание село Пересопницу со всеми доходами. Она же дала монастырю устав по законоположению святителя Василия Великого и по правилам святых богоотец наших, устроила при монастыре богадельню для убогих и недужных, а также школу для обучения крестьянских детей. Князь же Юрий Чорторыйский дал торжественный обет за себя и за потомков своих быть покровителем и защитником возобновленного Пересопницкого монастыря.

Таковы были праведники прошедших времен, – конечно, число их невелико, но они дают нам надежду, будучи малым светом добра в великой тьме неправды и преступления, окутавшей нашу несчастную родину.

Епископии Луцкая и Владимирская являются по достоинству своему важнейшими на землях русских – по обширности и по богатству имений церковных.

Епископии Владимирской, следуя нотации в «Описи церквей и имений», принадлежат: великая каменная церковь Успения Пресвятой Богородицы во Владимире Волынском, с укрепленным епископским замком и с несколькими дворами, местечко Квасов, шестнадцать сел в поветах Луцком и Владимирском, и волость Купечовская, заключающая в себе местечко Озераны, одиннадцать сел и рыбных ловель. Кроме сего, епископии принадлежит остров Волослав на реке Луге, на котором находится монастырь святого Онуфрия.

Еще важнее по своему богатству и значению является епископия Луцкая и Острожская. Ей, по донесению коморника королевского о вводе епископа Кирилла Терлецкого в епископию от марта, дня 11-го, 1586 года, принадлежит соборная церковь святого Иоанна Богослова в замке Луцком, построенном вокруг нее еще великим князем литовским Любартом; в этой же церкви находятся, по преданию, гробница самого Любарта и гробы других князей русских и литовских. Епископии принадлежат также соборная церковь в Остроге и церковь святого Владимира во Владимире. Древние князья русские, великие князья литовские и другие первые чином и славою лица наделяли эту епископию богатыми имениями: ей принадлежат четыре местечка и тридцать четыре села в поветах Луцком и Владимирском, – из именованных местечек – местечко Хорлуп, пожалованное великим князем литовским Свидригайлом, и местечко Жабче защищены укрепленными замками, с пушками, гаковницами и другим оружием огненного боя.

В былую эпоху, потревоженную нашим любопытством, предшествующую теперешнему времени с его тягостными заботами, обе рекомые епископии находились во власти недостойных пастырей. В 1565 году, по смерти епископа Иосифа, явилось два кровных соперника, желавших «всех хлебов духовных» епископии Владимирской и Брестской: шляхтич Иван Борзобогатый-Красенский и епископ Холмский Феодосий Лазовский. Борзобогатый, стремившийся всей своей жизнью оправдать столь значительное свое фамильное прозвище и не пожалевший в сем земном оправдании даже будущей погибели души, исхитрился получить королевскую грамоту на епископство и, приняв скоропалительно сан нареченного владыки Владимирского и Брестского, завладел епископским замком, поручив его оборону от замедлившего епископа Феодосия своему сыну Василию, секретарю королевскому. Но король тогдашний Сигизмунд II Август, стремясь ублажить всех и каждого, дал свою жалованную грамоту на епископию Владимирскую и Феодосию Лазовскому, епископу Холмскому и Белзскому. Епископ же сей, чуть замедлив, отправился в свою новую епархию, но, предвидя некоторую, мягко скажем, недоброжелательность со стороны Борзобогатого, собрал значительное конное и пешее войско с пушками и иншим оружием, стремясь вооруженной рукой отнять у соперника своего столицу епископии. Далее о сем повествует виж урядовый, призванный для судового разбирательства сыном нареченного епископа Борзобогатого Василием:

«Владыка Холмский, отец Феодосий, одержал лист и дворанина з двору его кролевской милости пана Петра Семеновича, к тому з войском дей немалым, людом збройным, конным и пешим, з делы[1], з гаковницами и иными розными бронями, зобрался и хочет дей у столицу епископи Володимерское… А потом назавтрие, в пятницу, месяца тогож сентебра четертонадцать дня, на свитаню, почато на месте, в костеле лядском, на кгвалт звонити и дел чотыры против замочку владычнего заточивши, а одно дело на гребли, подле замку великого с чотырох дел стреляти, бити в церковь собрную и в замочок владычний на всех, хто одно в замочку был, и к тому люду пешого мнозство, с полтрети тисечи, к штурму под замочок приступивши, з гаковниц, з ручниц, владыка Холмский казал стеляти, а иных о колкодесять з гаковницами по домах мещан владычних засадивши, у замочок стреляти и, под стену подославши з огнем, запалити был розказал, што през целый день без перестани чинили, так же жаден з замочку выйти, а ни ся в замочку остояти не мог… А до замочку стреляючи и шесть штурмов чинечи, немало людей под замочком самиж побили, а церковь самую соборную, передцерковя и ганок з дел побито, пострелено, а в домех деревяных аж скрозь кули проходили с тых дел, которыми з замку великого стреляно…»

Выдержавши толикую осаду, учиненную по всем правилам воинского искусства, и столь претерпев, пан Василий Борзобогатый принужден был бежать из замка епископского, оставив свое и церковное имущество во власти победителя.

Таким чином епископ Холмский Феодосий и вступил на кафедру Владимирскую и Брестскую.

Но по жалобе нареченного, но так и не состоявшегося епископа Ивана Борзобогатого, король вытребовал епископа-победителя в суд и для того с особливым письмом послал к нему дворянина Ивана Богуфала. Королевский гонец, захватив с собой на всякий случай нескольких гайдуков Ивана Борзобогатого, явился к епископу Феодосию в соборную церковь Владимирскую и предъявил ему к исполнению мандат королевский. Епископ же Феодосий заявил, что на суд королевский он не поедет, и бросился с посохом на слуг несостоявшегося епископа Борзобогатого, велел своим людям бить их и «топтать ногами» прямо в соборной церкви и, наконец, выгнал всех их из замка, сказав решительно: «Если бы здесь был сам Борзобогатый, то я велел бы изрубить его в куски и бросить псам», а королевскому посланцу превелебный Феодосий сказал, устрашая вконец: «Берегись, чтоб и тебе чего-нибудь дивного не приключилось», о чем и донес дворянин королевский октября 14-го дня 1565 года.

Вступив в управление епархией и невзирая на неподчинение королю, который так и не смог усмирить мятежного епископа Феодосия, нареченный владыка послужил к дальнейшему усугублению позора нашего многострадального православного духовенства и великим соблазном для несчастливой паствы своей. С собственным войском, состоящим из слуг и «приятелей», он самолично делал наезды на имения соседних владельцев, производя разбои и грабежи на большой дороге. Об этом свидетельствует жалоба Петра Лысовского и Федора Ставецкого от апреля 26 дня 1569 года:

«…месеца априля третегонадесять дня, в середу, по заходе солнца, ехали есмо з места Володимера до Ляхова, з слугами своими спокойне, не будучи никому ничого винни; то пак дей владыка Володимерский и Берестейский Феодосий, сам особою своею, з многими слугами своими, погонивши нас на доброволне дорозе у гребли Бриновское, не маючи до нас причины никоторое и не бачачи на стан свой духовный, разбойным а рейтарским обычаем на нас ударил, а напервей сам, рукою своею, мене в голову на темени шкодливе зранил, а слугам своим всих дей нас казал мордовать, бить, рубать. И, за початком дей его самого и розказанем, слуги его стали бить нас. Мы дей, спадши с коней у воду, перед ними втекали, а они дей нас, з воды волочачи, били, мордовали и знову дей мя в голову, кроме того зраненя, што сам владыка зранил, вже з воды выволокши, также шкодливе зранили, три раны задали, и брата нашого, Семена Станецкого, шкодливе теж зранили, немало дей ему ран в голове, на твари и по рукам задали; и слугу его Лаврина Краевского збили, а мене дей Федора збили, змордовали, а слугу моего Васенка зранили, и в тот дей час, при том разбои, немало речей (вещей) в нас поотнимали, побрали, з маетности нашее, которую дей есмо на тот час при собе мели, нас злупили…»

Эта история вполне характерна для деятельности епископа Феодосия на кафедре Владимирской. Предо мною лежат еще несколько жалоб на превелебного владыку Феодосия, но все они в общих чертах повторяют друг друга, и потому нет необходимости их приводить в наших хрониках.

Епископ Феодосий дожил до глубокой старости, но в летах долгих своих изнемог и совершенно предался воле своего зятя Михаила Дубницкого, войта Владимирского, коий расточал, яко мог, церковную казну, разорял ему не принадлежавшие имения, расхищал жалованные грамоты и выскабливал фундушевые записи из напрестольного Евангелия. Соборное духовенство, премного от того претерпев, решилось объявить в уряд об этом и начать против него дело судебным порядком, но престарелый епископ нашел в себе достаточно прежней решимости и былой безоглядности на законы Речи Посполитой, запретив им вменять зятю его иск о церковных имениях. При сем памятном событии нескольких священников он по-простому избил своим святительским посохом. При всем этом самовидцы славного его жития отмечают, что дела, подлежащие духовному суду, он решал пристрастно, нарушая как гражданские законы, так и канонические установления.

Но жизненные силы с умножением лет оставляли все же престарелого епископа Владимирского и Брестского. В изнеможении он просил короля Стефана Батория о дозволении передать в управление епископией архимандриту Киево-Печерской обители Мелетию Хребтовичу-Богуринскому, и король листом своим от декабря 23-го дня 1579 года, признавая рекомого архимандрита человеком добродетельным, благочестивым и искусным в духовных делах, повелел передать ему управление епископией Владимирской, оставив, вместе с тем, и архимандритом Киево-Печерского монастыря.

Мелетий Хребтович происходил из древнего благородного рода, взявшего начало в имении Богурин. При Сигизмунде II Августе род Богуринских строил замки, фундовал храмы, водворял города, верой и правдой воевал во всех войнах, которые вела Речь Посполитая, с немалым личным отрядом.

Мелетий Хребтович-Богуринский был избран в сан архимандрита Киево-Печерского монастыря монашествующей братией и утвержден в этом сане королем Генрихом Валуа. Король же Стефан Баторий, по просьбе монахов и по ходатайству сенаторов и послов киевской земли на Торунском сейме, дал Мелетию Богуринскому подтвердительную грамоту от 1576 года, ноября 10-го дня.

Но епископ Владимирский Феодосий, изнемогший от бремени лет своей жизни, умирать все-таки особо не собирался и, отказавшись от административного управления епископией, не желал расставаться с богатыми церковными имениями, и Мелетий Хребтович-Богуринский, по монашескому смирению своему, вынужден был дать письменное свидетельство о том, что все церковные имения этой епископии он отдал Феодосию в пожизненную аренду и что за все – еще не наступившие даже годы – он получил от него арендную плату сполна…

На основании такой находчивой и мудрой политики превелебный Феодосий до самой смерти своей в 1588 году пользовался доходами с этих церковных имений.

В мятежной и непростой жизни сего владыки при углубленном исследовании я смог найти только одно доброе дело, которое, даст Бог, зачтется ему на Небесном Суде и, может быть, хоть отчасти оправдает его недостойную жизнь, – и посему о деле сем я расскажу в нашей хронике.

Незадолго до смерти владыка, с согласия соборного духовенства и по совету князя Василия-Константина Острожского, выделил из церковных имений местечко Озераны и одиннадцать сел, назначив доходы с этих имений на благоустройство соборной церкви Владимирской и на учреждение при ней богадельни и школы для обучения детей. Часть доходов назначена была на содержание двух проповедников для поучения народа и проповедования слова Божия; для преподавания наук в школе положено было иметь двух бакаляров, из коих один должен был учить греческому, а другой славянскому языкам.

Как же сложилась судьба преждепомянутого и пострадавшего от епископа Феодосия шляхтича Ивана Яцковича Борзобогатого-Красенского, вооруженной рукой и пушечным боем лишенного епископии Владимирской?

Судьба сложилась так, как и должно было ей: в утешение от потери и за осадное сидение сына Василия Иван Борзобогатый получил от короля другую епископию, а именно соседнюю, нашу Луцкую и Острожскую, во владение которой он вступил после смерти Марка Жоравницкого, управлявшего оной, как я уже говорил, с 1561-го по 1567 годы, не посвящаясь в духовный сан, и бывшего епископом нареченным. Должно быть, в отказе от монашеского пострига был определенный смысл как для Жоравницкого, так и для заступившего на его место Борзобогатого, ибо, хотя никто из них не соблюдал обетов монашеских, «вся вменяющего в уметы, да Христа приобрящу», однако формальное пострижение в «ангельский чин» подразумевало при всей вольности прошлых нравов хотя бы некоторое сокрытие своих тяжких грехов против нравственности и правды. Посему и Иван Борзобогатый-Красенский, приняв звание нареченного епископа Луцкого и Острожского, подражая своему предшественнику Жоравницкому, долго отказывался от посвящения, несмотря на неоднократные напоминания митрополита Киевского Ионы. Неподчинение нареченного епископа Борзобогатого повлекло за собой целую переписку, закончившуюся только в 1570 году, когда потерявший терпение киевский митрополит послал Борзобогатому неблагословенную грамоту, упрекая его в непослушании Церкви и высшей власти духовной, а также в незаконном пользовании церковными имениями. Вместе с тем митрополит Иона своим окружным посланием объявил о том всему посполитому люду волынской земли и духовенству Луцкой и Острожской епархии. Произошло это в месяце октябре, в день 21-й.

Многострадальному же нашему Ивану Борзобогатому, дабы не потерять окончательно свое вельми хлебное место, пришлось, скрепив сердце и внутренне протестуя противу такого покушения на особистую свободу его, в 1571 году отправляться в стольный град Киев к митрополиту, постригаться в монашество и посвящаться в епископский сан – под именем Ионы, – дабы не забывать верховной власти митрополичьей и носить митрополичье же имя до смерти своей.

Вступив в управление епархией Луцкой уже на полном и законном основании, епископ Иона Борзобогатый-Красенский со своими детьми и родственниками распоряжался церковными имениями луцкими в лучших традициях своих предшественников. Так, имение Жабче с укрепленным замком епископ отдал в приданное за дочерью своему зятю Александру Жоравницкому, старосте луцкому, коего в 1585 году силой выдворил из Жабчего уже превелебный отец наш Терлецкий, – но о том будет рассказано ниже. Сыновья же епископа Ионы Борзобогатого присвоили себе пушки и другое оружие огненного боя из Жабчего замка; ограбили и опустошили церковь в селе Рожищи; в Дубищенском монастыре такожде ограбили церковь – братию разогнали, разломав кельи и дерево употребив на золу, а из железного монастырского клепала велели наковать топоров. Замок Хорлуп, пожалованный епископии Луцкой великим князем литовским Свидригайлом, как я уже поминал прежде, был тоже ограблен. Известный нам уже Василий, страдалец былой осады замка Владимирского, секретарь королевский, присвоил себе пушки и гаковницы из этого замка и развез их по своим имениям. Самое же местечко Хорлуп с селами, ему принадлежащими, епископ Иона променял князьям Радзивиллам на имение Фалимичи, получив от них полторы тысячи золотых в придачу, между тем как Фалимичи не стоили и половины хорлупского имения.

Кроме того, испытывая поистине неутолимую жажду к деньгам и не довольствуясь большими прибылями от церковных имений, епископ Иона по своему произволению налагал подати на луцких священников, и, если последние не могли удовлетворить его корыстолюбия, епископ запрещал богослужения и запечатывал церкви. Так, например, в 1583 году по его приказанию запечатали семь церквей в Луцке.

В числе прочих владений епископу Ионе принадлежал знаменитый своими богатствами Жидичинский монастырь, и епископ пользовался дармовыми благами монастырскими как хотел и как мог: расточал казну монастырскую, разорял имения и отчуждал их меною. Наглость, с которой действовал разбойно епископ Иона Борзобогатый, была такова, что сам король Стефан Баторий повелел князю Василию-Константину Острожскому отобрать этот монастырь у Ионы и отдать в управление более скромному владыке, велебному Феофану Греку, епископу Меглинскому, что князь и исполнил.

Но Иона, как сын своего бурного века, не хотел смириться с подобной обидой, нанесенной ему от имени короля, и со своим сыном Василием не давал покоя епископу Феофану, нанося ему обиды и оскорбления до такой степени, что епископ Феофан не знал даже, проснется ли он утром живой, или уже «узрит Бога на небеси». И наконец, отец и сын Борзобогатые с отрядом вооруженных гайдуков завладели монастырем и снова поселились в обители.

Епископ торжествовал победу над всеми своими врагами, однако Стефан Баторий разгневался уже на Иону не в шутку и приказал князю Александру Пронскому очистить от епископа и рода его Жидичинский монастырь, и князь послал для сего отряд вооруженных людей, но наш бравый епископ не посрамил своего высокого сана и отразил нападение, встретив отряд князя Пронского ружейным залпом. Тогда князь Пронский, воин отважный и опытный, увеличил отряд свой до трехсот конных и пеших рейтаров, с пушками, гаковницами и огнепальным боем иным, взял монастырь сей приступом, изгнал епископа Иону прочь из святых стен монастырских, а также – вероятно, в устрашение и в будущую науку – приказал выкопать кости его невестки и сына и выбросить оные за ограду. Чтобы предотвратить новое покушение со стороны неуемного епископа Луцкого, князь Пронский окопал монастырь рвом, укрепил его стены и оставил в нем вооруженный отряд для обороны. Борзобогатые дела Жидичинского не оставили и пожаловались на князя Пронского в уряд:

«Велебный в Бозе отец Иона Красенский, епископ владыка Луцкий и Острозский, архимандрит Жидичинский, велико и обтяжливе жалуючи на его милость, князя Александра Пронского, старосту Луцкого, стольника великого князства Литовского, тым обычаем: иж дей, тых недавних часов, месяца тогож августа, двадцать шостого дня, в року теперешнем осемдесят третем, с пятницы на суботу, о пятой године в ночь, менованый Александр Пронский, не маючи перед собою боязни Божое, срокгости права посполитого и покою домового, на мене, чоловека духовного, в летех зошлого, спокойного и здоровья вже неспособного… наслал дей моцно кгвалтом на манастырь святого Миколы и двор мой Жидичинский, подстаростего своего Луцкого, Станислава Петровского, а при нем врадников, слуг, бояр, гайдуков и подданых своих с полтораста человек, збройно, з стрельбою розною, великою и малою. Там же дей одни вороты, а другие выламавши острог, уломилися у манастырь и двор мой Жидичинский, слуг моих побили, поранили и што колвек одно на тот час дей было маетности нашое… яко одны поганцы Татарове… выбрали, вылупили и до именья пана старосты Луцкого Ярославич отпровадили, и тым дей три тисечи золотых Польских шкоды нас приправили…»

Июня же 6-го дня 1584 года епископ Иона опять подал жалобу на князя Пронского:

«…з делы, гаковницами, розною стрелбою, на добра его королевское милости речы посполитое, а учтиву выслугу мою, на манастырь светого Миколая, и двор мой Жидичинский, и на иншие дворы и села, то есть: Буремец, Подгайцы, Боголюбое, Рукини, Жабку, Сапогов, Залусть, тое дей от мене кгвалтовне отнявши, споконого держаня оных дворов, сел и всего архимандритства Жидичинского мене выбил, и тым дей мене о пять тысеч золотых шкоды приплавил, и тот дей манастырь и двор мой Жидичинский тепер окопавши, умоцнивши, менованного дей подстаростего своего, там, у дворе Жидичинском, зо всею стрелбою тоюж и о сто человека при нем осадивши, там положил… Тело небожчика игумена Пречистенского, от них же забитого, погребли и, не маючи дей милости христианское, кости тело небожчицы братовое моее, за манастырь прочь выметать казал; и што дей далей чынити там умыслил, не ведаю, толко таковую кривду, безправне и шкоду на вряд доношу…»

Но напрасны были жалобы жалостливые превелебного Ионы. Вскоре перед городскими властями лег лист королевский «под печатью корунною и с подписом руки вельможного пана Яна Замойского, канцлера коронного», в котором король Стефан Баторий объявил епископа Иону Борзобогатого, его сына Василия и внука баннитами за окровавление Жидичинского монастыря, за насильственное изгнание епископа Феофана Грека и за раны, нанесенные его слугам и «приятелям». В 1585 году, вскоре после баннации, этот буйный шляхтич, дерзнувший надеть на себя ризы православного святителя, умер баннитом, то есть человеком, осужденным на изгнание из отечества и лишенным защиты законов в беззаконное время, – добавлю уже от себя.

Что же, смерть эта была вполне поучительна для тех, кто сменил этого и других русских святителей на их кафедрах. Но сказав «поучительна», я, вероятно, поторопился с суждением – ибо чужие ошибки разве кого-то чему доброму научили?.. Нет, но и сама смерть в позоре изгнания и во всеобщем проклятии не научает зрителей посторонних.

Таковой степени осквернения и унавоженности злом была почва Луцкой епископии, на которую пересажен бысть заместивший оного почившего Иону Борзобогатого епископ Кирилл Терлецкий, до того – владыка Пинский и Туровский.

Сидя зимними вечерами под Стыровой замковой башней, я все дивился и не мог охватить во всей полноте Божьи суды над каждым из нас и безмерность милосердия Божия. Ведь судя по тому, что мне только лишь приоткрылось, но вовсе не открылось до адовых самых глубин, наша Церковь, теснимая со всех сторон папежниками и протестантами и изнутри разлагаемая такими вот замечательными владыками, о которых еще совсем немногое я рассказал, должна была уже развалиться как карточный домик, рассыпаться в пыль и исчезнуть с белого света, – но вот чудо: она все еще влачила свое существование, и даже не жалкое, как мне, возможно, и хотелось бы сказать языком. И свидетельствовал о том целый сонм великих людей, знать и ведать которых выпало даже мне, последнему и непотребному в нашем народе и времени Арсенку Осьмачке, бурсаку-пиворезу, – это и замечательный князь наш Василий-Константин Острожский, просветивший русскую землю письмом, премудростью велией и книжным тиснением, стойким защитником народа нашего и православия на сеймах варшавских, это невероятный духом и молитвенным деланием игумен Иов Зализо Дубенский, а ныне Почаевский, это гетман козацкий Петро Конашевич Сагайдачный, возобновивший после погрома в Бресте в 1596 году на богопротивном соединенном «соборе» – спустя 25 лет – православную иерархию в 1620 году, епископы-просветители наши Иов Борецкий, Мелетий Смотрицкий и иншие с ними… Всех не исчислишь, и это вселяет надежду и веру в то, что над всеми нами – Божий промысел, Божья защита и Покров Богоматери. Но и беды много было вокруг, и заливала она черными волнами утлый челн нашей Церкви, – и беда эта все прибывала и наваливалась на наше поспольство, и временами казалось, что уже все – надо сдаться и просто идти ко дну. Или… Или же становиться янычаром: вытравить накрепко из памяти материнские песнопения, вразумления от отца, от дедов, память души и тела таковую, что не надобно слов, – да всю нашу жизнь, как околоплодную жидкость в беременной женщине, вытравить, выдавить и излить, дабы плод, сиречь душа твоя в твоем теле, иссохла и не то чтобы даже погибла, но переродилась в нечто иное – в бесовскую машкáру, – и живительная жалость иссякнет в тебе, сострадание, милосердие, ну, в той мере, в какой дарованы оные тебе Господом, и стать тебе «воином Христовым» навыворот, иезуитом, верным папским рейтаром, и подступно воевать уже не за Христа, не за наше русское замордованное поспольство, но за первенство и преобладание над мироколицей римского первосвященника-мудрагеля…

По всему было заметно, что в Церкви нашей нарождается, зреет и вовсю уже правит правеж свой смута, разброд, ибо честолюбие и сопутствующее оному корыстолюбие наших духовных владык, возглавлявших той порой Церковь, не знали пределов, и никто не мог поручиться, на основании чего и как будет возрастать в гордыне своей и ложной значительности следующий за почившим епископ. При наличии тягостных предчувствий все-таки трудно было предположить, чем за свое честолюбие и возрастание власти станет расплачиваться с миром, во зле пребывающем, по слову отцов, превелебный Кирилл Терлецкий, и какую зловещую роль предстоит сыграть ему на вертепном театре нашей русской истории. Но, ведая ныне о том, я все же забегаю вперед и предупережаю строй совершенных исторических событий и тягостных предзнаменований. Посему обратимся снова к окованному медью сундуку под Стыровой башней, в коем наметано грамот о превелебном отце и отчиме нашем Кирилле под самую крышку, что этот сундук и не закрыть без упора коленом, и поведаем в начале его родовод.

Кирилл сын Семенов Терлецкий, епископ Луцкий и Острожский, происходил из знатного, но небогатого рода западно-русской дворянской фамилии, которой принадлежали родовые имения Тарло (по оному обретено было фамильное прозвище рода), Любохов (прообразовательно наметивший одну из примечательных черт в общем строе характера превелебного Кирилла, а именно женолюбие и премногие прелюбодеяния), Свиная (тут мне сказать просто нечего) и Россохи (такожде название не простое и вполне говорящее в свете предстоящей истории нашей) – все именованные селения располагались в Перемышльском повете.

Дата рождения Кирилла неизвестна. Родился, видимо, в Пинске. В молодости занимал судебную должность, но хорошего образования не получил. Так, к примеру, хоть и предался душой и телом римскому папежу, а латынью так и не спромогся овладеть. Без латыни же какая наука мыслима в свете? Впоследствии принял духовное звание и в 1560-х годах был протопопом в Пинске. После смерти жены принял монашество – в 1572 году, затем был возведен в сан епископа Пинского и Туровского. В Пинске, как рассказывали знающие люди, занимался защитой имущественных прав церкви и увеличением архиерейских доходов.

9 мая 1585 года королевской грамотою епископ Кирилл вступил в управление Луцкой епархией. Совершил этот акт коморник королевский Миколай Рокицкий, предоставив в его власть церкви и монастыри со всем епархиальным духовенством, с церковными людьми и имениями.

Превелебный Кирилл обрел свою новую епископию в самом жалком состоянии, ибо все, что можно было унести, было расхищено епископским родом Борзобогатых. По смерти баннита Ионы, его невестка показала себя настоящей воительницей, дочерью своего бурного века:

«…пани Василевая Борзобогатая Красенская, секретаровая его королевское милости, з сынами своими Констентином и Васильем Красенскими, будучи при смерти владычней взявши дей до рук своих ризницу и з серебром церковным, и уберы епископье, и скрыню с привельями и зыншими многими речами церковными, побрали и собе привласчили… с тое скрыни все привилья перших господарей хрестьянских, королей Польских, великих князей Литовских и Русских и иных князей, панов, фундуши на церкви и на вси имена, до тое церкви соборное належачие, и сребро и книги церковные побрали… А с церкви соборное взял крест золотый великий, роботы велми коштовное везеное, с каменем дорогим, который стоял тисечи золотых, камень великий дорогий из образу Пречистое Светое выняли, и взяли, и до Кгданьска продати отослали, которого шацовано шесть сот таляров, Евангелие, сребром оправное з шмалцом, велми коштовное, на паркгамене писаное, зовомое Катерининское; в нем многие фундуши вписаные. Книги тые побрано: Правила светых отец на паркгамене, Псалтыр в десть, книгу Четью отеческую, книгу Ефрем, книгу Требник малый в полдесть… Замок церковный Хорлуп, надане великого князя Швитригайла, в том замку было дел три отливаных, а две железных, гаковниц двадцать, ручниц пятьдесят и шесть… то пак дей тую всю стрелбу пан Василей Красенский, секретарь, з сыном своим Консентином с того замку побрали до своих имений… C церкви меншое Рожисцкое заложеня Светое Пречистое взяли Евангелие, серебром оправное, и иншие книги и образы все и звон и зо всим спустошили, же жадное речи в той церкви не зоставили. А с церкви манастыря Дубисчкого взяли книг четверы и два звоны больших, а два малых зоставили, и чернецов разогнали, келии их побрали и до Быту поотвозили, где попелы палили; а от тоже церкви, клепало железное взявши, сокеры поковати казали…»

В таком плачевном состоянии нашел свою вдовую после Борзобогатого епископию Луцкую превелебный Кирилл Терлецкий. Конечно, при некотором напряжении воображения можно представить то богатство разнонаправленных чувствований, охватившее его при виде толикого разбойного опустошения «хлебов духовных», отныне по праву принадлежавших токмо ему. И потому, будучи человеком хоть и изнеженным высоким происхождением и обретенным с младых ногтей благополучием своим, но очень деятельным и неуемным, как показала вся его дальнейшая жизнь в Луцкой епископии, владыка Кирилл предпринял ряд решительных мер, дабы вернуть обретенной епархии прежнее великолепие и благочиние, ну и, конечно же, былые богатства церковных имений.

Первым делом в своем благоначинании превелебный Кирилл обвинил соборное луцкое духовенство, только что засвидетельствовавшее как ему, так и гродскому суду, о разорении, причиненном семейством почившего баннита Ионы, в том, что сами соборные панотцы вкупе с Ионой раздавали церковные имения светским лицам, отдавали в аренду, меняли и закладывали во вред Церкви Божией. Соборное духовенство луцкое, попавшее из полымя да в воду, позванное в суд земский и к митрополиту Киевскому, объявило, что покойный Иона никогда не совещался с ними, заключая свои сделки о церковных имениях, и посему они никакого участия в составлении разных актов по отчужденным имениям не принимали и ни к каким записям рук и печатей своих не прикладывали, и посему отвергают обвинения их превелебным Кириллом в растрате именованных сел и местечек.

Зная характер и деятельность почившего епископа Ионы, трудно усомниться в их искренности.

Известны и другие – добрые и благонравные – дела Кирилла Терлецкого, на первых порах снискавшего даже благорасположение старого князя Василия-Константина Острожского. Так, к примеру, в одном из приделов соборной церкви Иоанна Богослова по некоему приказанию короля Стефана Батория было сложено жалованное для реестровых козаков сукно, – должно быть, король рассудил, что надлежащее православным козакам должно находиться в православной же церкви. Епископ Кирилл лишил уряд сего заблуждения, лично явившись в каптуровый суд воеводства Волынского и потребовав немедленного очищения соборной церкви от завалов суконных, которые мешали богослужению.

Но одним из первых и главных деяний епископа, в котором явилась вся недюжинность и рельефность характера владыки Луцкого, а также и некая химерность нрава его, усугубившаяся до невероятных размеров впоследствии, было бесповоротное и демонстративно жесткое возвращение в церковное владение укрепленного замком местечка Жабче, отчужденного, как я уже говорил, в виде приданого, или вена, для дочери покойным Ионой Борзобогатым. Вкупе с этим местечком возвращены были епископии и прилегающие села Колодези и Губино – все это было отбито у зятя Борзобогатого Александра Жоравницкого, старостича луцкого, который к этому времени передал имения в аренду своему брату Яну, который, собственно, и пострадал от епископской толикой решительности и непреклонности. В октябре 1586 года Ян Жоравницкий подал жалобу на Кирилла Терлецкого, которую, во избежание досадных упущений, я приведу полностью, ибо таковые свидетельства исторические не должны таиться в безвестности под глухой сенью Стыровой башни города Луцка:

«…пан Ян Жоравницкий, войский Луцкий, велико, обтежливе и плачливе жаловал, сам от себе и именем малжонки[2] своее, панеи Олены Контевны, на его милость, велебного отца Кирила Терлецкого, владыку Луцкого и Острозского:..пак дано ми теперь з дому моего за Блудова знати, иж пан владыка Луцкий с крылошаны своими, забравши себе на помочь великое войска людей, то есть поганцов Тат ар, не ведати если з орды, аболи откуль инуль, и при пиших людей розного народу езных болш пяти сот чоловеков, а при них Угров, Сербов, Волохов, гайдуков, стрельцов з ручницами, и холопства черни з сакерами[3], также болш пятисот человеков, межи которыми не могли болшей у вособу познати, одно пана Друченина Кнегинского, а пана Прокопа Литинкого, а пана Лукаша Малоховского, а Яска Опаринеского, которые над тым войском справцами были, з делы, з гаковницами, с полгаками, с пушкарами и з немалою стрельбою и з розным оружием, войне належачим, пробачивши боязни Божое… наслал моцно кгвалтом оное все войско свое и с тою всею стрелбою, розшиховавши его на гуфы, водле военное справы и поступку, на тое имене мое Жабче, которое войско, облегше тое имене мое, яко який посторонний неприятель, великою моцо, зо всих сторон около, а з делы и з гаковницами в село упровадшися и ку двору моему Жабецкому шанцы и иные потребы, яко до штурму у валках под местами и замками, коли их який неприятель добывает, належачие, поготовавши, а хлопом пешим, черни, дрова, хворост и солому, на примет запалення, готовити велевши и пустивши з шанцов на двор мой Жабецкий стрелбу, до штурму, великим тиском, кгвалтом и моцью, припустили и за тым в двор мой Жабецкий вломилися, и его, яко неприятель, добывши и заставши там братанича моего, пана Александра Жоравницкого, старостича Луцкого, (…) оных всих, одных, яко ми справу дано, позабивали, других побили, поранили и, вломившися до светлицы, оных панен и челядь белую пошарпали и, похватавши никоторые панъны служебные, оных усилством, кгвалтом покгвалтовали, на остаток шаты, одене на паннах поздирали, злупили… А оное, войска, зобраное и кгвалтом насланое, в дворе слуг моих, шляхтичов участивых, яко вся вишей поменило, нехристиянски, нелютостиве, але праве тырански били, мордовали, секли и з оденя их зо всего злупивши, а толко в одных кошулях зоставивши, кийми, а постромками, а пугами били и мордовали, а других и на смерть позабивали и дом мой шляхетский скрывавили, што все маючи по воли своей, всю маетность мою: гроши готовые, цынь, медь, кони, стада, быдла, гумна и вшеляки спряты мои домовые моцно кгвалтом побрали, полупили и оною маетностью, яко здобычею, албо бутынком, делилися… у мене пан владыка Луцкий, через тое войско свое, моцно кгвалтом отнял и мене с тых именей, з поконого держаня, моцно, кгвалтом выбил, и в тых именях моих немалые почты людей, по кулкусот человеков, з розными стрелбами, положил и зоставил, которые, там мешкаючи, немалые кривды, и втиски, и збытки подданным чинят; бъют, мордуют, кгвалтом все, што ся им подобает, берут, грабят и незмерные а незбожные кривды чинят…»

Эта жалоба на велебного Кирилла Терлецкого оказалась перечеркнутой без жалости и на поле листа было приписано чужою рукой: «Тая справа, за листом его королевское милости, есть скасована, уморена и в невец обернена и нигде жадное моцы мети не может. Демьян Букоемский, гродский луцкий писарь».

О штурме того Жабчего и по-другому писано в жалобах, что я для полноты картины и перепишу в этот письмовник: «Дом разграбили по-разбойницки, мужчин побили, а всех найденных здесь женщин клирошане раздели донага и многих изнасиловали…»

Таковыми способами, не совсем подходящими духовному лицу и монаху, епископ Кирилл устанавливал порядок и справедливость в епархии. Впрочем, Кирилл был таков не един.

Наконец, желая обеспечить на будущее неприкосновенность церковных имений и прав, предоставленных православному духовенству, превелебный Кирилл старался о том, чтобы жалованная Сигизмундом III грамота от 23 апреля 1589 года была внесена в гродские Актовые книги для всеобщего сведения. Этой именованной грамотой король – по просьбе митрополита Киевского Онисифора с примечательной фамилией Девочка и всего православного клира – запретил светским сановникам вмешиваться в управление церковными делами и уравнял коликий раз наше духовенство в правах с католическим. Кроме прочего, в грамоте этой указывалось, чтобы по смерти митрополита и епископов церковные имения переходили во власть и управление соборного духовенства – до назначения нового иерарха.

Владыка Луцкий, наводя порядок в разоренной епархии после господства Борзобогатых, обратился также и к великому нашему покровителю русскому Василию-Константину Острожскому с просьбой о защите нашего духовенства от притеснений со стороны владык мира сего – светских сановников. Князь, уважив, конечно же, просьбу новопоставленного владыки, писал к своим старостам в окружном листе 1590 года, 15 июня:

«Мы желаем непременно, и это желание наше должно быть исполняемо всегда и во веки, чтобы с этого времени никто из вас не вступался в чин иерейский, чтобы не судили и не рядили духовных особ и не имели к ним никакого дела. Протопопы, пресвитеры, архимандриты и игумены, дьяконы, калугеры, слуги церковные, просвирницы, слепые, хромые, недугующие и вся нищая братия, также все дела о расторжении браков подлежат епископам, а не вам, светским. Поэтому все означенные лица и все духовные дела мы поручили и отдали во власть и заведывание епископу Луцкому и Острожскому, отцу Кириллу Терлецкому…»

Кто мог представить тогда, какого «райского змия», как позже нарек Кирилла в письмах к тому же князю Острожскому митрополит Киевский Михайло Рагоза, сменивший митрополита Онисифора Девочку на киевской кафедре, пригревает и выкармливает на своей широкой православной груди князь Василий-Константин, и что приуготовил Матери-Церкви сей неуемный и деятельный епископ Кирилл…

Но срок его еще не пришел, и превелебный епископ, чуть позже обвиненный верными сынами Церкви во всех мыслимых и немыслимых грехах – вплоть до чеканки фальшивой монеты и предоставления пристанища у себя ворам и убийцам, вследствие чего из-за страха подвергнуться наказанию и неминуемому извержению из сана, он отступил от святоотеческого обычая и стал зачинщиком и душою немыслимого по дерзости переворота церковного, – пока что благоукрашал и укреплял разоренную епископию, – и рвение его было замечено.

Патриарх Константинопольский Иеремия, по обычаю ходивший за подаянием к сильным государям православным, на обратном пути из Москвы в 1589 году посетил наши земли и получил от короля Сигизмунда III милостивое дозволение заняться устройством православной иерархии в Литве и Польше. Вероятно, дозволение это было дано патриарху не без дальнего умысла: вокруг Сигизмунда весьма плотно сидели советники-иезуиты, а сам он слыл весьма ревностным католиком, можно даже сказать, что и фанатиком, примеряя втайне на свои плечи славные ризы Изабеллы Кастильской и Фердинанда Арагонского[4], которые каждый знает, чем прославились всего сто лет назад. И таковое дозволение патриарху из Османской империи, с коей Речь Посполитая всегда враждовала, враждует и будет враждовать, да еще и касающееся ненавистных Сигизмунду схизматов, то есть нас с вами, русинов душою и телом, весьма, конечно же, подозрительно, – ну, так и получилось по умыслу королевскому, да только тогда никто не понимал ничего, даже сам князь Острожский обманулся в своих ожиданиях. Ну, так вот что было потом: 6 августа 1589 года епископ Кирилл патриаршей грамотой был возведен в сан экзарха, то есть полномочного представителя константинопольского патриарха на земле юго-западной нашей Руси, предоставившем ему обширную власть над православным духовенством уже не только Луцкой и Острожской епархии, а в целом Руси-Украины. В этой грамоте патриарх Иеремия называет нашего епископа мужем разумным, духовным и искусным и благословляет его «соборне, яко наместника своего, с духовенством во всем советовати, и чин церковный благолепно и всякими благими нравами украшати, а небрегущих, студных и безчинных строителей упоминати и подкрепляти, и властию нашею запрещати, и из достоинства церковного и из чинов их низлагати, ни в чем не супротиву стояще церковному преданию и святых отец правилам, невозбранно».

Трудно переоценить важность этого привилея в развитии последующих событий.

Патриарх Иеремия на Брестском соборе 1589 года постановил, чтобы высшее русское духовенство съезжалось на поместные соборы для рассуждения о духовных делах и церковном благоустройстве. По этому постановлению митрополит Киевский Михайло Рагоза созвал собор в том же Бресте в июне следующего 1590 года. Вот имена иерархов, которые были на нем, – сохраним же оные для памятования тем, кто вскоре заступит место наше на стогнах земли нашей русской: Михаил архиепископ, митрополит Киевский, Галицкий и всея Руси; Мелетий Хребтович Литаворович Богуринский, прототроний, епископ Владимирский и Брестский, архимандрит Киево-Печерского монастыря; Кирилл Терлецкий, экзарх, епископ Луцкий и Острожский; Леонтий Пелчицкий, епископ Пинский и Туровский; Дионисий Збируйский, епископ Холмский и Белзский; Гедеон Балабан, епископ Львовский, Галицкий и Каменца Подольского.

Собор сей занимался разбором и решением споров и тяжб (например, между Гедеоном Балабаном и епископом Феофаном Греком об обладании все тем же лакомым Жидичинским монастырем), а также рассуждением о средствах к благосостоянию Церкви. Митрополит и епископы, которые присутствовали на том соборе, постановили донести королю о притеснениях и обидах, претерпеваемых духовенством и народом православного исповедания от шляхты и сановников католических, и особо в извещении этом упомянуть о том, что православным не дозволяется праздновать наши праздники по стародавнему греческому закону и запрещают работать в праздники католические. Собор определил от имени всего духовенства просить короля и сенаторов католического исповедания веры, чтобы права и привилегии Православной церкви были сохраняемы в неприкосновенности, – для сего принесения жалобы собор избрал – как достойнейшего – Кирилла Терлецкого, экзарха и епископа Луцкого, и отправил его к королю, вверив ему четыре бланкета с печатями и подписями соборян-иерархов.

Эти чистые бланкеты, подписанные епископами-соборянами, спустя несколько лет были записаны необходимыми непотребными и ложными словесами с соизволением на соединение с Римом под первенством папежа и использованы по Кириллову усмотрению. Как ни прискорбно мне то признавать, но и мне по неразумию моему пришлось руку свою приложить к этому делу, – о том позже я расскажу, – тогда же пребывал я в неведении, а сегодня же знаю доточно. Но дела вспять было уже не повернуть.

Следствием ли исполнения велебным Кириллом возложенной на него миссии, или какими-то другими соображениями уряда Речи Посполитой было то, что после протестации иерархов и соборного требования прекратить религиозные преследования и дать новую силу древним актам и привилегиям православного поспольства началось новое гонение как на народ, так и на Церковь. То есть жалоба эта имела противоположное действие. Но притеснения эти носили до времени частный характер, ибо свершаемы были без видимого участия королевских сановников или самого уряда польского.

Вот некоторые случаи, относящиеся к новым притеснениям, уже после собора, – конечно же, гонения, наступившие вскоре, перехлестнули все мыслимое и затмили эти малые, как оказалось, неприятности, которые я извлек из архивных завалов минувшей эпохи и ныне просто исчислю для будущих русских людей.

Урядник Марка Жоравницкого пан Немецкий, приехав в монастырь Красносельский св. Спаса и увидев нареченного игумена Богдана Шашка, вышедшего ему навстречу из церкви, сказал: «Зачем ты, нецнотливый пес, служишь вечерню, когда владыка не благословил тебя служить ни вечерни, ни обедни?»

Возможно, в сем обвинении была доля истины, ибо наименование игумна «нецнотливым», сиречь нецеломудренным, подразумевало, вероятно, не только голословное оскорбление.

Но затем пан Немецкий ударил игумена в лицо и жестоко избил его, и, вынув саблю из ножен, совсем было собрался зарубить, но игумен «скрылся в церкви», на святость которой пан Немецкий посягнуть не осмелился.

Вскоре и пан Станислав Граевский велел по озорству своему поймать слугам и кучеру священника из Покровского храма, ехавшего спокойно по улице Луцка на телеге. Когда же панотец Григорий был приведен, то озорник пан Граевский, схватив его за волосы, начал ножницами стричь ему плешь. Панотец в толиком страдании пытался вырваться из рук игривца Граевского, но «был избит», причем пан Граевский, грозя ему кортиком, говорил: «Я тебе, попе, и шею утну».

Игумен же Пречистенского Луцкого монастыря панотец Матфей жаловался такоже на некоторое насилие о том, что в его отсутствие луцкий арендарь «Жид Шая, с помощниками своими вошел силою в монастырь, пробрался в келию и кладовую игумена и забрал всю его убогую утварь».

С бедным и отовсюду теснимым иудейском народцем, глубоко и обширно утвердившимся в Луцке, как и в других городах Речи Посполитой, связана еще одна судовая жалоба от 1590 года, состоявшая в том, что Мелетий Хребтович Богуринский, епископ Владимирский и Брестский, архимандрит Киево-Печерского монастыря, со всем собором и духовенством владимирским совершал торжественный крестный ход по Владимиру. Когда же процессия дошла до церкви святителя Николая, которая высилась на так называемой Жидовской улице, то два жида бахурчика (на их наречии то есть «молодые жидки») начали бросать камнями в епископа и прочее духовенство. Никакого погрома, как принято ими самими утверждать во обоснование «бедности племени» своего, разумеется, не было, а духовенство попыталось обратиться к закону: находившийся в то время во Владимире и участвовавший в процессии Феофан Грек, епископ Мглинский, со всем собором духовным церкви Владимирской, подал от имени епископа Мелетия и от себя жалобу в уряд гродский Владимирский. Призванные к ответу жиды «не признались в проступке» (именно проступком наречено было их деяние, но никак не святотатством и не кощунством, – так добавлю я от себя для памяти всем тем, кто пытается навязать моему народу склонность к погромам) и потребовали, чтобы им дозволено было доказать свою невинность присягой. Суд согласился на их требование, «и Жиды были оправданы, присягнув в своей жидовской божнице, что они на владыку и на духовенство камнями и ничем иным не бросали».

Однако из судовых актов, разбираемых мною, видно, что католики в наших землях украинных отличались большой веротерпимостью: они приглашали наших священников совершать церковные обряды, приносили к ним своих детей для крещения, принимали от них Святое причастие, приглашали их совершать обряды венчания и отпевания умерших. Говоря другими словами, католики участвовали во всех церковных таинствах наших, чем и определяется православное исповедание веры. По жалобе католического духовенства, король Стефан Баторий указом от 1579 года, декабря 15-го, вменил в обязанность епископам Луцкому и Владимирскому прекратить всякое вмешательство православного духовенства в церковные дела католиков под угрозой штрафа в 10 тысяч коп грошей литовских.

После же Брестского собора 1590 года преследования православных принимают характер современный, то есть становятся неслыханно дерзкими, жестокими, исполненными глубокого презрения к святыне.

Так в 1590 году, декабря 29-го, ротмистры королевские Яков Потоцкий и Андреян Добрынецкий, с отрядом конных и пеших вооруженных людей, напали на имение князя Острожского, село Крупое. Прежде всего они бросились в церковь, выбили церковные двери, разграбили богослужебную утварь, ограбили алтарь и, выбросив из чаши святое Тело Христово на землю, «топтали Его ногами». Разграбив церковь и надругавшись над святыней, бесстрашные пред Богом ротмистры королевские напали на жителей Крупого, ограбили их и все пограбленное имущество отправили в Луцк, под защиту старосты Александра Семашко.

Имения луцкой епископии тоже подвергались нападениям воинственных шляхтичей. Дворянин и секретарь королевский Мартын Броневский напал с вооруженной толпой на церковное имение Фалимичи, взял приступом замок и завладел церковными и епископскими добрами, о чем «плачливе и обтяжливе» жаловался в уряд гродский епископ Кирилл со всем духовенством соборным в октябре 1590 года.

С этого времени и начинается известная тяжба превелебного Кирилла Терлецкого, как защитника православия и первой в Луцке фигуры, со старостой Александром Семашко, каштеляном Брацлавским, безвозвратно вошедшая в драматическую историю Луцкой епископии и в целом – в историю Руси-Украины.

Тяжба эта, кроме всех своих прочих последствий, имела значение судьбоносное как для самого Кирилла Терлецкого, в ней сломленного и переиначенного, так и для движения всей последующей церковной и светской жизни на наших землях, разодравшихся вскоре унией (а должно ведь по замыслу быть наоборот?..) и священной войной, начало которой я видел в огненных отсветах мятежного предводителя козацкого войска Павла Наливайко в заснеженных полях под Брацлавом. Поэтому я расскажу о недоразумениях между старостой и епископом подробно, в строгости следуя тем судовым актам, по неисповедимому промыслу попавшим мне в руки под Стыровой башней. Да и для дальнейшего уяснения событий записи эти помогут тем любителям мудрости и отечественных преданий, которые, может быть, даже еще и не родились на нашей земле.

Александр Семашко, староста Луцкий и каштелян Брацлавский, был потомком древнего русского православного рода, принявшим католичество для достижения мыслимых благ и власти, дарованной ему от Бога в Речи Посполитой, – он начал преследовать велебного Кирилла со всей ревностью и неуемностью ренегата.

В апреле 1591 года он поставил при входе в верхний Луцкий замок, иначе называемый замком великого князя литовского Любарта, где находится церковь соборная Иоанна Богослова и принадлежащий ей епископский дом, своего привратника с отрядом гайдуков и приказал им брать мыто за вход в церковь с духовенства и поспольства по грошу и по два гроша с каждого.

В 1591 году, апреля дня 20-го, в Страстную Субботу, что предшествует светлому и радостному дню Пасхи Христовой, епископ Кирилл прибыл в Луцк для отправления торжественного праздничного богослужения. Однако в замок епископа впустили только с одним слугой, без священников и прочего духовенства. Потому в Страстную Субботу и в Светлое Воскресенье Христово в соборной церкви богослужения не было. Мыслимо ли такое на белом сем свете?.. Епископ два дня сидел в заключении – не ел и не пил. В Великую субботу Александр Семашко по окончанию заседания в суде, а также в день самого Воскресения Христова, будучи навеселе, проводил время в притворах соборной церкви, где, для своего удовольствия, заводил танцы и иные игры, приказав своим гайдукам стрелять в купол и в крест соборной церкви. Гайдуки, стреляя из ружей на меткость, отбили от креста две цепи, повредили купол и образ св. Иоанна Богослова, написанный на стене.

По просьбе Кирилла Терлецкого явились в замок Луцкий возные[5], для исследования дела. Возный Иван Покощевский представил в уряд гродский донесение следующего содержания:

«В 1591 году, апреля 20 и 21, был я в Луцке, по делу его милости, отца Кирилла Терлецкого, епископа Луцкого и Острожского, у калитки верхнего замка. Здесь я видел, что слуги епископа Кирилла Терлецкого, а также съестные припасы и другие вещи, принадлежавшие епископу, не были пропущены в замок и в двор епископский, и все люди, которые называли себя епископскими, были вытолканы из замка, между тем как все другие лица: князья, паны, слуги, простой народ и даже неверные жиды, свободно входили в замок. Духовенство, то есть священники, дьяконы и пономари с ключами не были допущены в замок, для богослужения; поэтому в Страстную Субботу нельзя было служить ни заутрени, ни вечерни, также и в Светлое Воскресенье ни заутрени, ни обедни не было. Когда священники и прочее духовенство спрашивали привратника и гайдуков, почему их не пускают в церковь и в двор епископский, то привратник и гайдуки отвечали, что они делают это, исполняя волю старосты Александра Семашка, который приказал им, под смертною казнию, не пускать в замок не только духовенства, но и самого епископа. „Вчера, – говорили гайдуки, – за то, что мы пустили владыку в замок, пан староста жестоко избил двух гайдуков, из которых один едва ли останется в живых“. В то же время, священники и все духовенство, также слуги епископские пошли было в замок, но, в моих глазах, они не были пущены, а которые осмелились войти, те были избиты и вытолканы. В продолжение двух дней, то есть в субботу и воскресенье, все духовенство города Луцка и слуги епископские стояли у ворот замка, но ни один из них не было пущен ни в церковь для отправления богослужения, ни к епископу. В воскресенье, ея милость, пани кастелянша Брацлавская, шла к вечерне в костел и, сжалившись над толпою, стоявшею у ворот замка, велела пустить двух священников вместе с возным. Когда вошел я, – говорит возный, – в двор епископский, то нашел отца епископа весьма печальным, а при нем был один только мальчик. И объявил владыка мне, возному, что он два дня хлеба не ел, в субботу и воскресенье, так как ни духовенство, ни слуги не были допущены к нему, что он иззяб от холода и отощал от жажды. Еще с большею горестью объявил мне епископ, что пан староста, держа его в заключении, моря голодом и потешаясь над ним, громко приказал стрельцам и гайдукам своим стрелять из своей комнаты в золоченый крест на церкви Божией. Когда его убеждали не портить креста, то он приказал бить и стрелять в купол и стены церковные. И гайдуки били и стреляли в церковь Божию. И я видел – продолжает возный, – под самым куполом весьма много свежих знаков от ружейных выстрелов, от креста отбиты две цепи, и образ св. Иоанна Богослова поврежден в нескольких местах ружейными выстрелами. Епископ объявил, что пан староста, желая препятствовать всеми способами богослужению, постоянно сторожит у обеих дверей церковных: в одних сидит сам со своими слугами, а другие двери загораживают рекфалами, дудами и другими музыкальными инструментами. И я видел в одном притворе три стула его милости, пана старосты, обитые черною кожею, и несколько скамей, на которых лежали музыкальные инструменты».

С этих пор староста Александр Семашко не давал покоя епископу Кириллу Терлецкому: то он не пропускал в замок Любарта строительных материалов, приготовленных епископом для починки соборной церкви, в которой стены и купол угрожали разрушением; то требовал епископа на суд и присуждал к денежному штрафу под тем предлогом, будто бы он, как нарушитель общественного спокойствия, входил в замок с огнестрельным оружием во время судебных заседаний. Староста даже вмешивался в духовную юрисдикцию епископа, принимал жалобы от священников, подвергнутых Кириллом Терлецким наказаниям за порочную жизнь, и брал их под свою защиту; требуя епископа к себе на суд, он обходился с ним грубо, называл его адвоката «презренным псом русином» и публично в суде уличал его в развратной жизни. Это случилось по поводу жалобы, поданной на Кирилла Терлецкого священником Лавровским, которого Семашко принял под свою защиту. Когда Кирилл Терлецкий, отстаивая свое право юрисдикции над подвластными ему священниками, уличал Лавровского в порочной жизни, то староста пан Александр Семашко заметил, что знает немало грехов и за самим епископом. При сем он шепнул адвокату священника Лавровского: «Скажи судьям, что к владыке приводили развратную женщину (белую голову вшетечницу), и что об этом известно священнику Лавровскому…»

По настоянию старосты, это обвинение было записано в судовые книги, как имевшее место в действительности.

Так епископ Кирилл Терлецкий терпел обиды и поношения, но стоит заметить также и то, что превелебный владыка наш имел связи с сильными и влиятельными магнатами Речи Посполитой и сам был высокого и знатного рода, кроме того, ему покровительствовал и князь Василий-Константин Острожский, но все это в целокупности мало ему помогало… Каковыми же по сути были тогда страдания простого волынского духовенства или тех же селюков-посполитых?..

Я приведу единый пример тогдашнего житья и бытья сельских панотцов, выхваченный наугад досужей моей рукой из целого вороха подобного судового хламья.

В 1594 году, июля 22-го, священник Суходольский, панотец Наум, явившись в уряд гродский Владимирский, горько и слезно жаловался на шляхтичей Оранских. Дело же было вот в чем. Оранские, разбойничая в округе с толпой своих слуг, вооруженных ручницами и прочим огненным боем, наехали на суходольские земли, принадлежащие князю Юрию Чорторыйскому. В это время никак сам нечистый дернул отца Наума поехать на свое поле осмотреть пашню, – и вот, свершив мирное это дело, панотец возвращался домой, и тут его встретили разбойные шляхтичи. Предлог для задержания панотца был вполне благороден: Оранские просили священника прочесть отходную молитву над неким простреленным и умиравшим в муках человеком. Священник исполнил свой долг и шляхетскую просьбу, однако после этого Оранские схватили его, били и мучили, привели в свое имение Ораны и, посадив в тюрьму, приковали его цепью к уже бездыханному телу того человека, над которым панотец прочитал отходную молитву.

Надо также отметить, что эта жалоба так и осталась в судовых гродских книгах без какого-либо вразумительного ответа, а тем более действия. Да и кто таков был этот малый суходольский панотец Наум, чтобы на него еще тратить драгоценное время возных, подсудков и судей?..

Превелебный же Кирилл, дабы как-то утихомирить и приостановить нападки на него пана Александра Семашко, подал на него жалобу в Люблинский трибунальный суд, зная, что совсем ничего не добьется в нашем Луцком гродском суде, где безраздельно властвовал пан Александр. Владыка доказывал в жалобе, что он имеет полное право жить в Луцком замке, в епископском доме, и свободно отправлять богослужение в соборной церкви святого Иоанна Богослова, потому что все его предшественники, епископы Луцкие и Острожские, с давних веков при той церкви жили и при ней жизнь скончали, спокойно отправляя богослужение; тем более что в церкви сей тела государей христианских, великих князей русских, лежат и гробы их находятся. Кроме того, епископ Кирилл просил трибунальный суд взыскать с пана Семашко 10 тысяч злотых в вознаграждение за убытки и оскорбления.

Люблинский трибунал определил, что Кирилл Терлецкий должен пользоваться епископской властью и уважением, как ему то и подобает, и жить в епископском доме, в замке Луцком, отправляя богослужение в соборной церкви, – по стародавнему обычаю. Что же касается 10 тысяч злотых, то столь щекотливый вопрос трибунал не смог решить достоверно на месте и препроводил дело в суд гродский Владимирский для всестороннего исследования и рассуждения, предписав тяжущимся сторонам явиться в тот суд в ближайший судовой срок.

И хотя суд Владимирский решил дело в пользу епископа, адвокаты пана Александра Семашко, объявив свое неудовольствие, опять перенесли дело в трибунальный суд апелляционным порядком.

Но пришел час отстраниться от сих страшных и порой бóльшее зло предвещающих судовых актов и открытым взором взглянуть на нашего тяжущегося с неутомимым Семашко епископа, изнемогающего под таким непосильным бременем.

Размышляя о превелебном Кирилле в его толиких страданиях, я представляю в мыслях своих и вызываю на погляд света сегодняшнего те скорбные, а не радостные, как должно, для епископа пасхальные дни 1591 года, когда он, удрученный жаждой и голодом, столь остро ощущаемыми его изнеженным телом, сидел в холодной, пустой и гулкой замковой церкви соборной, и вокруг, невидимый и не спящий в пасхальной ночи, лежал его Луцк, епископская столица Волыни: доносился до слуха его густой и раскатистый благовест праздничных колоколов, сквозь приотворенное в темень окно веяли сырые, живительные и ни с чем не сравнимые запахи очередной нарождающейся весны, осененной благодатию великого Празднества…

О, благословенная, милая моя Русь-Украина!..

Светлая Пасха Христова…

Весна земли твоей и обновление бытия…

Потемнелые льдины, величественно и неспешно плывущие в стрыйской свободной воде, играющей веселыми отражениями-бликами.

О, пасхальная мати моя, Русь-Украина, – сохраниться тебе и пребыть в веках нерушимой и юной!..

Думал ли об этом и тако наш заключенный епископ, лишенный радости пасхальной заутрени, я не знаю, но мнится мне, что в эту пронзительную и чудесную ночь воспоминания о главном событии нового времени, преобразившем ток всей мировой истории, душа Кирилла, не совсем еще омраченная хитробесием и зловерием, сквозь пелену обиды на старосту пана Александра Семашко, должна была содрогаться от припоминательной радости, когда начинал звучать в памяти особым строем пасхальный кондак, на осьмый глас выводимый хором небесным:

«Аще и во гроб снизшел еси, Безсмертне, но адову разрушил еси силу, и воскресл еси яко Победитель, Христе Боже, женам мироносицам вещавый: Радуйтеся! и Твоим апостолом мир даруяй, падшим подаяй воскресение.

Воскресение Христово видевше, Поклонимся Святому Господу Иисусу, единому безгрешному. Кресту Твоему поклоняимся, Христе, и Святое воскресение Твое поем и славим. Ты бо еси Бог наш, разве Тебе иного не знаем, имя Твое именуем, приидите вси вернии, поклонимся Святому Христову воскресению. Се бо прииде Крестом радость всему миру, всегда благословяще Господа, поем воскресение Его; распятие бо претерпев, смертию смерть разруши».

Мню сие, ибо все-таки епископ Кирилл был пока еще человеком церковным.

Он был один, – и никого не было в храме, – и это в такой день и в таком месте!.. Просто не верится в таковое. Ведь храм сей соборный во имя святого Иоанна Богослова был построен на этом месте святом в 1180 году древнерусским князем Ярославом Изяславовичем и был на землях сих первым строением из белого камня, а не из древа, и с той поры не бывало такого пасхального дня в истекших столетиях, чтобы не звучал здесь пасхальный привет, – даже когда Луцкий посад был раздавлен татарской навалой в 1255 году, а замок выдержал осаду Куремсы, племянника Батыя… И вот – такой вот пасхальный подарок от старосты, совсем недавно еще бывшим по вероисповеданию православным… Горела пред чтимой иконой единственная восковая свеча, перевитая золотой нитью, и откуда-то, может быть, из города, лежащего у подошвы Любартовой горы, доносилось это тихое пение: «Христос воскресе из мертвых, смертью смерть поправ, и сущим во гробех живот даровав…»

Или, быть может, это сами ангелы правили в вековых этих стенах незримую службу?..

И пальцы епископа в щепоти поднимались ко лбу, и он творил размашистое и истовое крестное знамение, шепча холодными устами молитву…

Так ли все было?..

Или иначе?..

Но если иначе и если ангелы не пели праздничного кондака, и владыка не ощущал ничего, кроме сосущего голода, пекущей гортань жажды и невероятной обиды на старосту, то вкупе с ними должен был он слышать иные слова и видеть иное.

Ибо ночь та была не простая.

Сказано святыми отцами тысячу лет назад, что над каждым мирянином зрит очами духовными подвижник единого беса, над монахом же – двух.

Сколько бесов реяло в ту пасхальную безмолвную ночь над велебным Кириллом – исчесть невозможно, ибо нет зрения такового духовного, дабы увидеть их, но, по всему судя, было их весьма много.

Может быть, именно в эту самую ночь, проведенную велебным епископом в уединении, ступил к нему прямо из алтаря некий человек, одеянный в черное все, ночи беспросветной подобное, или же не человек, а ему уподобленное существо, для умиротворения и неиспуга епископского принявшее вид и зрак человеческий.

Они остановились друг против друга, ибо епископ, увидев его, восстал с седалища своего и ступил к нему по вольной воле своей, – и между ними не было произнесено ни единого слова, ибо владыка с замирающим сердцем услыхал в самом себе все то, к чему сейчас призывался…

Было так.

Искусительно описать хотя бы бледность великую лица сего падшего ангела, явившегося епископу Кириллу Терлецкому, – аз, грешный Арсенко Осьмачка, тоже однажды видел подобное, и, кажется, это был все тот же демон, помрачающий разум и губящий душу, – но на словесное описание оного нет мне небесного благословения. Посему лишь скажу, искушения избегая и греховный прилог отсекая: бледен он был.

Был он – бледен…

И зная, каким вышел епископ из несостоявшейся для него ночи пасхальной, я могу заключить о достоверности явления ему самого сатаны.

Была ли, по обычаю, продана епископом душа за блага земные? Был ли договор, скрепленный кровью, как писано в хрониках прежних веков о таковых людях, Кириллу подобных? И что было предписано епископу сделать? Все эти вопросы навсегда остались покрытыми непроницаемой тайной.

Отражение бледности чужеродной, отблеск ее, до самой смерти в мае 1607 года остался на владычном челе.

Размышляя над всем последующим, сопоставляя свидетельства очевидцев, судовые акты, в которых отражалась лишь слабая тень той прошлой громокипящей жизни, положившей начало и бесконечное продолжение дням нашим сегодняшним, со всеми нашими бедами, войнами и погибелью, и бумаги иные, в общих чертах можно догадаться о сути и смысле той таинственной сделки в пасхальную ночь 1591 года, ночь сугубого епископского одиночества, ибо когда рассвело, в древней соборной церкви в замке Любарта уже находился во всем другой человек.

Справщики и позднейшие летописцы, коим уподобился и аз грешный, обращавшие внимание на эти поразительные изменения, произошедшие с превелебным владыкой Терлецким, пытались объяснить их тем, что епископ, будучи знатного происхождения, воспитывался в роскоши и весьма любил земные греховные блага, и потому воля его изначально была несколько размягчена и ослаблена, прежде чем он получил ощутимые жизненные тяжелые уроки от религиозного перевертыша-ренегата пана Александра Семашко. Кроме того, летописатели и самовидцы утверждают, что епископ Кирилл не имел тех твердых убеждений, известных в святоотеческой традиции, которые в несчастьях дают человеку, обладающими ими, неодолимую силу. Не подлежит сомнению и то, что пан Семашко действовал против епископа подобными методами при прямом и дальновидном попустительстве короля Сигизмунда III, управляемого в свою очередь иезуитами и в целом урядом Речи Посполитой, предоставив свободному епископскому выбору либо оставаться верным православию и подвергаться вечным преследованиям таких вот семашек, и, вполне вероятно, подвергнуться даже мученичеству и исповедничеству жизнью своей, что вовсе не входило в резоны бытия и жития сытого и превеселого в сане епископа, или же, сообразуясь с устремлениями как Рима, так и уряда польского, стать униатом (или недокатоликом-недоверком), – но стать таковым не столько лично, сколько принеся Риму дары: бросив Русскую Церковь под шитые жемчугом папские башмаки… И в награду за дар сей наслаждаться спокойствием, неотчуждаемым богатством и великими почестями. Ну и славой, конечно же, как «возобновителя единой и неразделенной Церкви Христовой».

Это, разумеется, канва внешняя, но и она важна для глубинного постижения прошедших событий, но как тело без духа мертво пребывает, так и внешние приметы не могут до конца объяснить истинные причины толикого падения как епископа Кирилла Терлецкого, так и всей Церкви нашей в целокупности, или отколовшейся вслед за епископами посполитой частью ее. Ведь что говорить, – не единый епископ Кирилл подвергался таким искушениям, но многие наши русские иерархи… Вспомнить хотя бы епископа Иону Борзобогатого, или нареченного епископа Марка Жоравницкого, или же владыку Холмского, а затем Владимирского, Феодосия Лазовского, но ничье нравственное, человеческое и религиозное падение не повлекло за собой такого церковного разрушения, как падение и духовная гибель превелебного нашего Кирилла Терлецкого.

Но рассуждая об этом сейчас, на половине нашего мысленного пути по истории луцкой епископии и ее возглавителя епископа Кирилла, я поневоле забегаю вперед, нарушая блаженную риторическую композицию, и посему предадимся, любый читальник мой, мудрой воле мерно текущей хроники нашей и впредь не будем поспешать в изъяснении.

Итак, договор с сатаной, как и бескровная сдача епископского служения силам зла состоялась, и через год – в 1592 году, июня 22-го дня, епископ Кирилл Терлецкий заключил с паном Александром Семашко мировую сделку: былые супротивники лично явились в уряд гродский Владимирский и торжественно объявили, что при посредстве неких таинственных «приятелей» они прекращают и уничтожают все возникшие между ними тяжбы. Епископ и духовенство церкви соборной святого Иоанна Богослова на вечные времена отреклись от обвинений в обидах и оскорблениях, причиненных Семашко духовенству и церкви. Со своей стороны, староста освободил епископа и соборное духовенство от всех обвинений и судебных исков. В силе оставлен был только трибунальский декрет, на основании которого велебному Кириллу было предоставлено пользоваться епископской властью и уважением, а также отправлять богослужение в Луцком соборе по стародавнему обычаю.

Итог малый сей невиданной на Волыни тяжбы между двумя главными особами столичного града кажется мне несколько странным: то, что и так по праву принадлежало епископу и что было уже прежде определено судом трибунальским в Люблине, во Владимире просто подтвердили, – и все, и владыку это – вдруг – вполне удовлетворило, и никаких с сей поры жалоб уже ни на что… И я все думаю, и не могу уяснить чего же здесь было больше: христианского смирения (улыбнусь), усталости от бесконечных словесных разборов и путешествий по судовым палатам городов Речи Посполитой в поисках управы на старосту луцкого, отчаяния от невозможности перешибить плетью обуха, или же просто исполнения некоего не называемого до времени вслух обязательства. О чем непреложно свидетельствует то, что как только притеснения от старосты прекратились, Кирилл становится ревностным сторонником «воссоединения» Восточной Церкви с Западной, исполняя, по всей видимости, не только «доброзычливые советы» иезуитов, но и те обязательства, принесенные им некоей сущности, о чем я уже говорил, в пасхальную ночь 1591 года в замковой церкви святого Иоанна Богослова. При всем том не все вершилось епископом Кириллом тайно, – нет-нет, – многое обсуждалось на ежегодных соборах с собратьями-епископами вполне официально и в присутствии многочисленного духовенства, кое-что обсуждалась в кулуарах и за обильными трапезами; Кирилл вне всякого сомнения обладал даром расположения к себе кого угодно, ежели ему было то нужно, ведь не случайно патриарх Константинопольский Иеремия дал ему сан и звание своего экзарха на всех землях Речи Посполитой еще в 1589 году, не случайно и сам Василий-Константин Острожский покровительствовал Кириллу во всех начинаниях, и даже – по непроверенным слухам, распостраняемым, вероятно, самим же Кириллом и его клевретами, вполне прислушивался к этой идее о «соединении церквей» воедино, – сидел на соборах и слушал, до времени особенно не вникая в особицу этого дела. Но, думаю я, Кириллу и надобно было только того, чтобы старый князь не вникал без нужды в эти разговоры, – он просто выигрывал время. А время, как известно, вспять не воротишь, и когда князь наконец-то очнулся от сладкого морока, навеянного райскими речами и магией высоких словес ни о чем превелебного епископа Луцкого, – очнулся, огляделся и опомнился, – то время уже миновало и церковный воз уже несся с кручи прямиком в бездну раскола и гибели. И не только гибели душевной или духовной, но и телесной, потому что началась та война, в первых днях коей я был самовидцем в Брацлаве, а затем и в Луцке, когда козаки Павла Наливайко взяли приступом город сей и многих людей здесь побили, – и после того, как дело Наливайко закончилось и сам он обрел кончину свою в лютой казни, война эта – религиозная по сути война, как в Европе за сто лет до наших часов, начало которой положил все тот же велебный епископ Луцкий Кирилл, – отнюдь не закончилась, но продолжалась и продолжается по сю пору.

И вот уже завершается год 1635-й, и завершается моя жизнь, но не кончается эта война. И кто знает – что будет с нашей державой Речью Посполитой? Сохранится ли еще она в целости и неразделенности, как при прежних королях, при Сигизмундах I и II, как при Батории, когда так хороша страна была наша, что слыла в Европе единственной державой без вогнищ, а граница восточная проходила под Тулой, в двуста верстах от Москвы? Ныне же вот какова ухмылка самого ангела тьмы: под видом «соединения веры» произошло губительное разделение трех народов, составляющих единое государство – ляхов, литвы и нас, русских людей, – и расколота в самоистреблении былая «держава без вогнищ»…

Но вернусь я мыслию своею от будущи́ны печальной к «Луцкой хронике» нашей прошлых годов, дабы продолжить бесстрастную нотацию бед, обид и неправд, которые чинились здесь, на Волыни, и унавоживали почву для Кириллова преступления, отступления и предательства.

И снова будет рассказ здесь о пане Александре Семашко, старосте Луцком, о других его славных деяниях, раскопанных мною в залежах судовых актов, – отсюда читальник мой наступных годов уразумеет, что не токмо превелебный Кирилл страдал тако от сего ревностного не по разуму защитника польских законов в подвластной ему луцкой земле (но и законов ли? – зададимся вопросом).

Так, все в том же роковом для Кирилла 1591 году, мая 18-го дня, Александр Семашко прислал в монастырское село Жидичин во время ярмарки вооруженных людей для сбирания в свою пользу мыта, принадлежащего по праву Жидичинскому монастырю. На другой день по его приказанию прибыл в Жидичин подстароста луцкий с вооруженным отрядом слуг и гайдуков, насильно ворвался Жидичинский монастырь и, «поселившись в нем», разослал своих слуг и гайдуков собирать мыто и прочие доходы, издавна принадлежащие монастырю.

Наблюдая такой произвол луцкого головы, и другим гродским чиновным людя