Оглавление

Вот это нашел я, сказал Екклесиаст, испытывая одно за другим.

Еккл 7:27

НАЧАЛО

Мой друг Евгений Поляков умер на обратной стороне Луны 5 января 2011 года. Большинство из нас выбирает Солнце, но Евгений предпочёл Луну. Странный выбор. Из всех известных мне «людей Слова» Луну выбрал только он.

Сразу замечу, что время и конечная точка перехода — не самая популярная среди нас тема. Это личный выбор; дело вкуса или цели. Кроме того, особые обстоятельства и деликатный характер такого решения понуждают к лаконичности в объяснениях. Но Луна! Пожалуй, самый неожиданный вариант из возможных.

Мне захотелось вспомнить всё по порядку или как придётся; нельзя загадывать, если речь пойдёт о великих тайнах.

1994, АПРЕЛЬ

Самолёт дважды встряхнуло. Обычная предпосадочная суета и шум мгновенно затихли. В резко усилившимся рёве двигателей объявление о приземлении в Пулково показалось неуместной шуткой. Пассажиры с опаской смотрели в иллюминаторы. Фюзеляж, всей тяжестью опершись на крылья, повис между двумя слоями дождевых туч; верхние, светло-свинцовые, в белой опушке малых облаков, поливали тяжёлыми крупными каплями почти чёрные холмы нижних. Казалось, что тёмное, мокрое, лишённое твёрдой основы пространство и есть единственная реальность, в которой наш пилот пытается найти что-нибудь ровное для посадки.

Я не люблю летать утренними рейсами. Два-три часа ночного сна порождают острое ощущение незавершённости суточных циклов, накапливается гремучая смесь апатии и агрессии, часто в итоге — неполноценный или потерянный день. Но сегодня особый случай — встреча с мэром Санкт-Петербурга. Мне заказана разработка топливной стратегии. На совещании выступаю первым. Надо бы ещё раз просмотреть презентацию по дороге из аэропорта.

В салоне потемнело. Заваливаясь влево, самолёт выходил на глиссаду. Судя по жгутикам воды, срывающимся с элеронов, внизу бушевал настоящий ливень.

Нет ничего хуже для приезжего, чем ошибиться с погодой, особенно когда летишь с одним портфелем: негоже появляться перед заказчиком в подмоченном виде.

Именно в момент размышлений о превратностях погоды меня накрыл первый приступ боли.

1966, АВГУСТ

С неординарными проблемами собственной плоти я столкнулся в раннем детстве. Это были периодические острые спазмы в нижней части живота. Взрослые не улавливали никакой связи приступов с моим питанием или детской непоседливостью. Казалось, нечто чужое, похожее на руку, погружалось внутрь и начинало подёргивать, тянуть и сжимать моё беззащитное существо. Приступы повторялись всё чаще, боль становилась всё острее.

На маленьком кубанском хуторе, где я жил с бабушкой и дедушкой, не было медиков. Ближайший фельдшер принимал в нескольких километрах, в большой станице, добраться к нему в момент внезапного приступа не представлялось возможным — телегу нужно было заказывать заранее. На хуторе не было не только телефона, но и электричества.

К шестому году моей жизни приступы стали регулярными и заканчивались кратковременной потерей сознания. Из полного беспамятства я приходил в себя там же, где меня застала беда; воскресал, переживая весь букет ощущений нового рождения.

Как правило, в эти мгновения я лежал на спине и первым, что входило в меня, было небо с громадными белыми облаками, которые в абсолютной тишине плыли по сферически изогнутой синеве степного небосвода. Потом появлялись звуки и запахи.

Тактильное ощущение земли приходило последним. Внутри себя я воспринимал это как приключение.

Сначала мои глаза, ещё мгновение назад видевшие всё небо, самостоятельно суживали восприятие, и сухой горячий ветер, носитель шума и пахучести, наполнял некий тонкостенный пузырь; раздуваясь, он принимал форму мальчишеского тела. Я рассматривал себя с любопытством естествоиспытателя.

Конечно, эта непонятная хворь была поводом к ежедневному беспокойству моей бабушки. После того как домашний арсенал настоек, припарок и молитв был исчерпан, меня отвезли в небольшой южный городок, где жили и работали мои родители. Я не помню подробностей обследования, мне запомнились только трёхэтажное здание районной больницы, его неимоверно длинные коридоры и белизна стен. Диагноз огласил молодой доктор: мальчик абсолютно здоров.

На следующий день приступ повторился.

Дело было так. Утром отец взял меня к себе на работу. Пару часов я слонялся по безлюдному ангару, похожему на склад металлолома. Именно там, среди ржавых железок и лоснящихся пятен технических масел, я почувствовал приближение катастрофы. На этот раз невидимая рука не дёргала нити внутри, она одномоментно разорвала все мои внутренности. Ноги подкосились, свет погас мгновенно.

Очнувшись, я сразу почувствовал другую реальность. Не было необходимости собирать себя из отдельных элементов — зрение, обоняние, осязание не наполняли меня, как раньше, постепенно, а как бы обрели единство.

Приступы больше не повторялись. Вместе с их уходом я постепенно забыл о навыке самосборки.

1994, АПРЕЛЬ

Самолёт ещё не коснулся полосы, а я уже понимал: день не задался. И вовсе не по причине дождя — меня знобило и подташнивало. Пространство салона плыло и причудливо искривлялось. По улицам моего тела шныряли вирусы-мародёры, в моём воображении почему-то очень похожие на мужчин йеменского племени кинда. Было понятно, что продержаться усилием воли можно часа три, а потом придётся подключать тяжёлую фармацевтическую артиллерию.

Как всегда в этих случаях, в голове начало звучать детское стихотворение «Не ходите, дети, в Африку гулять». Через минуту к декламации мозг присоединил музыкальное сопровождение — что-то из Queen.

Я лихорадочно прикидывал, стоит ли говорить встречающему чиновнику о своей проблеме или разумнее потерпеть, объяснив бледность и уклонение от беседы бурной бессонной ночью.

1982, НОЯБРЬ

«Маленькие дети! Ни за что на свете не ходите, дети, в Африку гулять». Старшина Иван Стеблов декламировал Чуковского нараспев под мелодию известной рок-группы.

Одновременно он управлял десантной лодкой и гримасничал, пародируя нашего мичмана, который болел после вчерашнего возлияния со стармехом высадившего нас гидрографического судна. Нам предстоял двухсуточный переход от побережья Йемена вглубь, на юго-запад. Мишка Алинин, устроившийся у ног Стеблова, орал, перекрикивая мотор: «Никакая это не Африка, а Аравийский полуостров!»

Ваня улыбался и кричал в ответ: «Милая, чего ты кобенишься? Здесь всё рядом! Отстреляемся и махнём смотреть пирамиды». Хочется верить, что Ванькина душа добралась до Каира.

Через неделю после обустройства базового лагеря к нам на разваливающемся грузовичке приехал пожилой неулыбчивый дядька, молча выгрузил продукты и воду, пошептался с командиром и уехал. За ужином с фруктами и местными сладостями Мишка спросил нашего командира, капитан-лейтенанта Ладыгина: «Кто оплатил этот шикарный банкет?» Тимофей Степанович ответил: «Ешь больше, а вопросов задавай меньше. Наши люди есть везде».

Видимо, батя ошибся. То есть да, конечно, наши есть везде, но и не наши тоже живут повсеместно. Йеменский данаец привёз отравленные продукты. Ночью Ладыгин успел доложить о ЧП.

К утру в живых остались только я и Ваня Стеблов. Нас рвало с кровью. Что-то сочилось по ногам, но сил снять брюки не было. Иван умер около десяти. В полдень солнце начало гаснуть. Прямо в зените. Медленно. Как будто Бог двигал ручку реостата.

1982, ДЕКАБРЬ

Тренировки не проходят бесследно. Мой детский опыт самосборки после обмороков не был потерян сознанием. Сложность заключалась в том, что зрение, вынесенное далеко вовне, никак не могло зацепиться за что-то определённое, существовал только яркий, чисто белый свет. Я долго искал себя в мерцающем сиянии и наконец понял: у меня нет век и ресниц; может быть, вообще нет ничего плотского, поэтому я не могу отделить себя от света. Свет — это и есть я и одновременно всё, что существует. Некоторое время такое открытие доставляло мне острое наслаждение. До момента, когда внутри света появился звук. Он не был объёмным, таким, как заполнявший всё пространство свет. Звук имел источник. Это меня встревожило. Я воспринимал себя вездесущим — внутри и снаружи не существовало, но звук присутствовал как бы сам по себе. Однако где находится то, что «не я», было непонятно.

Зацепившись за звук, похожий на всхлипывание или тихий плач, я довольно быстро различил неясный контур существа. Это был ангел. У ангела были светящиеся волосы, несколько отличавшиеся по оттенку от всего вокруг, и более белое, чем общий фон, тело; как мне показалось, тело было ярче лица и светящегося вокруг головы нимба. Ангел плакал.

Это открытие повлекло и другие изменения в моём самоощущении. Вначале я был просто мыслящим светом, но вдруг ощутил одиноко висящий внутри распухший язык. Стало ясно, что для общения с ангелом я должен воспользоваться именно им. Первые усилия не дали результата, воздух беззвучно обтекал язык. Потом, выдавив два полусвиста и стон, я наконец спросил: «Почему ты плачешь?» Удивительно, но ангел разобрал мой едва различимый шёпот. Он ответил: «Я не могу попасть!» Почему-то я сразу понял, что речь идёт о рае; видимо, мы находились в каком-то промежуточном состоянии, название которого я знал, но никак не мог вспомнить. Собрав остаток сил, я всё же просипел: «Куда ты не можешь попасть?» Ангел всхлипнул и ответил: «В вену. Я не могу найти вену на твоей руке».

То, что произошло дальше, было озарением. В пять секунд моё сознание ликвидировало беспредельность сияющего белого, превратив свет в покрытые белым кафелем стены; ещё остались несколько ламп крупного медицинского светильника. Ангел превратился в молоденькую медсестру в ослепительно белом халате и в шапочке, из-под которой выбивались светлые локоны.

Через час я узнал, что три недели пролежал в коме в госпитале на военно-морской базе Камрань. К моменту выхода из комы я весил сорок четыре килограмма, имел обширное поражение внутренних органов; несколько пунктов диагноза считались несовместимыми с жизнью.

Так из беспредельного, незамутнённого, мыслящего света я снова стал человеком. Но каким? Китайцы говорят: «Трудно жить в эпоху перемен». Интересно, относится ли это к переменам внутри человека?

1994, АПРЕЛЬ

Пока вопрос о выживании не стоит ребром, человек может опасаться подхватить насморк, думать о покупке нового костюма, тихо ненавидеть надоедливого соседа, мечтать об отпуске — мало ли чем бывает забита наша голова. Но как только, по прихоти судьбы, мы обнаруживаем себя у края бездны, то нелюбимый цвет рубашки или прыщик на носу исчезают из актуальной повестки.

Как только я понял, что африканская болезнь снова прижалась ко мне своим поджарым и гибким телом, вопросы о дожде и моём внешнем виде отпали сами собой. Впрочем, они отпали и в буквальном смысле: выйдя на мокрый трап, я обнаружил, что дождь закончился. Облака над головой прорезала ярко-синяя трещина. Хотя по взлётной полосе ещё бежала вода, впору было сказать: «Жизнь налаживается». Так оно и было бы, если бы не тошнота, дрожь и ватность в ногах.

Машина уже ждала в десяти метрах от самолёта, прямо за быстро мелеющим потоком. Из неё вышел мужчина в тёмно-синем костюме с табличкой. Поскольку мои внимание и воля были сосредоточены на подавлении внутреннего мятежа, я пошёл прямо через ручей, не обращая внимания на воду. Встречающий был так ошеломлён, что сделал невольный шаг мне навстречу; отойдя от потрясения, представился: «Владимир». Было видно, что, произнося слова приветствия, он одновременно размышляет, тот ли я человек, за которого себя выдаю. Однако к моменту, когда водитель открыл заднюю дверь, Владимир уже определил своё отношение к внештатной ситуации. Как я убедился позднее, умения быстро думать и не игнорировать интуицию позволили ему много лет свободно держаться на поверхности политической пены.

Весело окунаясь в громадные лужи, лимузин помчался к выезду с лётного поля. Мой гид сидел рядом с водителем, выказав этим великолепную подготовку зрелого аппаратчика: не важно, как выглядит и как форсирует водные преграды гость мэра; важно, как его велено встретить. Впрочем, и на старуху бывает проруха. Круги под глазами, синие сухие губы и серость кожи были истолкованы Владимиром в рутинном ключе: он обратил моё внимание на широкий выбор напитков в баре автомобиля. Где-то я уже видел нечто подобное.

1989, ОКТЯБРЬ

Во времена СССР Натан Абрамович был подпольным дельцом, но не обычным цеховиком: он был цеховиком-философом. Основные предприятия по пошиву джинсов и модной женской одежды Натан Абрамович разместил в Молдавии. Ему нравился Юг. Если бы не подпольные махинации, он бы мог, облачась в лёгкий костюм и парусиновые туфли, беседовать с учениками, прогуливаясь по живописным скверам города Бендеры. Или, например, возродить античную академию вблизи стен городского замка.

По своим воззрениям он был близок к Гераклиту. Даже выглядел как Гераклит на известной картине Иоганна Морельсе, где седой, глубоко задумавшийся человек стоит, опираясь на глобус. Когда я увидел это полотно в музее Утрехта, то не мог поверить в возможность такого сходства. В такой же позе, облокотившись на большой бар на колёсиках в виде глобуса, Натан Абрамович, переполненный скорбью, произносил свои знаменитые монологи. Его еврейская душа, совибрируя чему-то невероятно далёкому, передавала мозгу и языку разрозненные части древнего откровения. Смысл откровения был смутен, но прямое воздействие завораживало величием едва приоткрываемой гармонии. Он отрицал постоянство как философскую категорию. Рассматривая разные масштабы бытия, уничтожал или сводил к ничтожному любые константы природы или аксиомы человеческих ценностей. Единственным значимым феноменом мироздания считал время, ровно так, как Гераклит считал единственно достойной осмысления тяжесть предметов. Выпивая по две бутылки водки ежедневно, Натан Абрамович никогда не терял контакта с источником своего древнего света. Выгнав охранников и водителя, часами говорил со мной о вещах, суть которых открылась мне десятилетиями позже. В политике он ненавидел тиранов, особенно Сталина. Ровно так же не любил и простого народа. Он считал, что тирания искривляет первозданную божественную ткань бытия, приспосабливая её под свои корыстные нужды. Что касается простых людей, то их презирал за непонимание смысла жизни.

Однажды в беседе я процитировал ему диалог героев пьесы Островского: «Как легко ошибиться! Нельзя жить на свете!» — «Не то что нельзя, а при смутном понимании вещей действительно мудрено». Услышав, Натан Абрамович после неимоверно долгой паузы подтолкнул ко мне свой бар-глобус: «Хочешь выпить со мной?»

Его внутреннее, сокровенное на мгновение приоткрылось, будто створки пугливого моллюска. Что-то плотное, физически ощутимое подхватило меня и повлекло, как пушинку, пойманную речным водоворотом. На несколько секунд стены и даже пол его московской квартиры исчезли; в отсутствие видимых ориентиров я не мог сообразить, падаем мы или взлетаем. В безграничном вакууме парили два человека и между ними бар-глобус. Стаканы в баре подрагивали, початая бутылка водки светилась изнутри. Не то чтобы было страшно, но мой голос сам по себе ответил: «Я не пью, Натан Абрамович, мне нельзя». Сразу после реплики окружающий мир медленно, как бы неохотно начал восстанавливать свои очертания. Часть стены сбоку от дивана дольше всего оставалась неполной, через дыру был виден беззвёздный космос.

Натан печально улыбнулся и вздохнул: «Жаль; мне показалось, ты мог бы понять. Ну что ж, тогда пойдём кататься — я купил новую машину».

Конечно, я понимал: не остаток «Столичной» он хотел разделить со мной в этот вечер, он приглашал в свой мир.

С девятого до первого этажа лифт спускался бесконечно долго, будто давая мне прочувствовать масштаб неиспользованной возможности.

У подъезда стояла новенькая «Волга». «Посмотри, какой буржуазный салон», — сказал Натан Абрамович и вытащил из бара между сиденьями полную бутылку «Пшеничной».

Его убили рэкетиры в конце 1991 года. Перед смертью зверски пытали. Искорёженное тело Натана Абрамовича и трупы охранников нашли под Нижним Новгородом. Он ехал с большой суммой, хотел купить партию машин с так приглянувшейся ему вип-отделкой.

Чем дольше я живу, тем яснее понимаю: московская квартира Натана Абрамовича вблизи Крутицкого подворья была настоящим порталом куда-то к едва различимому краю духовной вселенной. Этот дом всё ещё стоит на прежнем месте, но портал не работает — главную его часть расчленили бандиты, разодрав плотскую оболочку моего второго учителя.

БЕЗ ДАТЫ

Иногда я вижу мир как некий конструктор, в котором перемешаны разнообразные элементы. Многим я дал названия: декорация, знак, воспитатель, отражение, закон. Подробное описание потребует много времени: во-первых, это связано с истолкованием языка, во-вторых, необходимо хотя бы поверхностное знакомство с аксиоматикой.

Мне не хочется занудствовать и мучить читателя долгим введением, поэтому скажу, что человек в этом мире-конструкторе живёт среди многообразных декораций, многочисленных воспитателей, сонма знаков различной природы, отражений всего во всём и многого другого. По мере возрастания успехов ученика конструктор меняет свою конфигурацию, подстраиваясь под педагогические задачи более сложных уровней. Думаю, излишне говорить, что главные изменения происходят не в мире-конструкторе, а в головах и сердцах обучаемых.

Как итог — за хаосом, создаваемым постоянной сменой декораций, и перманентным стрессом учебного процесса школяр начинает угадывать, а потом и самостоятельно открывать великие законы бытия.

Хватит теории! Расскажу о воспитателях.

1964, ИЮЛЬ

Это была большая больничная палата. Тринадцать выкрашенных белой масляной краской коек, тринадцать параллелепипедов, расставленных по периметру комнаты так, что головы пациентов располагались у стены, а ноги были направлены к центру. В середине комнаты стоял стол с газетами и костяшками домино. На спинках коек, в ногах больных, висели листочки с указанием диагнозов, назначениями и графиками температуры.

В палату попадали после сложных хирургических операций. Все, кроме меня, были взрослыми людьми. Мне было около пяти, я лежал в лучшем месте — в углу, недалеко от окна. Летнее солнце, перемещаясь по небу, последовательно освещало всех жильцов палаты и давало прекрасную возможность издалека рассмотреть каждого страдальца. Моя сложным образом сломанная нога, подвешенная на медицинском блоке, ограничивала движение. Это было первое ограничение моей личной свободы. Сроком в тридцать суток. Как многие настоящие узники моей страны, я не знал, за что наказан. Старшие мальчишки посадили меня на козу; всем было весело, пока бедное животное не потеряло терпение.

Теперь я могу точно сказать, почему именно этот фрагмент детства в мельчайших деталях сохранила моя память: здесь произошла первая встреча с воспитателем.

Двенадцать взрослых мужчин целыми днями вели бесконечные разговоры; некоторые произносили длинные монологи о вещах, сами названия которых вызывали во мне страстное желание узнать, о чём идёт речь. Я был начисто лишён страха общения с незнакомыми взрослыми людьми, мне казалось: эти дяди такие же, как и я, просто знающие другой язык; этот язык можно освоить, если многократно повторять новые слова и уяснять их значения. Мой мозг, получивший прилив энергии за счёт бездействующего тела, перерабатывал информацию с поразительной скоростью. Через неделю я знал наизусть эпикризы всех больных с датами рождения, названиями операций и даже назначениями лечащего врача. Это было несложно: во время утренних обходов, когда заведующий отделением осматривал очередного пациента, медицинская сестра зачитывала табличку на кровати больного. Однажды заведующий зашёл во внеурочное время, без свиты. Я вместо сестры начал громко декламировать истории болезней по памяти, особенно налегая на название болезней и прописанные лекарства.

Закончив осмотр, хирург подошёл к моей кровати и, прослушав комментарий обо мне самом, не улыбнувшись, спросил у вошедшей медсестры: «У нас есть пластырь?» Услышав утвердительный ответ, коротко бросил: «Заклейте этому умнику рот».

Я не заплакал только потому, что не смог моментально вместить произошедшее.

Задержавшись у дверей палаты, этот демон в белом халате посмотрел на меня сквозь очки и холодно произнёс: «Молчание — золото!»

1994, АПРЕЛЬ

Выяснив, что моё недомогание не связано с традиционными излишествами молодости, Владимир по радиотелефону связался с дежурным врачом и договорился о капельнице прямо в медчасти мэрии. Потом почти перелез с переднего сиденья ко мне и зашептал: «У нас три часа до начала совещания. Есть фантастический человек, совсем рядом — пять минут езды. Поедем, он поможет».

Я не хотел ехать к неизвестному фантастическому человеку, но вспомнил, что однажды дал зарок никогда не отказываться от экстравагантных предложений без попытки уяснить их суть.

Событие, послужившее импульсом для такого обета, произошло на занесённой снегом окраине Москвы.

1985, ЯНВАРЬ

После чудесного воскрешения в военно-морском госпитале я перестал бояться смерти. Сам момент перехода от жизни в неизведанное больше не вызывал ни опасений, ни страха: по-настоящему боишься только того, о чём не имеешь ясного представления. Изменилось и моё отношение к немощи и боли — я убедился в том, что любая боль временна, нужно просто терпеть и дождаться, когда сознание отключит тебя от страдающего тела.

Срок моей срочной службы истёк, и я был отправлен к родителям в Якутск. Не поехал, не полетел, а был отправлен, именно этот глагол точно отражает случившееся. Мою костлявую тушку завернули в две шинели и попутным грузовым военным бортом отправили домой. Так из госпиталя я был перемещён в республиканскую клиническую больницу.

История почти годового пребывания в клинике, возможно, по-своему интересна, а местами и забавна, но её изложение слишком отдалило бы нас от января 1985-го.

В тот год по ходатайству Министерства обороны я был направлен для консультации к медицинским светилам в Москву. Мы с мамой поселились в гостинице в районе ВДНХ, с утра до вечера объезжали научно-исследовательские институты и профильные больницы. Память сохранила нескончаемую череду анализов, обследований и консилиумов; порой недоумение и неподдельный интерес врачей: с такими поражениями не живут.

Хорошо помню сумрачное январское утро, когда мы разделились, чтобы ехать по разным адресам: мама — за очередной бумажкой в военное ведомство, а я — на консультацию к главному гепатологу страны.

Выйдя на улицу, понял: ехать на метро нет сил. Поймал частника на «Москвиче»; поторговавшись, сошлись на трёх рублях.

В салоне автомобиля было тепло и пахло яблоками. Источником удивительного аромата были два больших деревянных ящика на заднем сиденье, в просветы между досками виднелись плоды разных расцветок. Мужчина лет сорока пяти с румянцем на гладко выбритых щеках сам был похож на крепкое краснобокое яблоко.

Некоторое время мы не трогались с места; разыскивая нужную улицу, водитель перелистывал бумажный справочник, между делом несколько раз посмотрел в мою сторону. Я не чувствовал антипатии к этому человеку, но, как часто бывает с тяжело больными людьми, инстинктивно сторонился праздного людского любопытства.

Наконец, отъехав от тротуара, он прикоснулся к моей руке и, откашлявшись, как некоторые делают перед важным заявлением, сказал: «Я тебя вылечу».

Ни во время, ни после реплики он не повернулся ко мне, а смотрел прямо перед собой, лавируя в потоке автомобилей. Однако хорошо читавшийся язык его тела выдавал напряжённое ожидание ответа.

Не могу вспомнить, что вызвало во мне этот бешеный приступ ярости — самоочевидность его здоровья, неуместность и нелепость такого заявления или накопившаяся усталость от бесплодных медицинских манипуляций. Я не закричал, а прошипел, отбросив его руку: «Заткнись! Ты водила. Мы договорились за трёшку, вези! Лечить будут другие».

Мужчина повернулся ко мне лицом, и я заметил, что его лоб покрылся испариной. Мелкие капли пота набухали прямо на глазах и, объединяясь, скатывались на брови и по носу.

Воздух в машине стал плотным. Запах яблок исчез. Изменившимся голосом, похожим на женское сопрано, он сказал: «Тебе осталось три месяца. Решай». Одновременно и очень медленно, так медленно, что это казалось пародией на движение, он полез в карман своей куртки. Я вздрогнул, потому что уже сталкивался с таким плотным, лишённым запахов воздухом и заторможенным движением.

1971, НОЯБРЬ

Где место десятилетним пацанам в городе, не предназначенном для детей? Конечно, на свалке. Особенно если это свалка у Якутского телецентра.

Друзья, разве вы не помните золотые дни детства, когда пучок проводов, осколок цветного стекла или божья коровка, ползущая по вашему пальцу, были предметом восторга и вожделения? Обладание такими чудесными фенечками возносило нас к сверкающим вершинам счастья, никакие богатства и искушения взрослого мира не могли уловить наши души.

Среди моих друзей особо редкой и самой желанной находкой считались обрывки трофейной немецкой киноплёнки: она не просто горела, она вспыхивала как порох. Набитая плёнкой тонкая трубка, сплющенная с одного конца и подожжённая с другого, создавала реактивный эффект, было много шума, огня и дыма. Предполагаю, что это комплексное воздействие на детскую нервную систему приводило к выбросу такого букета гормонов счастья, что каждого пережившего плёночную инициацию ожидала наркотическая ломка на весь срок до обнаружения новой партии обрезков.

День, о котором я пишу, был чёрным. Мы не нашли плёнки, не было даже круглых алюминиевых коробок для её хранения. Обычно, разделённые на две половинки, они использовались в качестве суррогатного заменителя удовольствия: лёгкие половинки контейнеров можно было запускать, как тарелку фрисби.

Судьба явила нам суровое лицо скупердяя. Перерыв все контейнеры, мы обнаружили только стальную коробку для плёнки весом около трёх килограммов. Испытание тяжёлой находки проводили самые сильные. Бросал Вовка, мой сосед по дому, принимать должен был я. Два года в боксёрском зале добавляли мне авторитета в глазах друзей.

Тестирование прошло с чрезвычайным происшествием. Вовка, позже допрошенный с применением психологического насилия, так и не понял, почему он бросил эту железную штуку, когда я ещё не стал на заранее условленную точку.

Крики и свист друзей заставили меня повернуть голову. Я увидел крышку коробки, летящую к центру моей переносицы. Расстояние от крышки до головы было меньше метра. На её тёмно-зелёном торце белой краской был написан номер 589. Будто нечто, происходящее параллельно, мне представилась женщина-техник, пишущая эти цифры раздавленной с одного конца спичкой; она макала свою импровизированную кисточку в помятую жестянку с подтёками краски. Досмотрев, как был дописан нижний хвостик девятки, я вернулся в реальность.

Нет, так не бывает! Зелёная тарелка не летела вовсе. В абсолютной тишине она как бы прилипла к воздуху и медленно поворачивалась вокруг своей оси. Ровно так же сорванные ветром листья приклеиваются к тёмной воде и кружат на поверхности осенних луж. Вероятно, существовала какая-то сила, не дающая железке врезаться в моё лицо; казалось, внутреннее напряжение разделяющего нас пространства препятствовало её движению.

Я успел осознать, как опасно получить удар в лицо тяжёлой болванкой. И ещё в голове прозвучал голос тренера: «Не успеваешь уклониться — защищай голову!»

Не в силах оторвать взгляда от покачиваний и медленного вращения железки, я закрыл переносицу блоком левой руки. Как только я просунул руку в зазор между собой и диском, он сорвался с места. Удар пришёлся по лучевой кости и был так силён, что через пару часов рука посинела от кисти до локтя. От перелома меня спасло только то, что подставленная рука, видимо, столкнулась с диском под каким-то оптимальным углом.

Празднуя чудо спасения, друзья наперебой восхищались моей боксёрской реакцией, но одноклассник Валерка, стоявший в момент инцидента в двух шагах, подошёл и тихо сказал: «Её нельзя было отбить, я тебе не верю!»

1985, ЯНВАРЬ

Вот так же, медленно преодолевая уплотнившийся воздух, двигалась ко мне рука водителя, пообещавшего излечение от африканской болезни. Я всё понял: яблочный человек никакой не водитель. Что ж, если судьба возложила свою грациозную руку на твоё плечо, нет никакой возможности отказаться от танца.

Следуя предопределённой драматургии, я шагнул навстречу будущему. В руке водителя был паспорт. Его движения обрели естественную скорость, к нему вернулся и обычный мужской голос. Он протянул мне документ с предостережением: «Осторожно! Внутри вложена фотография внучки».

Я замешкался, и на мои колени упало фото миловидной двадцатилетней девушки. Посмотрев документ, я увидел не только имя, но и дату рождения. Василию Ивановичу было шестьдесят семь лет — на двадцать пять больше, чем я предположил вначале. И хотя ко мне вернулось обоняние и пространство перестало замедлять движения, ощущение нереальности и запредельности происходящего только окрепло.

Василий Иванович посмотрел на часы и сказал: «У нас час. За это время я изложу основы теории и дам практические инструкции. Если ты проявишь непреклонную волю и всё выполнишь — будешь жить». Мы продолжали движение по московским улицам, в окнах мелькали дома и люди, но мне казалось, что все эти картинки просто проецируются на лобовое стекло нашего автомобиля: не мог Василий Иванович одновременно вести машину, говорить и постоянно смотреть в мою сторону. У меня создалось впечатление, что он мало интересовался тем, что происходит на дороге. Неотрывно глядел на меня, не совсем в глаза, а как бы немного выше, на лоб или макушку; если я чего-то не понимал, он замолкал и правой рукой быстро протирал лицо, как если бы на ладони были платок или полотенце, и пояснял трудное место.

Закончил мой спутник так: «Пройдёт время, тебе дадут других учителей. Моё дело — плоть».

Ровно через час машина остановилась у здания клинического института. Василий Иванович взял протянутую мной трёшку, зачем-то посмотрел купюру на просвет и с улыбкой сказал: «Не оскудеет рука дающего». Я вышел, автомобиль отъехал и растворился в потоке городской суеты.

Больше мы никогда не встречались. Василий Иванович был первым посланным мне учителем.

1985, ФЕВРАЛЬ

В бездну неизвестности я шагнул не сразу. То, что предстояло, коробило моё представление о собственном благе. С точки зрения здравого смысла речь шла достаточно экзотическом самоубийстве.

Представьте себе человека, в котором едва теплится жизнь, который, просыпаясь, первым делом пытается понять, какой из поражённых органов болит острее всего, потом прикидывает, хватит ли сегодня сил выйти из дома. И вот этому угасающему существу, стремящемуся при любой возможности немедленно уснуть, уснуть, чтобы хоть на час избавиться от тошноты, говорят: «Ты будешь дважды в день обливаться ледяной водой. Ты будешь по два часа заниматься дыхательной гимнастикой». И ещё несколько пунктов физических практик за гранью добра и зла.

Истерический голос, поселившийся в голове, вопил: «Ну как ты будешь обливаться из ведра, если у тебя нет сил поднять десять килограммов? Как будешь голодать, если твой вес ниже нормы почти на двадцать? Как ты будешь по два часа заниматься гимнастикой, если после десятиминутной нагрузки у тебя от слабости подгибаются ноги?» Я слушал и молчал. Ждал, не очень понимая чего. Но новая надежда — плод январской встречи в Москве — не исчезла. Она зацепилась за что-то внутри и незаметно разъела невидимые, но мучительные для меня оковы.

В середине февраля я услышал в себе другой голос, спокойный и требовательный; он говорил только одно слово: «Пора!»

Я и сейчас вижу это красное пластмассовое ведро. Пресс-форма, на которой штамповали его ручку, видимо, никогда не чистилась, из-за этого или по какой-то другой причине снизу на ручке остался такой острый выступ, что о него можно было перетереть бельевую верёвку. Эта мысль пришла мне в голову, когда я, налив ведро, попытался его поднять. На коже моей ладони осталась красная линия. Я смотрел на ладонь и думал: «Вот мои линии: жизни, ума и сердца. А как будет называться эта новая?»

Ушедший в глубокую оппозицию ум тут же нашёлся: «Линия смерти, идиот». Но другой голос сказал: «Об эти острые края ты разорвёшь путы плотского рабства». И снова добавил: «Пора!»

Вечером, наполнив ведро, я вынес его на балкон. Ночью проснулся. Лёжа в тёмной комнате, не открывая глаз, снова и снова повторял: «Пора!»

Потом из памяти всплыли строчки:

Что же, как не побег, замыслил я в ту ночь?

Утро настало раньше, чем мне бы хотелось. Дождавшись, пока все домашние потеряют интерес к ванной комнате, я пошёл на балкон. В тепле ведро сразу покрылось полотном инея, будто бы надело белую рубашку. Сверху намёрзла ледяная крышка. Пробив дыру в её центре, я извлёк остро пахнущий свежестью ледяной диск. Некоторое время подержал его в руке, потом пошёл и аккуратно опустил на дно ванны. Снял одежду. Влез в ванну. Туда же затащил ведро. Сначала про себя, а потом и вслух прочёл молитву. Я не боялся — знал, что уже переступил черту. Либо двустороннее воспаление лёгких и смерть, либо бой со своей плотью с неочевидным финалом. Ни то ни другое уже не пугало.

На глубоком вдохе, закрыв глаза, я поднял ведро и вылил воду на макушку.

То, что произошло, больше всего было похоже на внезапное пробуждение. Представьте, что вы живёте внутри спокойного сна, не предвещающего сюжетной интриги, вы принимаете этот сон за единственную реальность. Тягучая инертность событий, предсказуемость их последствий — большое благо этого сонного мира.

И вдруг с вас бесцеремонно стаскивают одеяло, хватают за голень и сбрасывают с кровати. Вы в полном ошеломлении. Вырывая с корнем сросшиеся ресницы, разверзаются ваши веки, пелена сна ниспадает. Оказывается, вы вовсе не Мэрилин Монро, кокетливо придерживающая подол белого платья, а бездомный беззубый старик, нашедший в помойном баке недоеденный стейк. Бродячая собака пытается вырвать вашу добычу. Правой рукой прижимая мясо к засаленному паху брюк, левой вы в том же месте удерживаете вывалившийся слуховой аппарат, его потеря равносильна погружению на низлежащий уровень ада. Особый цинизм ситуации в том, что, пробуждаясь, вы находите себя со сведёнными, как у Монро, коленями, но в совершенно другой вселенной.

Вода ещё текла по моему желтушному телу, когда я, задохнувшись от обжигающего холода, открыл глаза. Остатки воды сливались с волос. Мой подбородок был опущен. С этого ракурса я увидел грудь, часть живота и но́ги. Увидел и замер; думаю, даже перестал дышать. Моё тело было покрыто сетью светящихся линий синевато-серебристого цвета. Разные по толщине, они причудливо переплетались и образовывали узлы. По линиям с интервалами в десять — пятнадцать сантиметров двигались горящие разряды, более всего похожие на маленькие бенгальские огоньки; перемещаясь, огоньки разбрасывали вокруг себя облачка быстро угасающих искр.

Не веря глазам, я провёл ладонью по груди. Сразу увидел, что линии есть и на руках. Ещё заметил, что некоторые располагались не на поверхности, сразу под кожей, а немного заглублялись; при этом свечение приобретало зеленоватый оттенок.

Прикосновение и нажатие пальцами немного изменяло геометрию и цвет рисунка, но не стирало его деталей и не могло затормозить движение искр.

Грохот упавшего с края ванны пустого ведра на мгновение переключил моё внимание, но боковое зрение не потеряло контакта с телом. В момент падения ведра свечение начало тускнеть, а через две-три секунды совсем погасло.

Как сомнамбула, голый, я пошёл к зеркалу. Долго смотрел на себя, даже не пытаясь найти объяснение тому, что произошло.

1988, ИЮНЬ

Дорогу осилит идущий. Что скажем? Зависит от того, кто и зачем идёт по этой дороге.

Я пошёл, чтобы выжить и обрести свободу в собственном теле. Может быть, правильнее сказать: свободу от гнёта и слабости плоти.

За три года, прошедших с первого ледяного обливания, многое изменилось, неизменным осталось только желание движения. Хотя бывали дни, когда надежда истончалась. Телесная оболочка не хотела исполнять понуканий воли. Как лошадь, загнанная непосильной работой, я падал и более не находил сил встать. Сердце едва стучало в вялую диафрагму. Душа проваливалась в промежуточное состояние между жизнью и смертью.

Предвидя такие кризисы, Василий Иванович оставил мне практический совет. Он состоял в том, чтобы всегда держать под рукой большую иглу; когда плоть будет пытаться сбросить с себя контроль воли, нужно было вогнать иглу в одну из чувствительных точек. Помогало. Даже зимой, когда нужно было встать из-под тёплого одеяла, голым и босым выйти на снег и, вылив воду, загнать себя туда, откуда нет отступления. Ты уже облился, ты мокрый. Работай! Дыши. Вращай энергетические оболочки. Воспроизводи в теле и телом причудливую геометрию космоса. Пой мантры. И, наконец, умолкай, растворяясь в великой всеобъемлющей тишине.

Всё начиналось с десяти минут. Через три года я занимался обнажённым при любой погоде столько, сколько было необходимо.

Кроме вечерних и утренних гимнастик были голодание, чистки, отказ от казавшихся суетными желаний. В моих анализах уже не распознавалась ни одна из прежних болячек. Африканская гостья иногда посещала меня, но наши отношения наполнились другим содержанием.

Постепенно я начал видеть ауру, сначала растений, а потом и всего живого. Не светящийся контур предметов, а настоящую ауру, более всего похожую на северное сияние. К третьему году получил неожиданный бонус — скачкообразное изменение качества интуиции. Какой алгоритм расчёта вероятностей выбрал мозг, оставалось тайной, но я заранее знал, как, например, выпадут ещё не брошенные кости.

Душа начала разглядывать и пробовать обильные плоды, взращённые на ниве аскезы.

Впрочем, ироничный разум далеко не всегда разделял приступы эйфории — часто декламировал мне одни и те же строчки:

Эти строчки задевали меня, исподволь подтачивали мою веру в правильность происходящего. Не то чтобы я не попадал в Рим, нет! Как раз попадал, на старте даже особенно часто. Но каждый раз при ближайшем рассмотрении Рим оказывался подделкой, изменяющимся муляжом. Незатейливые декорации из папье-маше постепенно заменялись фанерой, потом — оштукатуренными брёвнами. На третьем году моих занятий по очередному Риму можно было даже с удовольствием гулять. Мостовые, мощённые базальтовыми валунами. Мозаики в двориках. На стенах домов каррарский мрамор. Фонтаны. Апельсиновые рощи. Буквально всё настоящее. В том-то и дело, что буквально. Обострившаяся интуиция ощущала ложь внешних форм, но время различения тонких нюансов ещё не настало.

Не зря заповедано: сначала душевное, потом духовное.

Что же душа? Душе было мало, она хотела всего и сразу. Она была младенцем, плебсом в империи духа. Требовала хлеба и зрелищ. Нужно отдать должное снисходительности и терпению ангелов: терпеливо по каплям они подмешивали в мой детский рацион бесценные крохи духовных знаний, со всей возможной креативностью придумывали, чем бы позабавить дитя в очередные сутки его жизни.

Хочу рассказать об одной такой истории.

1988, ИЮНЬ

Я очень хотел летать. В физическом теле. Всё, что можно было найти и прочитать о левитации, было найдено и прочитано. К ежедневным тренировкам был добавлен ещё один час, посвящённый обретению навыка полёта.

Шли месяцы. При наличии серьёзного продвижения в других областях, в левитации я потерпел полное фиаско.

Предполагаю, что моя младенческая проекция в духовном мире вопила день и ночь. Выплёвывала соску. Отказывалась есть. Так или иначе, я, видимо, достал всех, в том числе терпеливых ангелов.

Это произошло короткой июньской ночью прямо перед рассветом. Что-то разбудило меня и заставило проснуться. Я сразу заметил — комната неестественно освещена. Светился не сам воздух, он как бы подсвечивался невидимой подосновой. Цвет этого свечения был неоднороден. Перемежающиеся тёмно-розовые и светло-фиолетовые всполохи не просто сменяли друг друга, но и трансформировали линии спальни. Про себя я отметил полное отсутствие звуков и острое ощущение присутствия чего-то рядом. Тут же у себя в ногах я увидел стоящего человека, он был совершенно поразителен. Если бы не очевидная объёмность, определение «силуэт» было бы уместнее. Это была полупрозрачная оболочка, заполненная чем-то принципиально иным, чем воздух. Наполнение имело цвет тёмного зеркала. На человеке не было одежды. Бесспорно, это был мужчина, хотя не могу утверждать, что вторичные половые признаки были различимы.

Я пребывал в замешательстве, однако хорошо понимал, что передо мной не совсем человек. Вернее, совсем не человек. Но кто? Именно в момент размышления над этим вопросом черты его лица обозначились более чётко, стало ясно: у меня в ногах стою я сам. Интуитивно я уловил, что гость хочет убедиться, вместил ли я этот парадоксальный вывод.

Как только это случилось, фигура несколько приподнялась над полом и существо накрыло меня сверху, как бы совместившись со мной.

Я ощутил лёгкое распирание и едва различимую внутреннюю вибрацию. Моё тело — правильнее сказать: то, что я продолжал считать собой, — резко приподнялось и зависло в горизонтальной плоскости параллельно кровати. Потом в той же плоскости повернулось ногами к окну.

Резко сорвавшись с места, оно прошло сквозь стекло. В момент пролёта окна я ощутил стекло как некое внутреннее движение или импульс, прошедший от ступней до макушки.

Полёт начался резким набором высоты. Недоумение вызывала поза: я продолжал лежать на спине и двигался ногами вперёд. Попытка изменить положение и обустроиться комфортнее была безуспешной. Стало понятно, что способность воспринимать окружающее у меня осталась, но за движение, видимо, отвечает кто-то другой. Подняв меня метров на пятьсот, мной описали большой полукруг радиусом около пяти километров.

Скорость полёта позволяла мне спокойно рассматривать ландшафт и постройки. Единственное неудобство заключалось в том, что в попытках рассмотреть что-то внизу мне приходилось поворачивать голову и как бы свешивать её то влево, то вправо. В эти моменты мне казалось, что я лечу, лёжа на узкой доске, и любое резкое или глубокое опускание головы свалит меня в крен или штопор. При этом мои кисти судорожно искали край несуществующей доски. Пальцы же, не упираясь в твёрдое, по инерции сжимались в кулак. Мне не хочется додумывать, в какой момент я сообразил, что полётом можно управлять движением пальцев, но это наконец случилось.

Изумление, ошеломлённость, неверие в происходящее сменились сложносочинённым букетом эйфории и торжества.

Выполнив петлю Нестерова и бочку, я оказался над собственным районом. В соседнем дворе, отделённом от моего дома длинной девятиэтажкой, стояла грузовая фура, вокруг которой суетилось три человека. Они пытались приподнять тяжёлый брезентовый полог, но ткань выскальзывала и, как занавес, перекрывала вход в кузов. «Принесите верёвку!» — крикнул старший и перешёл на незнакомый язык.

Выполнив разворот с набором высоты, я решил полететь к Останкинской телебашне, но в этот момент потерял управление. Моё тело как с горки соскользнуло вниз к дому, прошило мембрану окна и зависло над разобранной постелью. Описав две дуги со снижением, как будто падающий лист, я упал на кровать с приличной высоты.

То нечто, что было во мне, отделилось и повисло надо мной лицом вниз. Была полная иллюзия того, что я смотрю на себя в зеркало. Правда, очень странное зеркало: оно не меняло лево и право. В считаные секунды воздух комнаты впитал моего двойника. Затем погасло и необычное свечение.

Я поднялся и посмотрел в окно. Близился рассвет. Высыпав в ведро для обливания весь намороженный за сутки лёд, я пошёл в соседний двор. Три кавказских парня выгружали из фуры ящики с огурцами и молодой картошкой. Угол брезентового тента был привязан к металлической перекладине прицепа обрывком верёвки.

Эйфория сменилась ощущением неотвратимого расставания с чудом. Его отблески, как огни уходящего поезда, были ещё зримы, но догнать последний вагон не было никакой возможности.

Через час, после завершения утренних упражнений, я возвращался в свой подъезд. Навстречу из кустов вышел заспанный бомж. На поводке он тащил шелудивого пса, безуспешно пытавшегося поднять ногу. Мы остановились в метре друг от друга. Бездомный с изумлением посмотрел на человека с пустым ведром и в плавках и вдруг спросил: «Ну и как?» Я пожал плечами и, в силу привычки, ответил: «Ничего». Набрякшие веки моего собеседника дрогнули, приоткрыв яркие зеленоватые глаза. С трудом приподняв голову, он посмотрел на небо, потом на мои босые ступни, переложил собачий поводок из правой руки в левую, криво улыбнулся, обнажив чёрные зубы, и, ткнув в меня тёмным заскорузлым ногтем, сказал: «В том-то и дело, что ничего! Понимаешь?»

Я пропустил момент, когда он обошёл меня. Повернувшись вслед, увидел колтуны на нестриженой голове. К спине его непромокаемой куртки был пришит большой карман из мешковины, оттуда выглядывала верхняя часть глянцевого журнала. На обложке ясно прочитывался чей-то рекламный слоган: «Совершайте открытия!»

Я понял: и встреча, и надпись предназначались мне. Но какой смысл я должен был вынести из этого призыва? Какой вывод должен сделать из двух взаимосвязанных событий — полёта и реплик бездомного человека? Что настоящий полёт — это вовсе не полёт в физическом теле? Или что для материальных тел есть другие способы передвижения по воздуху? Возможно, что «совершение открытий» и есть квинтэссенция полёта души?

Желание сбылось, но я почувствовал себя человеком, взявшим кредит. Чтобы рассчитаться по нему, мне придётся работать больше прежнего.

1994, АПРЕЛЬ

Вернёмся в промозглый весенний Питер. Мы едем из аэропорта с симпатичным чиновником мэрии. Из-за внезапного приступа моей африканской болезни мне необходимы капельница и десять минут покоя. Обычно этого достаточно. Но Владимир настаивает: у него есть фантастический специалист, он живёт по дороге, снимет мою хворь за десять минут.

Дождь вернулся. Московский проспект больше похож на один из многочисленных городских каналов. Пересиливая тошноту, шучу: «Где будем швартоваться? Есть ли в багажнике кранцы?» Солидный молчаливый водитель впервые за поездку подаёт голос: «Не дрейфь! Для нас свободный кнехт всегда найдётся».

Мы вплыли в обычный питерский двор; поребрик, будто волнорез, отразил поднятую машиной волну. Когда Владимир потянул на себя обклеенную разноцветными объявлениями дверь подъезда, у меня было полное ощущение, что в сумраке холла нас ожидают портовые таможенники.

Лифт скрипел и отвратительно пах. На месте разбитого зеркала — надпись: «Опускаю бесплатно».

Остановившись на восьмом этаже, кабина лифта некоторое время раскачивалась; наконец, преодолев инерцию движения, распахнула створки. Мой гид вышел первым. Но не нажал кнопку звонка, а одёрнул плащ и поправил волосы. Повернулся, посмотрел на меня, как бы приглашая присоединиться, и только потом позвонил.

Дверь открыл мужчина лет сорока пяти, он был похож на хиппи и православного священника одновременно. Борода и волосы были растрёпаны, на босых ногах — не очень подходившие к сезону пляжные тапочки. Аура человека была, как мне показалось, совершенно обычной, с преобладанием жёлтого и зелёного цветов. Цвета глаз я не рассмотрел из-за свешивавшихся волос. Отступив вглубь коридора, хозяин квартиры спросил у вошедшего первым Владимира: «А где же обещанная бутылка?» Рассмеявшись, протянул руку. Достаточно долго подслеповато разглядывал меня, затем представился: «Евгений Поляков».

Некоторое время мы теснились в маленькой кухне, но уяснив суть проблемы, хозяин пригласил меня в единственную комнату его квартиры. Владимир остался хозяйничать у плиты.

То место, куда мы вошли, меньше всего походило на жилую комнату, это можно было назвать фонотекой, музеем современной музыки, студией звукозаписи или чем-то в этом роде. Все стены комнаты были покрыты стеллажами с винилом, CD, магнитофонными и видеокассетами.

Единственным местом, свободным от аппаратуры и стеллажей, был небольшой диван, видимо раскладывающийся на ночь. Евгений попросил меня сесть, снять носки и, вытащив из-за кучи проводов маленькую скамеечку, уселся напротив.

Передо мной сидел человек-целитель. Наблюдая ауру, я давно выделил этот тип людей. В насыщенно-жёлтом объёме их ауры проявляются и угасают проблески зелёного цвета. У особенно одарённых или развивших в себе эту способность из пятен вырываются зелёные протуберанцы. В процессе лечения небольшие сгустки этой зелёной плазмы иногда отрываются от целителя и как бы перетекают к пациенту вдоль невидимых линий.

Я до сих пор сожалею, что тогда не присмотрелся к Евгению пристальнее. Найдя необходимую клеточку, мой разум классифицировал человека и больше не обращал внимание на избыточные по его мнению детали.

Возможно, всё было не совсем так. Манипуляции, которые выполнял Евгений с точками на стопе, были весьма болезненны, все мои силы были направлены на соблюдение приличий — не орать же в голос от каждого нового нажатия. Думаю, целитель хорошо знал об ощущениях своих подопечных. Он проявлял милосердие, давал перевести дух. В одну из таких передышек я увидел, как светится его горловая чакра. Сначала увидел и зафиксировал свечение чакры и лишь потом понял, что он постоянно говорит со мной.

В момент, когда мне удалось переключить внимание с боли на его слова, Евгений спросил: «Вы читали Библию?» Мне не понадобилось времени для размышления — Библии я не читал и даже никогда не держал в руках. Покачав головой и нажав на что-то невыносимо болезненное, Евгений сказал: «С этим разобрались!» Потом некоторое время просидел на своей скамеечке молча, глядя в пол; сделал глубокий вдох, хлопнул в ладоши и сказал: «Вы будете читать Библию, и мы с вами ещё встретимся».

Когда я с Владимиром вернулся в машину, боль прошла. Дождя уже не было. При свежем западном ветре небо очистилось, явило хотя и позднюю, но всё ещё золотую осень. Я решил отказаться от капельницы в пользу небольшой прогулки. Думалось хорошо, предстоящее выступление оформилось в систему понятных и легко иллюстрируемых тезисов. К началу совещания я забыл об утренней встрече, как забывают о плановом визите к стоматологу.

Любое мероприятие с участием большого количества начальников, тем более совещание под руководством главного босса, скорее походит на религиозный ритуал, чем на групповое усилие заинтересованных в результате специалистов: правильно и вовремя попасться на глаза первому лицу, пожать руки нужным и ловко уклониться от встреч с опальными, подать своевременную реплику или едва заметным покачиванием головы, так чтобы заметили другие, выразить согласие с докладчиком. Аппаратная наука универсальна, что в Пекине, что в Вашингтоне, что в Питере.

Итак, всё шло по накатанным рельсам. Перемешивая анекдоты о рыночной экономике с теорией биржевых операций, я в общих чертах обрисовал предлагаемые перемены. Начальники департаментов и управлений, выслушав арию московского гостя, поощрительно аплодировали и даже задали несколько вполне разумных вопросов. Мэр через референта пригласил на вечерний фуршет. В перерыве Владимир представлял меня своим коллегам. По контексту реплик было ясно, что моё выступление понравилось; видимо, я получу заказ на разработку стратегии развития топливного сегмента городского хозяйства и при желании смогу возглавить практическую реализацию проекта.

Я уже прикидывал, кого пригласить в будущую команду, когда странное ощущение необходимости немедленно покинуть город безжалостно свалилось на меня из ниоткуда, нахлынуло и пересилило все доводы рассудка. Владимир обескураженно доказывал абсурдность отказа от личной встречи с мэром, соблазнял культурной программой, даже ссылался на циклон и нелётную погоду.

Мы не договорились. Нечто внутри понуждало выехать в аэропорт как можно быстрее. Через час я уже входил в салон самолёта, даже не пытаясь найти своему поступку разумное объяснение.

2002, ДЕКАБРЬ

Иногда жизнь возвращает нас к событиям важным, но своевременно не осмысленным, непонятым нами не из лени и косности, а потерянным в ежедневной суете или не принятым к анализу из-за недостатка информации.

Через шесть лет после моего внезапного бегства от блестящих питерских перспектив я прилетел в Санкт-Петербург уже как представитель наиболее успешной нефтяной компании страны. Приехал для переговоров о покупке крупнейшей сети городских заправок. Помощники, готовившие для меня информационные материалы, особое внимание обращали на юридическую спорность предлагаемых к покупке активов и весьма сомнительную с точки зрения закона репутацию бизнесмена, с которым придётся сесть за стол переговоров. Зачитывая выдержки из биографии этого впоследствии признанного опасным преступником человека, юрист почему-то понижал голос и менялся в лице. Пришлось ответить, что таких, как я, вошедших в бизнес в конце восьмидесятых годов, более напрягает стерильная чистота бизнес-предложений, нежели умеренная грязь. Обеспечение абсолютной чистоты требует выжигания всего живого; это относится и к стерильности операционных боксов, и к бизнесу, и к политике.

Командировка не принесла практического результата. Не потому, что ценовые ожидания сторон разошлись, — это была формальная канва события. Просидев за столом друг напротив друга около пяти часов, мы уже через десять минут после начала разговора знали: то, что хотела купить дерзкая и успешная московская команда, не продаётся. В чём же был интерес пригласившего меня на встречу ночного хозяина Санкт-Петербурга? Возможно, уже тогда питерский мозговой центр присматривался к крупным игрокам нефтяного рынка и не спеша изучал их повадки.

В финале встречи мой, легендарный теперь, собеседник поправил пустой рукав пиджака и спросил: «Ты помнишь своё выступление в мэрии?» Услышав утвердительный ответ, он встал, поправил очки и, как бы нависнув над разделявшим нас столом, сказал: «Идея была правильная, но тогда несвоевременная. Она мешала нашим планам. Правильно сделал, что уехал, — тебя бы убили в тот же вечер».

1994, АПРЕЛЬ

Рейс «Пулково — Шереметьево» приземлился около девяти вечера. Весь полёт меня терзало беспокойство, преждевременный отлёт представлялся какой-то чудовищной уступкой нелепой прихоти. Особую ярость вызывало то, что я не мог идентифицировать ни силу, заставившую меня действовать, ни причину, по которой я этой силе поддался. В описываемое время мои душевные рецепторы почти всегда предвосхищали грядущие события, заранее раскладывали на простые гармоники линии причинно-следственных связей. Но сейчас рецепторы молчали.

Поздоровавшись с водителем и сев на заднее сиденье, я отключился от текучки и задумался; не сразу заметил, что машина стоит. Водитель сказал, что мы стоим уже полчаса и что он трижды спрашивал, куда ехать, но я не ответил. Возможно, это было правдой. Я напряжённо размышлял о феномене своей душевной бифуркации, силясь понять, какие мысли, поступки или бездействие забросили меня в эту непрозрачную для интуиции зону. Снова в мельчайших деталях пытался воспроизвести события минувшего дня. Бесполезно! Понимания не наступало.

Опустив стекло, я глубоко вдохнул прохладный, пахнущий нарождающийся весной воздух и… не смог выдохнуть.

Интенсивная боль охватила тело ниже диафрагмы кольцом. Это не была африканская гостья, это было что-то другое.

Я удивил водителя, заявив: «Мы не поедем домой, мы поедем в Склиф. Пожалуйста, быстрее, очень больно!»

Плохо помню дорогу и ожидание в приёмном отделении Института скорой помощи имени Склифосовского. Дежурный врач, выслушав меня, пару раз ударил ребром ладони в спину. Поинтересовавшись моими ощущениями, сказал: «Это почечная колика. Ты рожаешь камень. Но-шпа тебе вряд ли поможет, а баралгина и наркотиков у нас нет. Давай домой, прими горячую ванну, выпей побольше пива и жди, когда природа сама очистит твои почки». На мои просьбы и посулы заплатить в частном порядке скорбно ответил: «И так бы помог, а за деньги — с большим удовольствием, но лекарств нет вообще, государственная медицина погибла вместе с государством. Из дома звони в скорую — может быть, у них есть обезболивающие; говорят, они получили фуру гуманитарной помощи. Но особо не надейся. Терпи!»

Скороговоркой вслед уходящему доктору я почти кричал: «Мне нельзя горячую ванну и алкоголь!» Доктор остановился, сочувственно покачал головой и сказал: «Значит, терпеть придётся вдвойне».

Домой я приехал ближе к полуночи. Врачи вызванных скорых не могли предложить ничего, кроме укола но-шпы.

Приступы боли не прекращались. Не желая пугать близких, я попросил оставить меня в комнате одного. На коленях и локтях медленно ползал по кругу. В перерывах между спазмами лежал на полу в позе эмбриона. Боль отпускала на минуту-другую, а затем возвращалась с прежней интенсивностью.

У моряков есть поговорка о затяжном шторме: в начале шторма ты молишь Бога, чтобы не дал умереть, а через сутки ты уже с ужасом думаешь, что никогда не умрёшь. К часу ночи, продолжая круговое движение, я начал опасаться того же.

Именно в этот момент заметил — конечно, умозрительно, — что вокруг моей головы на высоте лба прочерчена широкая линия, по которой, как в бегущей телевизионной строке, движутся слова, написанные горящими буквами.

В первые минуты я не придал этому особого значения. На службе нас готовили терпеть боль, в том числе рассказывали о феномене изменённого сознания. Я подумал, что нервная система отрабатывает какую-то защитную программу, пытаясь переключить моё внимание с боли на что-то другое. Слова двигались быстро, и мне не удавалось сконцентрироваться на них из-за спазмов; когда же боль затихала, я не находил сил для чтения. Периодически в сознании всплывали слова доктора: «Значит, терпеть придётся вдвойне».

Ближе к трём ночи в голову пришла простая мысль: «А может, попытаться прочесть бегущую строку?» Думаю, что чтение послания заняло около получаса. Фраза была длинной, внимание не успевало сопровождать быстро движущиеся слова, и я не мог разобрать их полностью. Кроме того, часть уже разобранного стиралась очередным болевым шоком. Не мытьём, так катаньем я всё же прочитал надпись до конца: «Пять птиц небесных продаются за два ассария, а у вас и волосы на голове посчитаны».

Прочитав, подумал, что сошёл с ума от боли. Прошло несколько лет, пока я не понял всю глубину явленной мне мудрости и символичность моей мысли о безумии.

Около четырёх утра очередная бригада скорой помощи, обнаружив, что я мочусь кровью, умилосердилась и увезла меня в Институт Вишневского — там были врачи и морфий.

С Ольгой Михайловной Несук, дежурным врачом, принявшей меня в ту ночь, мы дружим до сих пор.

К десяти утра, когда я проснулся после укола морфия, стало понятно, что проблема исчерпана, камень вышел.

Как только плотская сторона проблемы отошла на второй план, я вернулся к размышлениям о значении произошедшего за последние сутки. Фраза о пяти небесных птицах и двух ассариях уже не крутилась вокруг моей головы, но осталась записанной на сердце. Я принял эти слова за историческую или религиозную цитату. И конечно, я вспомнил, что сутки назад человек, выглядевший как хиппи и священник одновременно, спрашивал меня о том, читал ли я Библию.

Но вдруг это не библейские строчки? Древняя притча или просто отрывок из истории Геродота, вынесенный из закоулков памяти гормонами стресса?

Библия, мне нужна Библия!

На следующий день жена принесла мне Евангелие на церковнославянском языке. Через пять минут я нашёл и прочитал: «Но и власи главы вашея вси изочтени суть».

И далее, сразу за словами, что были явлены мне ночью: «Сказываю же вам: всякого, кто исповедает Меня пред человеками, и Сын Человеческий исповедает пред Ангелами Божиими…»

Стало ясно: нужно возвращаться в Питер.

Я не предупреждал Евгения о прилёте. Сел в такси и приехал по адресу, который нашёл в своём ежедневнике. Записал ли я его день нашей первой встречи или получил от познакомившего нас Владимира — уже не помню. Помню только, как снова тяжело стартовал и долго раскачивался на нужном этаже старый лифт.

Евгений открыл не сразу. Стоя у двери, я слышал, как убавили громкость музыки, потом некоторое время возились с замком. Дверь приоткрылась. В щель просунулась нога в тапочке, нога использовалась как рычаг. В одной руке хозяин квартиры держал стакан с напитком, в другой — бутылку. Но не это поразило меня: на его ауре, в районе солнечного сплетения, сиял золотой треугольник. К моменту встречи с Поляковым я видел тысячи человеческих аур, как правило различавшихся в незначительных деталях. Ничего подобного я не видел ни до нашей встречи, ни потом.

Посмотрев сначала на свою руку с бутылкой, потом на стакан, Евгений улыбнулся и, пропуская меня внутрь, сказал: «Я знал, что ты приедешь». Не в силах оторвать взгляд от треугольника на ауре, я не поддерживал разговор, а боролся с желанием прикоснуться к мерцающему чуду.

Проследив мой взгляд, Евгений соотнёс его с бутылкой и стаканом. Продолжая улыбаться, спросил: «Тебя это смущает?» Я ответил: «Очень удивляет!» — и ни на йоту не покривил душой. Поляков принял реплику как оценку спиртного: «Да, такого виски в Питере не купишь. Друг привёз из Америки». Подняв бутылку на уровень глаз, начал вслух читать этикетку. Пока я раздевался, хозяин гремел на кухне тарелками, видимо перемещая посуду со стола в раковину, потом позвал пить чай. Мы сели за стол. Вокруг Евгения светилась обычная, характерная для целителей жёлто-зелёная аура; треугольник исчез.

Наше общение, равно можно сказать: моё обучение, началось сразу. За чаем я рассказал о рождённом камне, о надписи и огненных словах. Сказал о том, что я не понимаю смысла этого послания. О странном, не оставляющем меня предчувствии больших и болезненных перемен. Он внимательно слушал. Достал Библию, нашёл обсуждавшийся отрывок из Евангелия от Луки и прочитал вслух. Засунул в рот и пожевал кончик уса. Разом став серьёзным, объявил, что мы должны перейти в комнату, посадил меня на диван и попросил снять носки. Я поинтересовался: предстоит очередной сеанс акупунктуры?

Евгений не ответил. Ушёл в ванную комнату, вернулся с уже знакомой мне скамеечкой и мокрым полотенцем, по очереди вытер мои босые ноги. Я попытался сказать, что мог бы ополоснуть их под душем. Он ответил странной репликой: «Когда я не понимаю духовного смысла закона, стараюсь соблюдать заповедь по букве».

Некоторое время мы сидели молча. Я не понял смысла ритуала и значения реплики, он не спешил с пояснениями.

Потом, видимо переключившись с одной мысли на другую, спросил, назвав меня по имени-отчеству: «Вы понимаете, что это на всю жизнь?» Помолчав некоторое время, попросил надеть носки. Сходил на кухню, вернулся с бутылкой и стаканом, то и другое поставил на полку с магнитофонными кассетами. Сделал несколько шагов, одновременно разминая кисти и похрустывая пальцами. Заговорил, как мог бы начать университетский профессор: «Будем считать, что в истоке любой религии лежит явление пророка или учителя…»

1978, СЕНТЯБРЬ

На вводную лекцию по физике питерского Политеха собрались первокурсники, принятые на специальность «ядерная физика».

Амфитеатр старой аудитории сохранил дубовые столы и скамьи XIX века. В центре — громадный, как портал здания, блок движущихся досок. Оживлённый шум. Около пятидесяти человек рассаживаются поближе к кафедре. Начало через десять минут.

Десятки мальчишек — все умницы. Все уже знают о жестокой статистике научного успеха, но даже и не думают примеривать на себя куцые костюмы рядовых научных сотрудников. Игнорируют высокую вероятность пожизненного срока в выстывших лабораториях и общежитиях северных полигонов. Хотя мальчишки знают, что на вершины поднимутся единицы, каждый уверен: печальная статистика — это про других.

В передней стене аудитории беззвучно открылась дубовая дверь, вошёл лысеющий рыхлый мужчина. Посмотрел на громадные чистые доски, достал из фанерного ящика несколько кусков мела, разложил их в разных местах у основания досок. Отойдя на несколько метров, осмотрелся и, вернувшись, передвинул правый мелок на тридцать сантиметров правее. Сказал: «За два часа я попытаюсь рассказать вам, где сегодня проходит передний край современной физики». Сместившись к левой доске, начал писать. Только уравнения, только математические символы — всё то, что нам предстоит понять в ближайшие пять лет. Если бы профессор начал говорить по-китайски или писать арабской вязью, мы бы поняли ровно столько же, то есть — ничего.

Барионная асимметрия Вселенной. Нейтринные осцилляции. Статистики Ферми — Дирака и Бозе — Эйнштейна. Теорема Нётер. Только названия и уравнения. Иногда, как величайшая уступка притихшим прозелитам, несколько слов: «Чистое состояние системы описывается ненулевыми векторами фи комплексного сепарабельного гильбертова пространства аш…»

Через два часа все доски были исписаны, заранее приготовленные мелки полностью стёрты. Профессор остановился, прошёлся вдоль своего конспекта, извинился и поправил в одном месте итоговую формулу. Потом взял стоявший у стены стул, поставил его в центре амфитеатра, опёрся руками на спинку и спросил: «Вопросы?»

Никто не задал ни одного вопроса. Выпускники физико-математических школ и медалисты, мы были подавлены собственным неведением. В неестественной тишине человек, за два часа превратившийся из неприметного дядьки в демиурга, сказал: «Вы выбрали науку. С этого дня она ваш единственный, совершенный и грозный бог. Посмотрите ещё раз на эти доски, запомните свою растерянность. Когда вы выучите и, возможно, поймёте всё, что на них написано, — не надмевайтесь: неизвестного и непонятого всё равно останется неизмеримо больше».

1994, АПРЕЛЬ

После разговора с Поляковым я возвращаюсь в Москву. Устроившись у иллюминатора, не отрываясь гляжу на облака и луну. Неожиданно вспоминаю давнюю вводную лекцию по физике. Вернулось ощущение ничтожности собственных знаний.

Что такое одинокий разум перед беспредельностью сущего? Ведает ли оно, беспредельное, обо мне, о моих желаниях и делах? Или чувствует примерно то же, что ощущает человек, когда растирает песчинку между подушечками большого и указательного пальцев? Можем ли мы через нашу малую веру обрести всю полноту истины?

В Евангелии написано, что Царствие Божие берётся силой. Но древнегреческое «динамис» переводится не только как «сила», но и как «суть». Значит ли это, что постижением смысла преодолевается бездна между человеком и Богом? Если так, то привычка учиться новому, глубоко укоренённая во мне с детства, видимо, пригодится при постижении духовных истин.

Самолёт подрагивает. Я смотрю в иллюминатор на темнеющее небо с голубоватой ранней луной. Вслушиваюсь в себя. Душа поверила, она безмятежна. Ведь ей заповедано: «Не бойтесь: вы дороже многих малых птиц… наипаче ищите Царствия Божия» (Лк 12:7, 31) И, значит, теперь моё главное дело — искать Царствия Божия. Но где и как?

Да что же это такое? Летим уже час, а луна будто привязана к крылу — совсем не сдвинулась с места. Может, это и не луна вовсе, а какой-то метафизический знак? Впрочем, вряд ли тогда я подумал бы о чём-то подобном — я ещё не сформулировал для себя модель мироздания, в которой существуют декорации, воспитатели, учителя, знаки и законы.

О духовном законе и о том, что происходит, когда его нарушаешь, я узнал довольно скоро. Но перед этим произошло два любопытных события.

1995, МАРТ

Это случилось в самом начале месяца. Весна ещё толком не проснулась. Моргала заспанными глазёнками, сладко потягивалась, не спешила сбросить белое одеяло: зябко!

Кому зябко, а кому и холодно. Живём в подмосковной деревеньке, за водой для обливания хожу к колодцу. Форма одежды: трусы на босу ногу.

Утро; пасмурно, но дождя нет. Сруб колодца покрыт росой. Прямо на ручке ворота сидит старая ворона. Ручка ворота отполированная, скользкая; с чего бы вороне не сидеть на срубе или на дырявой крыше? Между нами не более трёх метров. Аура у птицы цвета электрик, и тоненькие, похожие на бороду, светящиеся ниточки под клювом. Замираю: нас посетил вороний Иезекииль? Продолжаю наблюдать. Под ногами тает подмёрзшая за ночь грязь. Ворона смотрит и не улетает. Делаю шаг, второй. Подхожу вплотную. Ворона с явной неохотой перемещается с ворота на колодезный барабан. Понятно: предстоит аттракцион. Вращаю ворот, птица бежит по барабану, подпрыгивая и помогая себе крыльями. Вроде бы безобидная забава, но интуиция беспокойна: старая, тяжёлая птица прилетела не за этим. Чего ей надо? Пока нёс воду, ворона перелетела и села на берёзу в углу двора.

Я стараюсь не замечать холода, но сегодня это требует дополнительных усилий: снег растаял, и земля, как щенок, лижет мои ноги промёрзшим языком. Низкая сплошная облачность закрывает солнце, но я всё равно чувствую его положение. Ворона выбрала нижнюю ветку и замерла.

Начинаю с молитвы. Ведро с водой между чуть раздвинутых ног. Глубоко вдыхаю. Сгоняю выдох через подошвы ступней в землю. Обливаюсь. Окружающее начинает потихоньку терять очертания. Тело продолжает дышать и перемещаться в сложном комплексе движений. Время замедляет темп. Медленный вдох. Я исчезаю на последней фазе выдоха…

Открываю глаза. Никогда не знаешь, сколько прошло времени. В пространстве медленно прорисовываются контуры причудливых предметов. Начинаю понимать: это образ моего двора, но в иной мерности. Нужно втиснуться в собственное тело. Оно похоже на родной, но выстывший на морозе дом; придётся греть. Потом можно посмотреть наружу через окно. Веки открываются, но изображение обретает чёткость с отсрочкой.

Сегодня картинка сразу цветная, так бывает не всегда. И — сюрприз! Пошёл достаточно сильный дождь. Доделываю работу. Додышал. Поблагодарил. Наконец, осмотрелся. Дом, деревья, ведро; где ворона? Поворачиваюсь и осекаюсь: стоп! Что не так? Не могу понять. Двор — мой. Солнца не видно, но, судя по освещённости, всё ещё утро. Совсем не чувствую холода? Но я никогда его не чувствую в конце занятий. Начинаю улавливать причину тревоги: не стыкуются зрительная картинка и тактильные ощущения. Идёт сильный дождь, а я не ощущаю ударов капель. Вот оно что! Протягиваю руку с открытой ладонью. Капли пробивают её насквозь. В полном изумлении осматриваюсь. Закрываю и открываю глаза. Смотрю на стену дома, вдаль. Ничего не меняется. Идёт дождь.

Нет, это не капли. Что-то очень похожее, но не дождь. Всматриваюсь, меняю фокус. Да, различия есть: капли не летят по непрерывной траектории сверху до земли, а как бы появляются из ниоткуда, пролетают несколько десятков сантиметров и исчезают. Картинка динамичная. Капель много. Поэтому при рассеянном взгляде иллюзия дождя абсолютная. И ещё: капли немного, совсем немного, но светятся и по мере движения увеличиваются в объёме. Землю поливает невероятный серебряный дождь! Что это?

Зрелище завораживающее. Стою голый на мартовской промёрзшей земле, но не ощущаю ни холода, ни хода времени. Начинаю улавливать, что поток неравномерен. Закон, по которому живёт этот лучащийся ливень, безусловно существует, его гармонию ощущаешь с первых секунд сопричастности. Но понять, в чём его суть, сразу невозможно. Так происходит при встрече с великой музыкой, архитектурой, гениальной драматургией. Выпадаешь из мира, растворяешься. Не думаешь: как это сделано? Хочешь только одного — подольше оставаться внутри чуда.

Я понял, что светящийся дождь находится где-то у самой границы моего восприятия, поэтому когда настройки зрения переключались на более грубые, капли исчезали.

В этом не было ничего тревожного. Когда человек только начинает учиться смотреть на ауру, его восприятие так же неустойчиво. Каждое моргание приводит к потере концентрации, и ты вынужден снова и снова настраиваться, чтобы вернуться к полной картинке, совмещающей тело и излучение. Лучше тренироваться на растениях, особенно на цветущих. Животные и люди ярче, но наблюдение за ними сложнее, не говоря о том, что это дело небезобидное и требует опредёленной осторожности. На некоторых аурах я бы вывешивал табличку: «Не влезай, убьёт!» Впрочем, если ты учишься опытным путём, то идентифицируешь ошибки постфактум, одновременно зализывая и перевязывая раны.

Вернёмся в март 1995-го. Ровно так, как когда-то я учился совмещать воедино внешнюю форму объекта и его ауру, и при наблюдении серебряного дождя пришлось нарабатывать навык, не разбивая окружающее на части.

Несколько дней я просто смотрел. Даже на рабочих совещаниях раз от раза поглядывал в окно; дождь не переставал. Впрочем, перемены были. Более всего бросались в глаза изменения интенсивности потока и разные размеры капель. В то утро, когда я впервые увидел явление, оно походило на ливень с большими яркими каплями. Потом случались дни, когда дождик был редким, с едва различимыми траекториями капель.

Для наблюдения за действием серебряного дождя на живые существа более всего подходил ливень. Эффект я уловил ещё в первый день, когда с удивлением обнаружил, что взаимодействуя с аурой вороны, капли как бы увеличивают её светимость. Не во всём объёме ауры одинаково, наиболее откликалась светящаяся бородка под клювом.

Ни сразу, ни потом я не смог различить никакого взаимодействия дождя с растениями. Предполагаю, что оно существует, но осталось за пределом моей чувствительности.

Что касается людей, всё было значительно сложнее. Я обнаружил, что люди, вне зависимости от пола, возраста и рода занятий, количественно делятся на две группы в пропорции три четверти и одна четверть. Ауры первой группы при взаимодействии со светящимся дождём никак не изменялись, эта группа ничем не отличалась от растений; возможно, я просто не смог рассмотреть тонких нюансов. Что касается оставшейся четверти, то светимость их аур увеличивалась в период ливней и падала при уменьшении интенсивности потока. Более того, у некоторых людей при наиболее обильных дождях на ауре можно было различить узоры или знаки; таких людей было совсем немного. Каждая встреча с таким человеком вызывала во мне чрезвычайный отклик. Не знаю, что испытывал такой человек, когда я смотрел на знаки его ауры, но мои ощущения более всего походили на то, что чувствуешь, находясь вблизи большого звучащего колокола. Всё зависело от знака и его яркости.

До того, как в моей жизни появился серебряный дождь, знаки на ауре человека я видел только три раза. Вторым был золотой треугольник на груди у Евгения Полякова. О паре других, хронологически более раннем и более позднем, я расскажу вам прямо сейчас.

1994, МАРТ

Это была неожиданная просьба от руководителя крупной государственной компании. Он попросил меня слетать в США и в неформальной обстановке обсудить с его американским коллегой господином Темпельсманом несколько вопросов, имеющих отношение к взаимодействию на мировом рынке.

Не могу точно сказать, какие резоны принимались в расчёт при выборе моей кандидатуры. Мне же поездка представлялась необременительной и интересной. Алмазная индустрия всегда была покрыта флёром значительности и таинственности. Без особых колебаний я согласился.

Маленькие приятные бонусы последовали немедленно: через час позвонили из американского посольства в Москве, и уже к вечеру в моём паспорте появилась многолетняя въездная виза.

В Нью-Йорке я жил в президентском номере отеля Astoria. К номеру прилагались лимузин и персональный помощник со знанием пяти языков. До встречи оставалось два дня, я провёл их в музее Метрополитен и в прогулках среди небоскрёбов. Предстоящая встреча не вызывала беспокойства; по крайней мере, перечень инструкций, полученных мной, подразумевал значительную вариативность сюжетов. Уровень внимания и комфорта, которые выказала принимающая сторона, свидетельствовал о больших надеждах на взаимное понимание. Вечером накануне встречи я начал готовиться к предстоящему событию.

Точно не знаю, как у фигуристов называется дисциплина, где они должны рисовать на льду геометрические фигуры, но весь вечер я, как фигурист, рисовал в воображении узоры грядущей встречи. Я прорабатывал варианты со всей возможной тщательностью, но интуиция подсказывала, что это бесполезная трата времени.

Местом встречи был выбран не корпоративный офис, а личные апартаменты владельца бизнеса. Пожилой, но подвижный и энергичный хозяин отпустил сопровождающего меня референта и пригласил даму лет пятидесяти. Она говорила на русском языке начала XX века, её язык был полон французских заимствований — к примеру, предлагая напитки, она называла апельсиновый сок оранжадом. Мы расположились в большой комнате с прямоугольным столом. Комнату можно было принять и за небольшую переговорную, и за аскетично обставленную столовую. О деле говорили примерно два часа. Дама переводила и одновременно стенографировала важные моменты дискуссии.

Мой собеседник, безусловно, был неординарным человеком. Глаза, манера говорить и двигаться создавали вокруг него несколько оболочек: оболочку дистанции, пространство его взгляда, пространство движений. Уже с первых минут было понятно, что эрудиция этого человека простирается от академических дисциплин до практического опыта самого экзотического характера. Вместе с тем в нём не чувствовалось высокомерия.

Он с улыбкой встретил моё сообщение о том, что я дилетант в его бизнесе, просто говорящая почтовая открытка. С интересом выслушал приведённое мной подобие из романа «Гиперболоид инженера Гарина», где сообщение особой важности было написано на спине мальчишки, пешком пробиравшегося от Тихого океана до революционного Петрограда через охваченную гражданской войной страну. Мой собеседник задал несколько вопросов о сюжете и героях романа, попросил свою помощницу достать книгу в переводе.

В ходе дальнейшего разговора он акцентировал моё внимание на сути предложений его компании и доброжелательно разъяснил непонятные мне нюансы.

Довольно быстро я понял причину, по которой мой старший московский коллега остановил свой выбор на мне: искреннее любопытство ко всему новому и отсутствие пиетета перед лидером незнакомой индустрии позволили мне спросить и, что более важно, получить ответы на такие вопросы, которые были бы неуместны со стороны профессионала.

Наш разговор подходил к концу, и в это время произошло то, ради чего я рассказываю эту историю.

Нужно сказать, что в ходе нашего общения я не улавливал никаких посторонних звуков. Казалось, что в помещении больше никого не было. Вдруг, видимо неожиданно для всех, дверь в нашу комнату приоткрылась. Обернувшись, я увидел женщину субтильного сложения в платье бежевого цвета. Она что-то очень тихо сказала. Я не уловил точную фразу, но контекст был понятен: женщина была удивлена, обнаружив нас в этой комнате. По тому, как вскочила и замерла секретарь, по жестам и интонациям хозяина было очевидно, что удивление обоюдно и позитивно. Я был представлен; женщина, не двинувшись с места, кивнула с едва заметной улыбкой.

Именно в этот момент у меня само собой включилось тонкое восприятие, я увидел ауру женщины. В районе груди и живота вращалось полупрозрачное синее колесо. Когда я писал про звук колокола при созерцании некоторых аур, это не было фигурой речи. То, что я ощутил, более всего походило на взрыв в закрытом пространстве. Контакт захватил меня необычностью картины. Я увидел, как колесо, вращаясь, вытягивает из женщины тонкую, еле видимую нить, нить её жизни. Интуитивно я понял, что светящийся обод колеса — сублимация её жизни. И что как только источник нити, находящийся внутри женского тела, иссякнет, колесо оторвётся от ауры. Мне стало тяжело дышать. В это время господин Темпельсман подошёл к гостье, поцеловал её в щёку, взял под руку и увёл из комнаты.

Внутренние вибрации, вызванные наблюдением светящегося колеса, не прекращались. Сердечный ритм ускорился и не унимался. Захотелось немедленно открыть окно. В это время мой собеседник вернулся. Посмотрев на меня удивлённо, спросил: «Что с вами? Что-то с сердцем?» Не контролируя себя, я сказал по-английски, ни к кому не обращаясь: «Женщина умирает. Она умрёт очень скоро».

Воздух в комнате превратился в цемент; казалось, что все лишены возможности двигаться. После немыслимо долгой паузы мой собеседник, как бы вернувшись из другого мира, спросил: «Как тебя зовут? Прости, я забыл твоё имя». Я ответил. Повернувшись к своей помощнице, он попросил принести горячего чая. Когда дама вышла, хозяин дома сказал: «Это моя любимая женщина, и она действительно умирает. Откуда ты узнал это?» Я ответил, что мой английский не позволяет говорить на такие сложные темы. Господин Темпельсман заметил, что его помощница — почти член семьи, и я могу говорить всё, что считаю необходимым, однако он настаивает на объяснении. От искренности моего ответа будет зависеть сама возможность дальнейшего общения. Секретарь принесла чай; она была высокопрофессиональна, опытна, сдержана, но даже через эту оболочку самоконтроля проступали признаки смятения.

Ситуация была неординарной. Я рассказал хозяину о себе. О том, когда и при каких обстоятельствах начал видеть мир несколько иначе. О том, что́ увидел и почувствовал, когда в комнату вошла его избранница. Сказал, что никогда не видел подобного колеса, что мои слова о скорой смерти вырвались помимо моей воли. Выслушав меня, он встал и подошёл к окну, долго смотрел на город. Потом сел напротив; назвав меня по имени, сказал: «Можешь называть меня Морисом. И будь спокоен за свою миссию, моя компания подготовит интересное предложение. Но я сам как человек хочу познакомиться с тобой ближе. Надеюсь, ты найдёшь время для нового разговора. Осенью я собираю небольшую компанию, поедем на природу». Помолчав ещё немного, Морис спросил: «Ты узнал женщину, о которой мы говорим сейчас?» Я ответил: «Нет». Покачав головой, он переглянулся с секретарём и, обращаясь к ней, сказал: «В это трудно поверить, но я ему верю». Потом повернулся ко мне: «Это бывшая первая леди США — Жаклин Кеннеди».

Джеки, так называли её американцы, умерла от рака через два месяца. Каждый раз, случайно увидев упоминание о ней в интернете или книгах, я вспоминаю колесо, медленно наматывающее на светящийся обод тончайшую паутину живого света.

БЕЗ ДАТЫ

Хочу заметить, что экстремальный метафизический опыт часто бывает приурочен к ординарным житейским ситуациям. Ты просто идёшь по торговому центру или ожидаешь приёма у стоматолога, гуляешь по парку — да мало ли незначительных событий происходит с каждым из нас ежедневно, — ничего не предвещает открытий или чрезвычайных происшествий, и вдруг…

1995, ЯНВАРЬ

Кому молиться в московских пробках? Центр Москвы, двадцать минут еду от Манежа до Госдумы. Прикидываю, сколько проехал, — пятьсот метров. Значит, скорость — полтора километра в час; просто невыносимо! У «Националя» выскакиваю из машины — до места встречи на Варварке пятнадцать минут пешком. Ступеньки подземного перехода покрыты ледяной глазурью; цепляясь за перила, соскальзываю вниз. Здесь один из самых длинных подземных переходов в городе. Наверх можно подняться около Красной площади. Сотни людей. Небольшие магазинчики. Музыканты. Нищие. Настоящие и фальшивые волонтёры собирают деньги и рекламируют свои проекты. Сюда же метрополитен выдавливает влажный и тёплый воздух.

Встраиваюсь в людской поток и не смотрю по сторонам. Основное внимание — под ноги. Снег, занесённый внутрь тысячами туфель и ботинок, превращается в многочисленные ручьи. В местах с забитой ливнёвкой лужи глубиной по щиколотку. Наверху минус десять. Ноги нужно сохранить сухими, старательно обхожу воду и жидкую грязь. И вдруг за что-то сзади зацепилось пальто. Не то чтобы по-настоящему, двигаться можно, но сопротивление ощутимо и неприятно. С досадой оглядываюсь на идущего за мной человека: возможно, это он схватил меня за складку пальто? Но нет. Сзади идёт пожилая пара, оживлённо обсуждают подарок для внучки, никакой физической преграды движению нет. Однако я не могу игнорировать подобие поводка, заставляющего меня отклоняться вправо, ближе к стене подземного перехода.

Выныриваю из мыслей, забываю о лужах. Нужно переключиться на «здесь и сейчас». В двух шагах передо мной группа молодых людей раздаёт брошюры. Две девчонки на подтанцовке, основную работу выполняет мужчина. На вид слегка за тридцать. Внимательный, слишком внимательный для подобной работы, взгляд. Аура подвижная, лимонного цвета, без рисунков и знаков. Гипертрофированно развита горловая чакра. Выбрал меня и бросился наперерез: «Пожалуйста, если не затруднит, я отниму у вас не больше минуты». Вишуддха у его кадыка раскрывает голубоватые лепестки. Нет, мой сладкоголосый, ты здесь не главный. Кто подцепил и подвёл меня к тебе? Беру брошюру — логотип сообщества, о котором после трагедии в токийском метро узнает весь мир. Выбираю в потоке людей крупную женщину с двумя сумками — видимо, приехала в столицу из глубинки, — делаю шаг назад и «случайно» наступаю ей на ногу. Как мне нравится насыщенно красный! Одномоментно с криком: «Придурок!» ныряю во всполохи её ярости. Липучка оборвана. Не переставая извиняться, прячусь в гневе провинциальной гостьи. Так проходим несколько метров. Разорвать связь глаза в глаза, если она подпитана энергией нижней чакры, почти невозможно — пусть попробуют.

Поднимаюсь вверх, к Историческому музею. Быстрым шагом через Красную площадь. Кремль, как всегда, накрыт полусферой со свинцовым отливом. Несколько минут ищу добравшуюся до места запланированной встречи машину. Водитель, привыкший к экстравагантным поступкам шефа, всё же удивлён: меняю своё пальто на его куртку и забираю вязаную шапочку, к отелю «Националь» возвращаюсь по поверхности.

За полчаса, прошедшие с момента моего первого спуска под землю, лёд на ступеньках перехода обкололи. Под ногами хрустят крупные кристаллы соли. Не спеша двигаюсь вдоль подземных витрин. Останавливаюсь, слушаю саксофониста. С этого места хорошо видна компания адептов истины. Девочки суетятся, суют листовки каждому, кто соглашается взять. Молодой человек не обращает внимания на толпу. Пока саксофонист играл Summer time, мой новый знакомый не сделал ни одной попытки заговорить с москвичами. Куда он смотрит? Кто там, на конце линии его взгляда? Саксофонист выводит Strangers in the night. Делаю несколько маленьких шагов. Всё, я его вижу! Человек стоит у противоположной стены перехода, примерно в семи метрах от своих коллег, рассеянно смотрит на людей, которые через несколько секунд будут проходить около основной группы. Мужчина необычен во всех отношениях. Ярко выраженный азиат, возможно японец. Поджарый. Довольно длинные волосы расчёсаны на пробор. Аура плотная с преобладанием розовато-фиолетового. Сразу отмечаю: плотность ауры не соответствует размеру. Энергия как бы втянута внутрь, хотя внешне человек расслаблен. Музыкант замолчал, начал собирать мелочь из раскрытого футляра. Плохо: если он уйдёт, я лишусь наблюдательного пункта.

Именно в этот момент в толпе, движущейся со стороны Тверской, появляется несколько хорошо одетых мужчин — возможно, это депутаты, уставшие от парламентской работы и направляющиеся в какой-то из многочисленных ресторанов в центре города.

Я хорошо видел, как азиат подал знак рукой и глазами показал партнёру на приближающуюся цель. Далее произошло ожидаемое, но ни разу не пережитое мной вживую. Это была тонкая светящаяся верёвочка. Её появление из сердечной чакры японца сопровождалось жёлтой вспышкой. Верёвочка не была светом в обычном понимании этого явления: тонкий продолговатый светящийся сгусток, напоминавший язык хамелеона, долю мгновения просматривался на ауре азиата, потом, растянувшись, прикоснулся к сердечной чакре одного из состоятельных мужчин. Было ощущение, что между охотником и добычей натянулась невидимая леска. Депутат замедлил движение и остановился прямо у импровизированного рекламного стенда. Уже знакомый мне молодой человек с внимательными глазами подошёл и заговорил с потенциальной жертвой.

Не знаю, как бы я поступил в подобной ситуации сейчас, но тогда не размышлял и действовал по наитию. Я осмотрелся. Музыкант окончательно покинул импровизированную сцену, любители джаза разошлись. Маленькая площадка, вмещавшая пару десятков человек, опустела. Я остался один, в прямой видимости участников спектакля. Команда продолжала работать. Пойманный в силки мужчина раскрыл портфель и достал оттуда свою визитную карточку. Девицы шустро совали в портфель и во внутренние карманы его расстёгнутого пальто яркие брошюры.

Момент был подходящим. Приблизившись вплотную к жертве, я громко, чтобы слышали окружающие люди, сказал: «Мужик, у тебя вытащили бумажник» — и хлопнул его по спине.

Резкое выведение человека из гипнотического транса — процедура небезопасная для всех участников. Как только до затуманенного сознания депутата дошёл смысл реплики, он развернулся и схватил за грудки мирно побиравшегося ханыгу. Хор любопытствующих тут же вступился: «Дурак, не того хватаешь! Это две девки лезли к тебе в карманы». Но девиц уже не было видно. На полу у стены остались сумка с листовками и маленький фанерный баннер.

Депутат метнулся в погоню. Из его раскрытого портфеля сыпались листовки вперемешку с проектами новых законов.

Напрасно я отвлёкся и посмотрел вслед взбешённому парламентарию — момент нападения на себя я прозевал. Упустил из поля зрения оставшегося за спиной японца. Меня как бы парализовало на последней фазе вдоха. Впрочем, это и стало единственным шансом к спасению. Я знал о практике, позволяющей свернуть своё энергетическое тело в точку, но попытки освоить этот навык, базирующийся на управлении энергией выдоха, мне не удавались. Не очень понимаю, как получилось в этом случае. Кто помог мне сделать тот немыслимо долгий и болезненный выдох? Как я собрался в точку и переместился за спину противника? Не знаю. Никогда не отнесу эту победу на свой счёт.

Открыв глаза, я увидел, что мой нос почти упёрся в затылок японца. Я резко дунул в район его макушки; логическая абсурдность этого совершенно нелепого действия поразила меня. Я не представлял, что буду делать дальше. Японец мгновенно обернулся, на лице моего противника я увидел такое же ошеломление. Мы несколько секунд в исступлении смотрели друг на друга, потом японец сделал шаг назад и поклонился так, как это делают бойцы японских единоборств. Завершив поклон, он развернулся и ушёл.

Это была неожиданная, но счастливая развязка. Противник был сильнее и продвинутее меня. Как стало возможным моё мгновенное перемещение? Зачем был сделан этот нелепый выдох в макушку? Что-то я уже понимаю, но всеобъемлющего ответа на эти вопросы у меня нет и по сей день. В 2018 году, просматривая в интернете материалы, связанные с токийским терактом, я увидел среди обвиняемых своего давнего знакомого. Судя по фото, он мало изменился.

2005, ФЕВРАЛЬ

Зима умирала тяжело и некрасиво. Через два дня на третий выпадал мокрый снег; едва подсохшие дороги снова превращались в подобие канализационных канав, по которым плыли обрывки бумажной упаковки, пластиковые бутылки, прелая прошлогодняя листва и хлопья грязной пены. Солнце не появлялось почти месяц. Люди, уставшие от сумрака и уличной грязи, по привычке надевали тёмные вещи и не чистили обувь. Город тонул в апатии и отвращении к самому себе.

Именно в такой февральский день я собрался выполнить обещание, данное моему партнёру по бизнесу. Речь шла о её сыне, мальчик-подросток переживал трудный период. Отсутствие контакта с отцом, переезд в другой город, новая школа — достаточно традиционный набор тревожных предпосылок, порождающих семейные кризисы и трагедии. Мне бы и в голову не пришло вмешиваться в интимную семейную ситуацию, если бы не наши многолетние дружеские отношения. Однако главной причиной стали рассказы мамы о странных изменениях, произошедших с сыном буквально за считаные месяцы после перевода в новую школу. В то, что описывала мать, не хотелось верить. Она говорила, что порой не узнаёт сына — не в поступках и разговорах, а буквально в лицо. Ей казалось, что в мальчика вселилась некая сущность, ежедневно прорастающая в нём и изменяющая его во всё ускоряющемся темпе. Кроме прочего, она стала плохо спать и по ночам чувствует острый немотивированный страх.

Должен сказать, что к моменту описываемых событий мои интенсивные эксперименты с собственным телом и изменёнными состояниями сознания были позади. Доминантами остались наука, искусство и изучение сакральных текстов. Последнее представлялось мне наиболее важным. Нет, я не забросил медитации и другие освоенные мной техники, всё это оставалось в ежедневном расписании, просто акценты моих поисков сместились от тестирования экстремальных состояний души и плоти в область снискания смысла и духа. Но ко мне обратился близкий человек, с которым за годы совместной работы мы пережили немало испытаний. Передо мной была мать, с ужасом наблюдавшая за страшными изменениями в своём сыне. Я согласился. Было решено, что я приеду один и пообщаюсь с мальчиком пару часов с глазу на глаз, мама же приедет позже, ко времени ужина.

Я завершил рабочий день к трём пополудни. Отпустил водителя. Сам сел за руль. Включил любимую музыку. Настроение было прекрасным.

Серое низкое небо казалось мягким, водители других автомобилей — невероятно приятными и корректными. Жизнь нежно обволакивала и искрилась. Я улыбался и подпевал Элтону Джону.

Блаженны не ведающие будущего! Если бы знать, что случится через двадцать минут, где были бы мои безмятежность и радость?

Представьте себе: после работы вы возвращаетесь домой, от станции метро до дома — полквартала. Подмораживает, но вы в предвкушении приятного вечера, дневные заботы остались позади. Чайник закипит быстро, в холодильнике вкусная еда. Даже чуть-чуть поджимающая естественная нужда не в тягость, потому что не нужно бежать в заплёванный общественный туалет, вас ожидает домашний — чистый и уютный. Вот уже распахнута дверь подъезда, холод и сырость остались во внешней тьме, лифт возносит ваше тело вверх. С привычным потрескиванием дверца лифта отъезжает в сторону, и… вы оказываетесь на поверхности Марса. Минус сто по Цельсию, лифт исчез. В лёгких остался воздух, но если выдохнуть, то это будет последний выдох.

Без четверти четыре, выйдя из лифта на лестничную площадку моих друзей, я не знал, что меня ожидает нечто подобное. Блаженны не ведающие будущего!

Я позвонил и почувствовал опасность ещё до того, как открылась дверь. Меня поразил звук шагов. Нет, не сам звук! Странные вибрации, передававшиеся через пол и застревавшие у меня под сердцем.

Пять шагов по коридору ещё невидимого мне человека. Казалось бы, мелочь, но уже при звуке третьего шага мой полупустой желудок попытался избавиться от содержимого. Резкий спазм не только выплеснул в рот волну горечи, но и запустил все рефлексы самосохранения и защиты. Красная лампочка мигала. Внутренний зуммер верещал: «Тревога!»

В момент, когда дверь открылась, я был готов. Раскрутил вокруг себя эллипсоид ослепительно белого цвета, вся доступная мне энергия была мобилизована и закачана в эту защиту. Такие фокусы даются большим трудом. С технической точки зрения речь идёт о согласованном резонансном взаимодействии древнего и нового отделов мозга.

Открываемая дверь зацепилась за что-то невидимое. Характерно зашелестел попавший под нижнюю кромку пластиковый пакет. Первым, что попало в поле моего зрения, были кисть руки и часть спины. Мальчик пытался вытащить из щели под дверью невидимый мне предмет, одновременно он говорил: «Подождите, я сейчас». Я молчал. Не отвечал, потому что не верил ни одному его слову. Я точно знал, что пакет подсунут под дверь специально. Что тот, кто опустил голову мальчика и пока прикрыт от меня дверью, готовится к нападению. В чём состоял его замысел, я не знал. Неведение — мать страха. Полное неведение — мать ужаса. Переступив границу нормы, не нужно пытаться представить или просчитать, эта стратегия обречена на провал. Единственное, на что ты реально можешь опереться, — навык импровизации.

Я уже чувствовал, как шевелятся мелкие волоски на руках и спине. Видел, как меняет цвет окружающий воздух, но не двигался и не думал. Моё действие или бездействие будет следствием первого хода того, что́ контролирует сейчас бедного подростка. Сегодня белыми играет оно.

Мальчик распрямился, будто согнутая и внезапно отпущенная ветка. Дверь, подобно театральному занавесу, раскрылась. В просторном коридоре, заполненном красным свечением, стоял мальчик в маске. Если бы я оказался на берегу Стикса перед лицом Харона или без скафандра на Марсе, думаю, что ощущения были бы примерно одинаковыми. Воздействие осуществляло не столько видимое, сколько присутствующее и невидимое. Если вы хоть раз входили в воду Мёртвого моря, никогда не забудете изумления мозга, видящего воду, но чувствующего масло. Ровно так же мой включившийся разум вопил, что маска, и мальчик, и шкафы, и вешалка для одежды — всего лишь видимость, скрывающая суть. Что пока я не определю, с чем именно имею дело, мои усилия — пустая трата энергии.

От меня требовалась импровизация. Многое, очень многое зависело от моего ответного хода.

Я уже рассмотрел маску. Это был сгусток плотной энергии, принявший форму древнегреческой театральной маски. Миндалевидные разрезы глаз и тонкая ротовая щель. Маска была приглушённо-стального цвета. Казалось, что она не отлита, а выкована из очень тяжёлого и неподатливого металла; на поверхности маски ясно просматривались вмятины от молотка.

Я поздоровался, дважды назвав имя мальчика. Сначала вопросительно, а после «здравствуй» — ещё раз. «Извини, что без приглашения». В глубине глазных прорезей увидел движение зрачков. Очень глухой голос ответил: «Ничего, проходи. Ты знаешь правило?». Я ответил: «Правил много. О каком ты говоришь?» Под маской хмыкнули: «Вход — рубль, выход — два».

Мальчик сделал приглашающий жест в сторону кухни. Отодвинулся к стене, как бы открывая дорогу. Но нет, я не сделаю такой ошибки! Иди вперёд, я за тобой. Двинувшись по коридору и не поворачивая головы, подросток спросил: «Зачем ты приехал?»…

Всё закончилось через час — последний кусок растрескавшейся маски отвалился от лица и растворился в воздухе. Ещё час мальчик рыдал, уткнувшись в моё плечо. Я гладил его голову и повторял: «Всё, теперь всё закончилось. Не бойся! Ты молодец! Ты всё забудешь». Он так и уснул стоя. Я перенёс его в комнату. Вернулся на кухню, открыл форточку. Прочитал молитву. Уходя, захлопнул дверь с автоматическим замком.

В машине долго не включал двигатель. Мне хотелось замёрзнуть. Я совсем не чувствовал тела. Наконец озноб вернул меня в реальность.

Ну кто же ездит по Москве вечером? С равным результатом можно встать на обочину и наблюдать, как десятки тысяч таких же, как ты, неудачников пытаются вырваться за кольцевую дорогу, к свежему воздуху. Я провёл в пробке примерно полтора часа и вдруг почувствовал, что сильно вспотел. Это было странно: на мне были деловой костюм и лёгкое пальто, в автомобиле — комфортная температура, но я ощущал, что с каждой минутой моя рубашка набухает от влаги. Так бывает, когда после долгого сидения в сауне ты по инерции потеешь, завернувшись в махровую простыню. Я остановил машину, снял пальто. Пытаясь перебросить его на заднее сиденье, высоко поднял руку. Рукав пиджака задрался, и я увидел, что манжета моей белой рубашки, как операционная салфетка, пропитана кровью. Сообразив, что ощущал влагу по всему телу, лихорадочно расстегнул пуговицы рубашки. Сквозь поры кожи на груди и руках, везде в верхней части тела проступали капельки крови.

Век живи — век учись! Оказалось, что кровавый пот — вовсе не фигура речи.

НА ПРОТЯЖЕНИИ ВСЕЙ ЖИЗНИ

Антуан де Сент-Экзюпери написал: «Истина — это не то, что можно доказать, это то, чего нельзя избежать». Эта цитата много лет живёт в моём сердце, периодически среди ежедневных дел всплывает в памяти, вклинивается в поток суетных мыслей. Первая часть меня не волнует, математики уже осмыслили эту проблему: «Для всякой непротиворечивой системы может быть эффективно построено истинное, но невыводимое из неё утверждение». Меня повергает в глубокие размышления конец цитаты: «то, чего нельзя избежать». В своём нынешнем понимании бытия я предполагаю, что единственное, чего не может избежать человек, — это жизнь.

«Жизнь» — не описка. Не смерть, неизбежность которой является общепризнанным бытовым фактом. В следующих главах или в новой книге я вернусь к этой духовной тайне, но сейчас мне хочется спуститься из мира идей на землю. Показать, как причудливо этот всеобъемлющий принцип проявляется в событиях моей судьбы. Возможно, пример не будет логически тривиальным, но, как говорится, никто не обещал, что будет легко.

Мне хочется рассказать о языке. Вначале бессмысленно давать пояснения, что́ я, собственно, имею в виду. Надеюсь, что к концу главы из пёстрой мозаики отдельных воспоминаний удастся собрать пазл с понятной картинкой.

Я родился и до восьми лет рос на маленьком кубанском хуторе «Смело за дело». Это название досталось ему от толстовской коммуны, перебравшейся на плодородные земли после Октябрьской революции. К моменту моего появления на свет следы благородного происхождения, возможно, и сохранились в генах некоторых обитателей хутора, но язык, на котором говорили вокруг, был простонародной смесью русского, украинского, идиша и кавказских наречий. Собственно, для меня он был единственным известным языком.

Первая встреча с другим случилась зимой с пятого на шестой год жизни. Именно зимой, потому что в другое время эта встреча была невозможна.

С ранней весны хутор, оттаяв, уплывал в бескрайний степной океан. Вода этого океана изменяла цвет от чёрного до зелёного, золотого и палевого. Все обитатели, как и положено корабельным матросам, трудились не покладая рук. Останавливались лишь изредка. Опирались на черенки лопат или грабель, задирали головы и пристально всматривались в небо: ожидать ли дождя? Передохнув, возвращались к грядкам, деревьям, коровам, курам и всему тому, что ежедневно требует присмотра и заботы. К ноябрю, когда трюмы были полны под завязку, корабль увязал в осенней распутице.

После первых обильных дождей чернозём превращался в подобие мягкого пластилина, просёлочные грунтовки раскисали. Связь с внешним миром прерывалась. Электричества на хуторе не было, окном во внешний мир было радио — после войны слаботочную линию провели от ближайшей станицы. У нас был радиоприёмник, вернее это был просто динамик со шнуром и вилкой, помещённый в фанерный ящик. Эту замечательную штуку можно было включить, воткнув вилку приёмника в единственную в доме розетку. Не помню, кто научил меня этой нехитрой процедуре, но с этого момента я стал радиоманом.

Зима, непролазная грязь, отсутствие товарищей для детских игр — всё это подталкивало к волшебному ящичку, непрерывно сообщающему новости о строительстве коммунизма. Уже через неделю я знал, где среди этого словесного хлама прячется прекрасная жемчужина — передача «Театр у микрофона». Она начиналась около восьми или девяти вечера, когда мои бабушка и дедушка уходили спать.

Прижавшись ухом к динамику, я слушал: «Добрый вечер, дорогие товарищи! Сегодня предлагаем вашему вниманию радиоспектакль по пьесе Александра Николаевича Островского…»

О, дивный островок чистого счастья! Маленький хуторок, живущий на границе космоса и степи. Ночь. Мальчик, при свете керосиновой лампы слушающий слова великих пьес. За три зимы я прослушал почти всю театральную классику. Это было моё первое личное свидание с языком.

Следующий кусочек мозаики до сих пор не исчерпал себя и встряхивает меня ощутимым разрядом при любом случайном соприкосновении.

Размышляю, как назвать это причудливое переплетение обстоятельств, совпадений, знаков судьбы, и не нахожу ничего лучше, чем буквальная отсылка — английский язык.

История началась в маленьком районном центре Кубани, там, где жили и работали мои родители. В восьмилетнем возрасте я был извлечён из хуторского рая и перемещён к дверям средней школы.

Школа мне понравилась, учёба давалась легко. Однако гармония внутреннего мира была сильно нарушена неожиданным открытием. Я обнаружил необъяснимое, но совершенно очевидное для детской души проявление социальной иерархии. Школа, рядом с которой я жил и поэтому был в неё принят, оказалась самой престижной в маленьком городке. В классе из тридцати человек образовалась небольшая группа детей, смотревших на остальных свысока. Они жили в квартирах с удобствами, приносили в портфелях необычные игрушки, наконец, хвастались уроками фортепиано, посещением спортивных секций и кружком английского языка.

Я был самостоятельным мальчиком с хуторской практической смёткой. Понимал, что квартира с тёплым туалетом — дело далёкого будущего, а вот к спорту и английскому языку можно приблизиться уже сейчас. В обмен на найденную в земле латунную гильзу я получил сведения, где и когда проходят занятия. Не откладывая, отправился на поиски английского кружка.

В городе я ориентировался не очень уверенно, поэтому старый сквер, внутри которого стоял нужный дом, нашёл не сразу. По виду это был небольшой дореволюционный особняк с колоннами и полукруглым мансардным окном. Сделав первые шаги по саду, я почувствовал глубокое волнение. Всё, что окружало меня, приобрело значительность и какие-то особые краски. Деревья сквера, как бы увеличившись в размерах, отгородили центральную аллею и дом от окружающих строений; странно, но в этот не поздний ещё час в аллее горели фонари. Я остановился у небольшой лестницы.

Хорошо помню выщербленный камень ступеней. Когда я попытался поставить ногу на первую, пришлось довольно высоко поднять колено. В голову пришла мысль, что и эта лестница, и громадная, в два человеческих роста, дверь сделаны не для всех. Я не додумал, для кого именно, потому что другая мысль вытеснила первую: как я открою эту дверь? На тяжёлых створках были две покрытые патиной бронзовые ручки. Я стоял, не зная, которую тронуть. Наконец решился и потянул за левую; не сразу, но дверь поддалась. Через узкую щель я протиснулся между створками. После яркого дневного света внутри было сумрачно и тихо. Тяжёлые портьеры закрывали окна. Пол был мраморным, с причудливым геометрическим рисунком в центре. Казалось, что дом пуст. Я вышел на середину довольно большого зала первого этажа, отсюда по правую и левую руку открывались два коридора. Ощущение значимости места и какая-то особая наполненность тишины завораживали. На некоторое время я забыл о цели своего прихода.

Вдруг в правом коридоре открылась одна из дверей. Со словами «Подождите минутку!» из-за двери появилась женщина в строгом костюме и чёрных лакированных туфлях. С нескрываемым изумлением посмотрев на меня, она спросила: «Мальчик, как ты сюда попал? Я же закрыла дверь на замок». Я ответил, что дверь была открыта. Дама пошла в противоположную от входа в сторону и быстро вернулась. Показала ключ и, пристально глядя на меня, проговорила: «Дверь закрыта. Ты пришёл вместе с ребятами?» В свою очередь, я показал на приоткрытую створку входной двери. Женщина с недоверием нажала на старую дверь, и та почти беззвучно захлопнулась. «Знаешь, я работаю здесь уже пять лет и никогда не видела эту дверь открытой. Что же, заходи, если пришёл».

Домой я возвращался как полководец, одержавший решающую победу: меня взяли в английскую группу. Я запомнил всё, что разбирали на занятии. Я догоню всех остальных, потому что это только четвёртый урок с начала года. Конечно, занятия платные, но деньги небольшие — три рубля в месяц.

Мама слушала молча. Спросила, как я нашёл кружок, почему не предупредил, что собираюсь пойти в незнакомое место. Собравшись с мыслями, сказала: «Нет, у нас нет возможности платить за учёбу. Мы заняли деньги, чтобы купить половину дома. Отдавать придётся ещё несколько лет». После паузы добавила: «А знаешь, ты родился в этом доме. В доме, где проходили занятия по английскому языку. Раньше там был роддом».

Через два года в поисках лучшей жизни наша семья переехала в Якутск. История с английским языком получила своё развитие.

Перебравшись на новое место, мы не сразу нашли жильё. Наконец сняли комнату на окраине города, район был не самым благополучным. Родители работали, я пытался выжить. Редкий день обходился без драки, а то и нескольких сразу. Детишки бывших зеков впитывали законы выживания с грудным молоком, я же осваивал курс самоспасения экстерном.

Первый поход в школу оставил тягостное впечатление: одноэтажный бревенчатый дом с маленькими классами и старой мебелью. Но именно здесь, в этой убогой школе, я встретил педагога-самородка.

Он был учителем английского языка. Мужчина пенсионного возраста, худой и жёлтый, никогда не вынимавший изо рта папиросный мундштук, с зубами, изрядно прореженными лагерной цингой, более походил на старого уголовника. Впрочем, на кого должен походить человек, проведший в сталинских лагерях почти два десятка лет? Его взгляд никогда не останавливался на предметах или людях — казалось, он был сфокусирован на чём-то запредельно далёком. Обращаясь к нам на первом уроке, он заявил, что мы не будем учиться по учебнику. Его метод состоит в том, чтобы за первый год изучения языка мы выучили тысячу существительных, пару сотен прилагательных и научились считать; во второй год мы освоим глаголы; затем, в меру нашего желания и способностей, до окончания школы мы будем читать и анализировать произведения английской литературы. Выступив с этой короткой речью, учитель отхлебнул что-то из плоской металлической фляжки, извлёк из-под стола большую картонную коробку и начал урок. Сорок минут он доставал из коробки картинки с разными предметами, называл их по-английски, класс повторял слова вслух.

К концу четвёртого класса английский стал моим любимым предметом. Я мог назвать практически всё, что видел вокруг. Уходя на летние каникулы, мечтал об обещанных нам английских глаголах.

Но, как известно, человек предполагает, а Господь располагает. Летом наша семья получила квартиру в центре города, и я пошёл в новую школу.

О, это была чудесная школа! Одно из немногих в городе каменных зданий, с библиотекой и спортивным залом. С блестящим преподавательским составом. Ничего не предвещало катастрофы. Но она случилась.

На первом уроке английского учительница, строгая дородная дама, раскрыла передо мной учебник и попросила прочитать вслух небольшой текст. Если помнить о том, что учебная программа в предыдущей школе вообще не подразумевала чтения текстов, понятно, почему моя попытка вызвала гомерический смех одноклассников.

Возможно, катастрофу могла бы предотвратить учительница, но она, тяжело вздохнув и жестом успокоив класс, сказала: «Ребята, не все школы имеют квалифицированных педагогов. Вы — пионеры; не сомневаюсь, что вы поможете и подтянете своего товарища».

Лучше бы мне разбили нос или выбили пару зубов! Такого унижения и несправедливости я не вынес. Человеку, знающему почти две тысячи английских слов, поставили фатальный диагноз: отстающий. Что ж, я покажу вам, что такое настоящий отстающий. Я закрыл учебник английского языка и больше не открывал его до окончания школы. Это была нелепая история: отличник, спортсмен, комсомолец отказывается учить иностранный язык.

Строгая дама, учитель английского, оказалась женщиной рассудительной. В середине восьмого класса она пригласила меня к себе домой на чай. Я пришёл, предвосхищая неприятный разговор, но ошибся. Разливая заварку и кипяток, учительница сказала: «Ты отличник, и, я уверена, с лёгкостью мог бы освоить английский язык. По каким-то причинам ты не делаешь этого. Принимаю это как свою педагогическую ошибку. Я не хочу портить твой аттестат. Ты можешь не учить моего предмета, я буду ставить тебе четвёрки за контрольные и по итогам года. Но запомни: всё, что мы отвергаем с такой страстью, с какой ты отвергаешь мой предмет, безусловно возвращается к нам и требует принятия и осуществления. Таков закон кармы». Так я впервые услышал слово «карма». Его произнесла нелюбимая учительница не выученного мной английского языка.

Слово «карма» было произнесено, но урок не был усвоен. Поэтому мы перемещаемся во Владивосток.

1980, ОКТЯБРЬ

В громадном бараке призывного экипажа Тихоокеанского флота — пусто. На деревянных нарах, где ещё пару дней назад вповалку, не раздеваясь, спали четыреста человек, осталось не больше тридцати. Всего тридцать счастливчиков из многих тысяч, отправленных в учебки и на корабли Краснознамённого флота.

Как нам повезло: мы будем служить в морской пехоте! Нас радуют вовсе не форма и не рассказы о боевой подготовке. Среди нас нет слабаков, на гражданке все занимались борьбой и боксом. Наше счастье проистекает из сравнения цифр: все те, кто попал во флот, будут служить три года, а мы, баловни судьбы, — только два.

Завтра нас заберут в часть. Осталось меньше суток.

Наша компания, рассевшись кружком на втором ярусе пустых нар, играет в карты. По периметру круга, подобно солнечным лучам, лежат ожидающие своей очереди или только выбывшие из игры. Правила просты: на кон ставится рукав или штанина. Играем с утра, поэтому выглядим как настоящие оборванцы. Есть индивиды, одетые в ватную фуфайку и трусы, есть с оторванными рукавами пальто; особо безрассудные уже проиграли все рукава и штанины. Счастливчики восседают на кучах тряпья и обменивают выигрыш на сигареты. Мы пробыли здесь много дней, освоились, научились шкериться от старшин, разбирающих призывников на хозяйственные работы. Понимаем: сегодня в наряды нас не пошлют, а завтра здешние старшины нам не начальники, значит, впереди пятнадцать часов полной свободы.

Разгорячившись отрыванием рукава у очередного неудачника, мы не замечаем группы из двух старшин и офицера. Старшина берёт тяжёлую дубовую табуретку и, как камень в кёрлинге, швыряет по обтянутой грубым брезентом плоскости нар: «Подъём! В шеренгу по одному становись». Все лежавшие начинают садиться, вставать на четвереньки, создавая непроницаемую для взгляда пришедших преграду; задние прячут карты. Как горох, валимся сверху в проход между стеной и нарами.

Нет, это не местные псы, натасканные лаем собирать стадо. В фигурах, характере движений, в особом внутреннем покое и уверенности старшин прочитывается выдающаяся бойцовская подготовка. Офицер иной, но производит не меньшее впечатление. Нам, почти месяц проведшим на сборных пунктах, в поездах и накопителях, среди небритых физиономий, немытых тел, мата, измученных сержантов и офицеров, было почти невыносимо видеть этого капитан-лейтенанта: идеально подогнанная форма, белый шарф, до лакового блеска начищенные туфли.

Офицер заговорил тихим голосом, как если бы мы всё ещё были людьми, а не превратились в обезличенную, приготовленную к переработке человекоподобную массу: «Товарищи призывники! Есть ли среди вас те, кто знает английский язык? Возможно, есть те, кто имел по этому предмету пятёрки в школе? Прошу выйти из строя».

Боже мой! Нам впервые за несколько недель не приказывают, нас о чём-то просят! Неужели между покинутой нами вселенной и этим бараком во Владивостоке существует кротовая нора?

Шеренга осталась неподвижной и безмолвной. Ещё пять секунд, и эти трое потеряют к нам интерес. Английский язык! Не лазать на брюхе по грязи. Не придётся долбить сапёрной лопатой промёрзшую землю. Не нужно общаться с тупыми служаками. Да разве зря в питерском Политехе мой коматозный английский два года реанимировала выпускница престижного университета?

Я не успел — старшина подал команду «Разойдись!» По ходу движения офицера, ближе к выходу, через окно просвечивала световая призма, упиравшаяся в пол. Ещё два шага, и капитан-лейтенант исчезнет из нашего мира. Он уйдёт в свет, а я останусь здесь, в сумраке двухлетнего заточения. Нужно догнать! Но тело немыслимо отяжелело, оно отстранилось от воли. Ещё один шаг, и они выйдут.

Sir! I know English, — мой рот, как корабельный горн, выдул эту фразу с пронзительной громкостью. Она не только перекрыла шум расползающихся по нарам призывников, она вырвала меня из одного уже намеченного бытийного сюжета и переместила в пространство другой судьбы.

Я почти зримо увидел разлом в полу барака. На одной стороне остались сидевшие на нарах люди, сумка с моими вещами, на другой стояли я и три человека, пришедшие из другого мира. Я ничего не знал об этом мире, в эту секунду он назывался просто «английский язык».

Из барака мы вышли вчетвером. Солнечная благодать осеняла уже почившую на деревьях жёлтую листву. Дождь, как туман, висел в воздухе серым маревом, соединяя единственное на чистом небе облако с землёй. Громадный пустой плац был по диагонали перечёркнут широкой мокрой полосой. Некоторое время мы смотрели, как живая граница сырости медленно перемещается к нам навстречу. Потом офицер приказал: «Делай как я!» — и шагнул в дождь.

В штабе обнаружился небольшой лингафонный кабинет. За столами сидело с десяток одичавших призывников. Нам раздали бумагу и карандаши. «Записывайте!» — буркнул старшина и включил магнитофон.

Текст был лёгким. Мужчина и женщина обсуждали предстоящую поездку в Африку. Она хотела в Кению, а он — в Египет. Нам так и не удалось узнать, чем закончился спор, — офицер приказал остановить магнитофон и собрал записи. Он остановился около урны. Бросая секундный взгляд на очередную записку, выпускал её из пальцев и наблюдал за свободным полётом. Пол вокруг урны покрыли белые заплаты. «Вы и вы, — капитан-лейтенант посмотрел на меня и ещё одного парня. — Остальные свободны».

Теперь впятером мы снова пересекли плац. Облако исчезло, дождь прекратился. Нас завели в приземистое здание с табличкой «Строевая часть». В одном из кабинетов офицер получил наши документы. На выходе в коридоре нас догнал капитан третьего ранга. Обращаясь к нашему офицеру и называя мою фамилию, офицер сказал: «Этого нельзя: он уже расписан в морскую пехоту».

Капитан-лейтенант едва повернул голову в сторону старшего по званию. Бросил в ответ с упором на местоимение: «Мы его забираем». Я безмятежно улыбался. Штабной офицер посмотрел на меня сочувственно и тихо сказал: «Осёл, было два года — стало три. Ты даже не представляешь, во что вляпался, сынок».

С моим новым товарищем Станиславом, носившим звучную польскую фамилию и имевшим рафинированно аристократическую внешность, мы познакомились и сошлись быстро, как знакомятся соотечественники на чужбине. Станислав был из академической семьи: отец — профессор, мать — доктор наук. В армию был спрятан, чтобы миновать худшего. Прямым текстом не говорил, но намекал на фарцовку и валюту. В отличие от моего, его английский был безукоризненным.

Вечером к одному из пирсов Владивостока за нами пришла посудина самого затрапезного вида. Угрюмый мичман приказал: «Шевелите ластами!», указал на трап в трюм. К месту мы шли около трёх часов. Пару раз коротко швартовались, добирая других призывников. Снаружи шёл дождь. Ощущалась приличная качка. Около полуночи по внутренней связи всех позвали на палубу. Мичман — как нам показалось, ещё больше помрачневший — повёл нас с пирса вверх по лестнице, обрамлённой гирляндой жёлтых, еле тлеющих ламп.

Сырость висела в воздухе. Лестница упёрлась в лес. Огромные лиственные деревья, сплетаясь ветвями, образовывали тоннель, наполненный едва подсвеченным туманом. Было очень тихо. Крупные капли влаги падали с листвы, но не издавали звуков. И вдруг мы услышали шаркающие шаги. Кто-то, невидимый из-за мороси, шёл нам навстречу. В проёме живого тоннеля показался силуэт, это был человек. Он шёл очень медленно, расставив руки в стороны, как обычно делают избранные водить в прятках. Мы остановились, вопросительно глядя на мичмана. Тот состроил гримасу — то ли ухмылка, то ли выражение досады. В это время человек поравнялся с нами и спросил: «Кто здесь?» Вид его был жуток и нелеп одновременно и от этого сюрреалистичен. Худое измождённое лицо; кожа вокруг глаз и сами глаза были покрыты толстым слоем белый мази, в жёлтом свете фонарей мазь флюоресцировала бледно-зелёным; тонкие руки и ноги торчали из не по размеру коротких брюк и куцей шинельки. На ногах у матроса были форменные ботинки, язычки которых выпадали наружу; шнурков не было. Не снимая с лица гримасы, мичман плюнул человеку под ноги: «Вали отсюда, слоняра!» И, повернувшись к нам, с какой-то тоскливой злобой сказал: «Чего пялитесь? Через месяц все будете такими же».

Эта реплика вкупе с чудовищной картинкой сильно понизила уровень нашего оптимизма. Через пару дней мы узнали, что в старых трубах оставшегося ещё от японцев водопровода поселилась какая-то зараза, поражавшая курсантов тяжёлым конъюнктивитом, — загадка ночного зомби разрешилась. Но в ту ночь мы не знали, с чем имеем дело. Разговоры пресеклись, далее навстречу судьбе наша группа шла молча.

Мне не хочется подробно писать о том, куда мы попали и с чем столкнулись. То, что сказал мичман, было ложью и правдой одновременно. По мне, вместо лозунга на пирсе нашей части «Воин-тихоокеанец, помни: китайский солдат — твой враг!» уместнее было бы написать: «Каждому своё!»

Несколько десятков призывников осеннего набора поместили в специфическое пространство абсурда, где единственной внутренней целью человека становилось выживание. С одной стороны, мы как бы проходили курс молодого бойца, с другой, содержание происходящего граничило с полной потерей здравого смысла. Замечу, что цель безусловно была, но никого из нас в эту тайну не посвятили. Курсантов строем водили на камбуз, где на столах были каша, масло, сахар и чай, но не давали есть. Есть разрешалось между командами «Приступить к приёму пищи» и «Дежурным собрать посуду». Примерно неделю эти команды разделяло десять секунд; потом, когда большинство курсантов стало походить на дистрофиков, промежутки начали увеличивать. Любой попытавшийся засунуть кусок хлеба в карман наказывался нарядами на ночные работы. При повторном нарушении курсанты отчислялись и убывали из части.

За первый месяц из группы отсеяли примерно четверть штатного состава. Ни осенью, ни потом, зимой, в казармах и учебном корпусе не топили. Наша ночь была разделена на периоды сна и периоды физкультуры. Курсанты приседали и отжимались до тех пор, пока дежурный старшина наблюдал за термометром. При плюс пяти градусах звучала команда «Отбой!» Нас не водили в баню, вообще. Нам запрещалось стирать одежду. Единственное, что вменялось в обязанность, — бритьё. Вода только опреснённая и только холодная. Оправлять естественные надобности разрешалось группой — три раза в день нас выводили на лесную дорогу, старшина командовал: «Оправиться!», со всеми надобностями полагалось управиться за тридцать секунд.

Регулярно нарушавшие нормативы, не вынесшие голода, обморожений, кожных болезней, вшей, психического стресса еженедельно исчезали из нашего мира.

Через шесть месяцев небольшую группу тех, кто был способен выжить в аду, чей природный иммунитет позволял пить из луж и есть гнилые продукты, начали учить.

Мой читатель, я знаю, ты уже понял, что рассказ об английском — это рассказ об ином языке, которому иногда терпеливо и нежно, а порой мучительно и бесцеремонно учит нас жизнь. Но коль скоро мы ещё остаёмся на маленьком островке в Японском море, я расскажу об одной февральской ночи.

1981, ФЕВРАЛЬ

Я уже упоминал о своём товарище Станиславе, с которым мы познакомились ещё во Владивостоке. Нам двоим немыслимо повезло, как раз из-за английского языка. В общей массе курсантов только нас двоих предполагалось учить по особой программе, поэтому иногда мы оказывались в местах и ситуациях, где можно было откосить от мучительного выживания и немного подышать воздухом свободы.

В тот день у нас был наряд в Дом офицеров, надлежало разобрать старую библиотеку. Нас привезли из-за того, что в хранилище было много книг на иностранных языках.

Насколько я помню, это был наш первый выход за пределы части. Не буду описывать счастье узника, выпущенного из тюрьмы. Впервые за зиму мы оказались в отапливаемом помещении, в кранах была горячая вода, а ещё жестянка с чаем и баранки… Некоторое время мы не могли оторваться от труб отопления. Выпили по несколько кружек чая. В состоянии эйфории весь день просматривали и сортировали весьма приличную библиотеку, украли и заныкали пару книжек. Наше счастье было безмерным в переживании, но, к сожалению, ограниченным восемью часами вечера.

В половине девятого офицер комендатуры передал нас дежурному нашей части. Вечер был жутко холодным, ветер — почти штормовым. Дежурный пожалел своего помощника и приказал нам идти в казарму без сопровождающего. Мы вышли из здания КПП; до отбоя оставалось больше часа. Неимоверной глупостью было бы отдать этот час службе.

Посовещавшись, решили посидеть в закутке у котельной, в том месте, где осыпавшаяся кирпичная кладка открывала кусок горячей металлической трубы. Мы расположились с комфортом, накрывшись сверху куском задубевшего брезента. О чём говорили, не помню, но в какой-то момент Станислав сказал: «Знаешь, я больше не вернусь в группу. Я не понимаю смысла того, что происходит вокруг. Понятно, что нас просеивают через бесконечное количество сит, но в чём цель этой селекции? Мне невыносимо осознавать себя бессловесным дрессируемым животным. Нам ничего не объясняют. Наше знание английского нужно командирам для перевода, но кто переведёт с их языка? Если они не хотят говорить со мной на понятном языке — я отказываюсь прыгать через обруч! Они хотят видеть во мне только животное — пусть увидят. Прямо отсюда уйду в подсобное хозяйство, в конюшне над стойлом напишу: „Млекопитающее со знанием английского языка“. Они не любят демонстраций, отчислят немедленно. Пожалуйста, не говори мне никаких слов! Не думаю, что моя судьба будет лёгкой».

Станислав встал и неловко ткнулся головой в моё плечо. Мы постояли, повернувшись спиной к ветру. Он расстегнул шинель, из-за пояса достал украденную из библиотеки книгу — «Три товарища» Ремарка: «Это тебе». Я полез за своей. Станислав сунул мой подарок за пазуху. Ничего не сказав, более не обернувшись, пошёл и через минуту стал невидим в волнах усилившейся метели.

Я не мог возвратиться в казарму — знал, что если приду один, всех поднимут на поиски Станислава. Нас двоих, убывших в наряд за пределы части, видимо хватятся только утром. Я нащупал в кармане ключ от учебного корпуса, он был выдан мне как ответственному за лингафонный класс. Там, конечно, холодно, зато нет ветра.

Старое японское здание из красного кирпича с толстыми стенами и каменным полом было приспособлено для обучения нескольким специальным дисциплинам, в учебных классах стояла разнообразная военная аппаратура. Среди прочего были радиоприёмники, подключённые к вполне приличному антенному полю. Я выбрал старый, похожий на сундук ламповый радиоприёмник. Расчёт был простым: через полчаса его металлический корпус нагреется. Хрупкими от холода пальцами повернул тумблер включения. С отвращением засунул под шапку обжигающе холодную дужку и резиновые чаши наушников. Слух различил шипение и потрескивание живого эфира. Начал вращать ручку грубой настройки — появилась первая станция. «Летящей походкой ты вышла из мая и скрылась из глаз в пелене января…»

Где-то в другом, непостижимо далёком, ином, не моём мире летящей походкой ходили девушки, юноши играли на гитарах и пили вино. В том, другом мире можно было смеяться, путешествовать и сколько угодно греться у батарей и печек.

Песня закончилась. Диктор хорошо поставленным голосом сообщил, что среди слушателей радиостанции есть любители классической музыки, для них сегодня в исполнении Эмиля Гилельса прозвучит «Фантазия ре минор» Вольфганга Амадея Моцарта.

Эфир некоторое время молчал, потом я услышал музыку. Первые фразы были похожи на медленные тихие волны морского прилива. Этот внезапно явившийся прилив несколькими волнами стёр мой остров, промёрзшие здания, тьму зимнего леса и учебный класс. Зелёная лампочка на приёмнике превратилась в мигающую звезду. Я тоже исчез, но не полностью: лишённый тела, всё слышал и всё понимал. Сначала музыка явила великие аксиомы, гармоничные и самодостаточные. Они проявили невидимый фундамент бытия — прозрачный и едва ощутимый, но одновременно всеобъемлющий и незыблемый. Я почти перестал дышать. Мне хотелось только одного — перестать быть чем-то отдельным от этой великой гармонии. А если нет, то исчезнуть и не быть. Отрезать пуповину, соединяющую меня с сонмом мелких знаний, событий, надежд и страданий. Мне остро захотелось личного небытия. И именно в это уже наполнившее меня желание вмешалась капель из единичных нот и аккордов. Это была новая тема. В некоторых местах нотная дробь была похожа на азбуку Морзе. Тот, кто работал на незримом передатчике, повторял позывные и требовал ответа. Я не хотел расставаться с великой темой начала, меня раздражали фрагменты токкаты. Финальные аккорды показались мне бездумно брошенной репликой.

Возмущённый, я открыл глаза. Вскочил на бесчувственные от холода ноги, сделал пару бесцельных шагов. Шнур от наушников натянулся, как скрипичная струна, и развернул голову к приёмнику. На панели горела зелёная лампочка. Космос не отпускал. Я потянул шнур наушников на себя, задев ручку настроек. Из эфирного шума вывалилась радиостанция «Гонолулу 24». Eagles пели «Отель Калифорния»:

This could be Heaven, or this could be Hell.

Я вернулся. Сел напротив приёмника, положил руки на тёплую верхнюю панель, щекой прижался к передней.

Some dance to remember, some dance to forget.

Странно, но в тот момент я больше всего хотел забыть финальную часть «Фантазии ре минор». Меня знобило.

You can check out any time you like but you can never leave.

Я не стал выключать «Гонолулу 24». Взял инструменты и открутил панель десантной рации. Внутри лежал кипятильник, сделанный из спичек и двух лезвий. Сходил за снегом, скоро у меня будет кружка кипятка. Холодно! Наверное, ниже двадцати. Походил. Попрыгал. Размял руки. До подъёма два часа. Два часа свободы! У меня будет кипяток и регги с острова Оаху.

Наушники снова оказались внутри ушанки. Девичий дуэт допевал песенку в стиле кантри. Развесёлый ведущий сообщил, что в следующем часе будут Пресли, «Абба», «Роллинг Стоунс» и ещё парень со странным именем Амадей — тот, который написал смешной марш для пингвинов из рекламы лучшего в Гонолулу мороженого. Да, мы всегда помним о своём щедром спонсоре, компании, снабжающей остров мороженым. Сегодня у ребят нелёгкий день — они провожают в лучший мир своего босса; Господи, упокой его душу! Я всё понял, но не успел защититься. Музыка превозмогла видимый мир.

Фантазия ре минор, часом ранее подарившая и тут же отнявшая у меня понимание Творца, звучала на радиостанции, где классические произведения должны быть прокляты и запрещены навечно.

Моя душа снова совибрировала невидимому и единому, дающему дыхание и смысл всему живущему.

Музыка двигалась к не понятому и не принятому мной финалу. Этот убыстряющийся темп, всплески, суетное нагромождение нот, отвратительная кода!

С последним звуком меня озарило — я понял всё. Во всей полноте. Мне стало ясно, как абсолютное и невидимое общается со своим творением, зачем это творение существует и почему не видит своего творца. Всё было сказано языком музыки.

Я вспомнил о Станиславе, ушедшем в метель и мрак, подумал, что должен бежать к нему, вернуть и рассказать. Вырвав штекер из приёмника, в наушниках под шапкой я побежал по каменным плитам учебного корпуса.

У входа столкнулся с бледным, расхристанным дежурным по части, позади него — облепленные снегом матросы с карабинами за спиной. Офицер был не в себе. Сделав шаг мне навстречу, он нагнулся и ухватил свисающий из-под моей шапки провод наушников, другой врезал мне по челюсти. Когда я поднялся на ноги, офицер улыбался. Обращаясь к караульным, сказал с нескрываемым облегчением: «Живой, сука!»

Мой друг, носивший великую польскую фамилию, мальчик, обожавший литературу и красивые вещи, мой товарищ в муках и радостях не дошёл до подсобного хозяйства. У гаража он увидел оставленный до утра грузовик. Снял с пожарного щита ведро, пробил бак, снял шинель.

Его обгоревшее тело нашёл разводящий караула. Под тем, что осталось от одежды, обнаружили спёкшуюся, но не сгоревшую книгу «Легенда о Тиле Уленшпигеле».

2021, МАРТ

Поздний вечер, Москва. Снегопад. Я дома, стою у окна. С высоты Воробьёвых гор смотрю на стадион «Лужники». Из центра светящейся конструкции вверх уходит столб сиреневого света. Порывы ветра ослепляют прожекторы снежными вихрями. Световая башня мерцает и причудливо меняет форму. Столб света остаётся всё тем же, но тени от снежных зарядов причудливы и подвижны. Завораживающе красиво; вспоминаю платоновскую пещеру с её театром теней. Что видит другой человек из окна другого дома? Люди, стоящие у гранитного парапета смотровой площадки? Быть может, в эту минуту во всём городе я единственный, кто смотрит на «Лужники» и этот феерический спектакль?

Десять минут назад я говорил с Александром Фарзалиевым. Он мой товарищ, живёт в Питере; один из немногих, кто не только видел и слышал Евгения Полякова, но и воспринял дух его идей. Мы обсуждали предложение Евгения Кудимова об общей книге воспоминаний о Полякове.

Нашим отношениям с Александром сложно дать определение. Очно мы виделись не более двух часов за всю жизнь, но общаемся безмятежно и очень тепло. И всё-таки в этом разговоре каждый избыточно тщательно подбирал слова — возможно, нам с Александром представляется более правильным уклониться от участия в совместном проекте.

Разговор завершился. Я смотрел на свет, изливаемый в ночное небо чашей стадиона, думал о том, что кто-то может не обратить внимания ни на свет, ни на снег, просто скажет: «„Лужники“ работают».

Совместимы ли мои воспоминания о Евгении с воспоминаниями других людей? Хочу ли я их совмещать?

1995, ЯНВАРЬ

Знакомство и сближение с Евгением Поляковым происходило вне рамок обыденных сценариев. Моя история о пяти птицах небесных за два ассария и светящийся золотой треугольник на его сердечной чакре выделили Полякова даже из ряда экстраординарных событий моей жизни.

Наша первая встреча в Москве была просто трёхчасовой прогулкой по Лосиноостровскому парку. Стояла необычно тёплая для конца января погода. Мы вошли в парк около пяти вечера. Шёл липкий снег, перемежаемый ледяной моросью. Мы говорили об аллегорическом толковании сакральных текстов. Инициатива в разговоре, конечно, принадлежала Евгению. Он рассказывал о том, что любое духовное учение открывается человеку не сразу: вначале новичок воспринимает буквальное значение сакрального текста в его историческом, культурологическом, наконец, этическом и онтологическом аспектах, и только позднее, как правило через годы усилий, страданий, аскезы, страждущему приоткрывается завеса, отделяющая плотско-душевное понимание учения от его духовного смысла. Идея, о которой говорил Евгений, применительно к христианству заключалась в том, что за формальными элементами служебного ритуала и буквальным содержанием книг Библии сокрыта величайшая духовная тайна, эта тайна вовсе не сводится к пониманию значения одежд священнослужителей, назначения богослужебных предметов, символики храмовой архитектуры или морали, проистекающей из буквального прочтения заповедей и запретов. Он говорил о явлении другого уровня — о духовном учении, сокрытом буквой. Постижение духовного смысла преобразовывает человека и делает его свободным.

Смеркалось; мы не запоминали дорожек и поворотов. С какого-то момента нам перестали попадаться люди. Фонарей в этой части парка не было. Убывающая луна угадывалась за облаками расплывчатым пятном. Перед нами открылась небольшая поляна, у самого её края лежало упавшее сухое дерево. Мы развели небольшой костёр. Евгений, подслеповато вглядываясь в пламя, продолжал.

Для библейских книг, особенно для книг Нового Завета, характерно повествование в форме притч. Для чего это нужно? Разве не проще и честнее было бы сказать всё необходимое открыто? Однако простого варианта, к сожалению, нет, потому что по отношению к духовным истинам, как и к другим знаниям, люди делятся на разные группы. Ровно так, как мы по-разному понимаем математику: одни не пошли дальше арифметики, другие могут разобраться в разных разделах университетской математики, но есть и гении, такие как Эйлер или Гаусс, единицы из миллиардов.

Точно так же и с духовными знаниями: есть младенцы в духе, их можно кормить только духовным молоком; есть те, кто способен вкушать кашу, но не может и не должен пить вино. Всё так же, как и в обычной жизни. Но ведь духовный закон пишется для всех — и для младенцев, и для совершенных, поэтому Библия и другие духовные учения изложены особым языком, позволяющим кормить духовной пищей одновременно и немощных, и совершенных.

Наш костёр превратился в кучу тлеющих головёшек. Евгений стоял неподвижно, опираясь на толстую сучковатую палку. Я подгрёб немного снега и затушил угли.

Евгений снова заговорил: «Когда я увидел вас на пороге своей питерской квартиры, то сразу понял: история будет иметь продолжение. Ваш рассказ о мучительной ночи, о пяти птицах и двух ассариях поразил меня и утвердил в важном решении: я намерен поделиться с вами знаниями. Возможно и даже скорее всего нам предстоит совместная работа, но хочу предупредить, что эта работа будет тяжёлой и опасной. Её результаты могут не оправдать наших сегодняшних ожиданий, могут оказаться совсем не тем, к чему мы будем стремиться. У вас есть некоторое время подумать». Он улыбнулся и добавил: «Пока мы не выйдем из леса». Я ответил, что уже принял решение. Мы молча пожали друг другу руки. Оглядевшись вокруг, Евгений рассмеялся и спросил: «Где мы?» Я поддержал отмену серьёзности, ответив вопросом на вопрос: «Кто мы?»

За полтора часа, которые понадобились нам для возвращения в цивилизацию, Евгений изложил мне основы библейской символики.

Он начал с уже понятного — пищи. Легкоусваиваемая, молоко и мёд, — для тех, кто может вместить только начальное: «Бог есть» и «Он благ». Говорили о вине, символизирующем Откровение. О хлебе — символе духовного учения. О мясе и рыбе, за символами которых — сокрытые духовные знания, предназначенные совершенным. В какой-то момент Евгений остановился и процитировал фрагмент о соли: «Если же соль потеряет свою силу, то чем сделаешь ее соленою? Она уже ни к чему не годна, как разве выбросить ее вон на попрание людям».

«Что вы думаете о символе, укрытом за словом „соль“?» В ответ я начал рассуждать о том, что соль сама по себе не является пищей, она скорее добавляет пище вкуса. Тут же сообразил, что молоко для младенцев и мёд не солят, значит, начальные духовные знания не нуждаются в соли. Кроме того, меня смущала та часть цитаты, где говорилось, что соль может терять свою силу и солёность, из этого само собой следовало: речь идёт об иносказании, ведь обычная соль никогда не теряет своего основного свойства. Напротив, символическая соль может потерять солёность, и тогда она выбрасывается на попрание людям, значит, в этом как бы обесцененном состоянии каждый может пользоваться ей по своему произволу. Пазл не складывался.

Я попытался ещё раз. То, что скрывается за символом соли, может быть смешано с духовной пищей, но не является пищей по сути. Мне пришло в голову, что если пищу пересолить, то она будет невкусной, а подчас можно испортить даже отличный продукт. Если это так, то, быть может, речь идёт о форме, в которую заключено знание? Возможно, форма при её избыточности может быть трудна для усвоения? Например, первое прочитанное мной Евангелие было на церковнославянском языке, не могу сказать, что весь текст был мне абсолютно понятен. А если духовное учение изложено в зашифрованном виде, как это делали средневековые алхимики? Я замолчал. Казалось, ответ уже произнесён. Всплыли шифр и тайный язык. Ну конечно, соль может быть символом тайны!

Мне показалось, что Поляков на мгновение исчез в светящемся тёмно-фиолетовом коконе. Я понял, что весь вечер не видел его ауры, она не интересовала меня. Разговор, идеи и слова были предметом нашего общего сосредоточенного внимания. Фиолетовые всполохи погасли, и проявившийся на парковой дорожке Евгений начал надувать щёки, изображая фанфары. «По этому поводу нужно выпить — вы перевели с буквального на духовный своё первое слово». Помолчав, добавил: «Любопытно, что к открытию вы пришли другим, отличным от моего путём. В своё время я исходил из того, что соль — консервант, предохраняющий пищу от порчи. Но вывод тот же: соль — символ тайны».

В этот момент я впервые осознал грандиозность и неисчерпаемость предстоящей работы.

Означает ли это, что каждое слово Библии скрывает в себе другой, неизвестный мне духовный смысл? Евгений ответил утвердительно. Что же написано под покрывалом буквального смысла?

Некоторое время мы шли в молчании. Видимо, мой собеседник обдумывал ответ.

Тронув меня за рукав куртки, Евгений сказал: «Хорошо, что вы изучали ядерную физику, — значит, понимаете, что такое критическая масса. Нам предстоит гигантская работа по извлечению и накоплению духовных смыслов, мы должны извлечь их из буквальных оболочек библейских слов. Когда критическое количество слов будет осмыслено, предполагаю, перед нами откроется духовный текст, о содержании которого сейчас можно высказаться только гадательно».

Мы вышли к границе парка, от жилого массива нас отделяла дорога с белыми клавишами пешеходного перехода. На первом этаже дома напротив светилась вывеска кафе «Уголок гурмана». Евгений указал на надпись: «Это перст судьбы. Нам туда и в прямом, и в метафизическом смыслах».

1995/1996, ЗИМА

Эта история произошла в Лондоне. Сколько ни пытался точно вспомнить месяц, память отказывается подсказать дату: более четверти века — существенный срок. Помню, что улицы и витрины магазинов были украшены рождественскими символами. Был ли это канун Рождества 1995 года или январь 1996-го, достоверно сказать не могу.

Люблю зимний Лондон, его мягкую сырость, голые платаны и зелёный газон январских парков, старые улицы по обеим сторонам Пикадилли. Люблю прохладные и более свободные, чем летом, залы музеев; антикварные лавки; блошиные рынки; чай в The Ritz или Dorchester.

Как всё это вместить в три дня командировки, если первый — день прилёта, а третий — день отлёта?

Я остановился в одном из отелей «Мейфэр». Встреча с деловыми партнёрами запланирована в четыре вечера второго дня, после деловой части — обед. Понимаю, что для прогулок и культурной программы у меня остаются только вечер дня прилёта и первая половина следующего; что ж, буду использовать каждую минуту. Вечер я посвятил пешей прогулке, вернулся в отель ближе к часу ночи. Вероятно, не стоило читать, но когда же ещё удастся составить мнение об очередном нашумевшем романе?

Проснулся позже, чем планировал. Придётся выбирать между Национальной галереей и Британским музеем, в оба места не успеть. Завтрак принёс в жертву искусству. Национальная галерея в пятнадцати минутах ходьбы, первую половину дня я провёл там.

В два пополудни, когда я вышел из музея, почувствовал голод — до вечернего обеда не дотяну. Захотелось перекусить чем-то особенным. Праздник праздности и изысканных удовольствий, начавшийся в залах живописи XIV века, не допускал снижения градуса. С Трафальгарской площади я пошёл по Пэлл Мэлл, останавливался у кафе и ресторанов, просматривал меню или просто изучал интерьеры. За этим занятием провёл более получаса. Ничего такого, что бы удовлетворило надежду на продолжение праздника, не попалось. Чувство голода мелким червячком начало подтачивать мою безмятежность. И тут я подумал: «А что, собственно, происходит? Почему я не съел сэндвич в первой попавшейся забегаловке?» Увидел весь обратный путь от Национальной галереи до «Мейфера» — полтора десятка остановок. Даже тексты просмотренных меню всплыли перед глазами. Чего я ищу? Задумался. Попытался восстановить момент, когда в голову пришла мысль искать что-то особенное. Безусловно, не в галерее; позже, уже на улице, захотелось необычного продолжения. Значит, нужно уяснить, что́ я пытаюсь найти.

Осмысление вопроса привело к любопытному выводу. Еда существовала в этом поиске подобием тонкой оболочки, желание продлить праздник при ближайшем рассмотрении преобразовалось в предчувствие чего-то важного. Я даже остановился. Если это не о еде, то нужно перекусить, а потом вслушиваться в себя.

Я стоял на неширокой улочке, продолжал размышлять. Коль скоро речь не об утолении голода, перекушу в первом попавшемся кафе. Вот только на этой или на противоположной стороне должно располагаться заведение? Вспомнил: когда поворачивал в эту улочку, специально перешёл на солнечную сторону. Что ж, здесь и останусь.

Здание, у которого я стоял, более всего походило на жилой дом — ни офисов, ни магазинов, ни кафе. Следующий по моей стороне дом находился за перекрёстком и тоже не давал повода для оптимизма: первый этаж этого здания вообще не имел окон, мне была видна длинная глухая стена. Помнится, на пустом фасаде всё-таки было два-три окна, но они были небольшими и закрыты ставнями. Пройдя до середины описываемого дома, я увидел на противоположной стороне улочки кондитерскую. В нарядной витрине были выставлены подносы с утренней выпечкой, из приоткрытой двери на улицу изливались запахи круассанов и булочек с корицей. Искушение было почти невыносимо. Всего пять шагов через проезжую часть. Аккуратный столик у окна был свободен. Я не перешёл. Позже несколько раз вспоминал этот момент: почему столь ничтожная тема — на какой стороне улицы перекусить — занимала моё внимание? В памяти осталось только ощущение необходимости выбора, парадоксальное в смысле незначительности предмета. Я пошёл дальше вдоль дома с пустым фасадом. По ходу движения, несколько ниже уровня тротуара, я увидел небольшую, выкрашенную зелёной масляной краской дверь, над ней висела деревянная вывеска того же цвета. Бронзовыми, местами облупившимися буквами было написано: «Кошерный ресторан». Дверь и вывеска никак не сочетались с фасадом, они выглядели настолько нелепо, что пройти мимо было невозможно. К двери вела нисходящая лестница в несколько ступеней. Я спустился. Железная ручка в виде кольца, просунутого в петлю, была единственным украшением двери, никаких дополнительных вывесок и сообщений о часах работы. Я улыбнулся: налицо еврейская бережливость. Видимо, заведение предназначено только для своих; ну что ж, если спросят, отвечу: не тот еврей, кто таков по наружности, а кто по духу еврей.

То, что случилось потом, трудно описать парой предложений, ведь важную роль играет не только то, что ты видишь. В формировании восприятия активно задействованы слух, обоняние, тактильные ощущения, даже сигналы от мозжечка о положении в пространстве; стоит ли говорить о случаях, когда к анализу подключаются более экзотические рецепторы?

Я дёрнул за кольцо — дверь открылась. Сначала я опишу случившееся как событие нестандартное, но вполне житейское, а потом поделюсь наблюдениями другого рода — так уж случилось, что две необычности наложились одна на другую.

Итак, дверь открылась, я сделал первый шаг и оказался на капитанском мостике. Конечно, небольшой балкончик на внутренней стене большого зала можно было назвать как-то иначе, но первое моё ощущение было таким. Небольшая консоль, на которой я стоял, располагалась на двухметровой высоте от уровня пола, в своей передней части она имела невысокое металлическое ограждение с деревянными лаковыми перилами. Справа, вдоль стены, от балкончика к полу шла довольно крутая металлическая лесенка с перилами. Это не была пожарная лестница: человек, соблюдая известную осторожность, мог спуститься по лестнице, не прибегая к помощи рук.

Зал, который находился у моих ног, был почти кубическим по форме. Очень высокий потолок опирался на две колонны квадратного сечения, колонны отстояли друг от друга примерно на три с половиной метра. В зале была только одна, солидная и высокая, двустворчатая дверь. По периметру помещения у стен стояли небольшие, сервированные на две персоны столы. В центральной части зала, у обращённых друг к другу торцов колонн, было ещё два стола, один был сервирован на двоих, другой пуст.

Я понял, что это действительно ресторан, возможно банкетный зал. Из всех столов, находившихся в зале, свободны были только два: один — у большой двери, другой — несервированный, в центре, у колонны. В зале не было окон, мягкий свет давали бра на стенах и колоннах. Мне не сразу удалось рассмотреть публику. Должен заметить, что моё появление произвело некоторое замешательство. Первые пару секунд, пока я стоял на балкончике, в зале был обычный фоновый шум, но когда хлопнула закрывшаяся балконная дверь, в зале установилась полная тишина.

Напомню, я вошёл с улицы. На мне была формальная одежда: длинное пальто, шляпа, строгий костюм. Спускаясь по лестнице, я ощутил, что мне мешает пальто, и расстегнул пуговицы. Меня поразила расторопность официантов: сразу двое мужчин в смокингах бросили свои дела и подбежали, став по левую и правую руку. Я был настолько поглощён зрелищем, о котором собираюсь рассказать позже, что без всяких раздумий сунул одному шляпу, а другому пальто. Продолжая двигаться, через пару шагов я практически столкнулся с метрдотелем — крупным пожилым мужчиной с цветком в петлице смокинга. Сделав предостерегающее движение ладонью, он сказал, что ресторан закрыт и он просит меня удалиться. Один официант потянул меня за локоть, теперь предостерегающий жест сделал я. Обращаясь к метрдотелю, спросил: «Нет ли тут других залов?» — и, улыбнувшись, сказал, что очень голоден и хотел бы перекусить.

Не снимая с себя маску невозмутимости и не выразив никакого участия в моей судьбе, метрдотель ответил, что другие залы закрыты, впрочем, как и бар ресторана. В этот момент я услышал женский голос. Говорила молодая женщина, сидевшая с пожилой дамой за столиком в центре, она попросила метрдотеля подойти к ней. Некоторое время они шептались, наконец мужчина сделал знак официантам. Один передал мою шляпу другому и подошёл ко мне: «Пойдёмте, я провожу вас за столик». Было ясно, что меня посадят за пустующий стол у двери. Не знаю, что на меня нашло. Даже не двинувшись с места, я ответил: «Нет, мне больше нравится там!» — и показал на стол у колонны. Наступил второй акт замешательства.

Официанты замерли, глядя на метрдотеля. Пауза была совсем короткой. Рассмеявшись, её прервала всё та же молодая женщина, наконец я смог рассмотреть её лицо. Глядя на метрдотеля и продолжая смеяться, она обречённо развела руками и сказала что-то в духе: «Если мы решили приютить странника, проявим терпение и гостеприимство».

Мне указали на выбранный столик, я улыбнулся и поклонился девушке. Сел так, что оказался в двух шагах от спины пожилой дамы, напротив которой сидела моя благодетельница. Выглянув из-за дамы, фигура которой затрудняла прямой визуальный контакт, девушка сказала: «Меню ланча составлено заранее, поэтому вам подадут то же, что и всем». В ожидании еды я смог осмотреться. Как я уже написал, мне трудно было рассмотреть свою заступницу; основной причиной была шляпка пожилой дамы. Сама дама поражала своей осанкой — в преклонном возрасте женщина сохраняла идеально прямую спину; за всё время, пока я оставался в зале, она ни разу не оперлась на спинку стула.

На моё первое впечатление о молодой женщине сильно влияло двойственное восприятие, хотя автоматически я отметил, что видел её лицо прежде. Она была светловолоса, симпатична, улыбчива и, как мне показалось, несколько порывиста. Последнее, впрочем, можно было бы отнести на счёт необходимости быстрых решений в неожиданной для всех ситуации. Не особенно задумываясь, я решил, что она актриса или тележурналист. Такая гипотеза пришла мне в голову, пока я разглядывал остальных гостей. За столиками сидели пожилые пары; для обычного дня мужчины и женщины были слишком нарядно одеты: женщины в длинных платьях, на всех были украшения, мужчины были одеты в визитки, у двух или трёх я рассмотрел награды. Все присутствующие разговаривали. Общались не только соседи — иногда достаточно громко подавались общие реплики. Кто-то шутил, упоминались какие-то события прошедшего года. Действо более всего походило на ланч престижного клуба пенсионеров. Возможно, девушка, как популярная персона, была приглашена в качестве ведущей или почётного председателя.

Нужно сказать, что молодая дама справлялась со своей задачей блестяще. Пока я ел, она успела не только переброситься репликами почти со всеми присутствующими, но и пару раз вернулась ко мне, спросив, нравится ли еда и откуда я приехал.

Закончив с основным блюдом, я посмотрел на часы. До деловой встречи оставалось сорок минут, нужно было собираться. Озираясь в поисках официанта, я снова встретился взглядом с хозяйкой мероприятия. Жестом показал, что закончил и хотел бы расплатиться. Она отрицательно покачала головой и произнесла: «Десерт». Не прошло и минуты, как в комнату ввезли тележку с большим тортом и множеством разнообразных мелких чудес кондитерского искусства. Сладкий айсберг подвезли к столику моих соседок. Пожилая дама выбрала маленькое пирожное с фруктами, молодая женщина показала на торт и что-то тихо сказала официанту. Торт был разрезан, и мне принесли кусок, сверху украшенный бабочкой из марципана. Официант, подававший десерт, сказал, что приём частный, поэтому гости ничего не платят; он предупредил, что свою одежду я получу на выходе в гардеробе. Поднявшись, я поблагодарил хозяйку за гостеприимство. Она ответила, что мой визит не только внёс ноту оживления, но и показал, что как бы мы ни отгораживались от других, всегда остаются открытые двери. Рядом с моим столом уже стоял метрдотель. Я не стал оглядываться, выходя из зала.

Теперь я собираюсь выполнить обещание и рассказать о том необычном, что осознанно вынесено во вторую часть рассказа. Итак, я странным образом оказался на небольшой улице в Мейфэр.

Всё началось с приближением к зелёной двери: как только я шагнул к ней с тротуара, пространство начало изменять цвет и кривизну. До двери оставалась пара шагов, но фрагмент её поверхности неожиданно оказался так близко к моим глазам, что перекрыл поле зрения. Я инстинктивно отдёрнул голову назад, однако продолжал видеть щетинку от кисти, застывшую в потёках масляной краски. На кончике волоска висела и вибрировала маленькая капелька влаги. Что-то невидимое, но очень плотное сдавило грудную клетку, стало трудно дышать. Меня как бы обернули пластиком вакуумной машинки, воздух постепенно откачивали. Сжатие всё усиливалось. И вдруг обжимавшая меня плёнка потеряла целостность и превратилась в подобие сетки. Эта штука, как бы прорезав кожу и внутренние органы, схлопнулась в точечный тяжёлый сгусток в районе сердечной чакры. Тут же я увидел сам себя в невероятно причудливой форме. Представьте муку, каждая частичка которой светится изнутри; в темноте вы бросаете полную пригоршню такой муки вверх, появляется лёгкое светящееся облако. Движение пылинок хаотично, глазу видны не сами крупинки муки, а светящиеся отрезки их траекторий. Эти чёрточки и линии образуют эфемерную, но хорошо видимую форму человеческого тела. Именно как скопление светящихся чёрточек и точек я воспринял себя в новой реальности. Но как только я попробовал рассмотреть кисть своей руки, взгляд тут же провалился на уровень костей и сосудов. Поэкспериментировав несколько секунд, я понял, что можно менять масштаб и до уровня клеток. Не успел я опомниться и рассмотреть свои клетки, как на меня обрушилось новое открытие: оказалось, что в этом чудесном состоянии я смотрю не глазами. Стоило просто захотеть, и можно было видеть тела со всех сторон и внутри, как бы одномоментно. Наверное, замечание об одномоментности я употребил напрасно; обычного времени не существовало. Оно не замедлилось и не ускорилось, время стало необычным, оно изменило своё качество. В полной растерянности я посчитал за лучшее не фокусироваться на этом.

Другой вопрос показался мне более актуальным. Если я вижу себя изнутри и снаружи, то где же я? Ведь тот, кого я вижу, — не совсем я, ибо тело не принимает участия в размышлениях?

В этот момент во мне мыслящем всплыл старый анекдот. Похмельное утро. Небритый, отёчный мужик долго стоит перед зеркалом. Смотрит. Его лицо искажено гримасой мучительного усилия. Наконец он хлопает себя по лбу и говорит с явным облегчением: «Вспомнил! Я — Коля».

Это было уместно и смешно. Оставалось понять, что́ в моём случае является зеркалом. На уровне ощущения я видел всё в причудливом симбиозе. Прежнее бытие находилось внутри моего нового «я», это новое соединило воедино мою плоть со всей полнотой ранее вмещавшего её мира; было похоже на пчелу и цветок, объединённых в куске янтаря. Некоторое время я пытался вместить эту новость. Как ребёнок, нашедший кусочек зелёного бутылочного стекла, с восхищением смотрит через него на окружающее, так и я в восторге и трепете усваивал откровение.

Потрясение было тектоническим. Нужно было найти точку опоры. Я сделал неимоверное усилие, чтобы вернуться к традиционной картинке. Каким-то образом удалось идентифицировать окружающее, но обычное зрение возвращалось только на считаные секунды. Не зря я назвал балкончик за зелёной дверью капитанским мостиком: то, что мне открылось оттуда, более всего походило на бассейн, рассматриваемый сверху. Значительная часть объёма зала ниже балкона была наполнена прозрачной, похожей на тяжёлый газ флюоресцирующий субстанцией. Светящееся нечто двигалось, бугрилось и опадало, зыбь создавала иллюзию живой поверхности.

Я довольно быстро разобрался, что́ колышется под ногами. Это была не жидкость и не газ, это были люди, в том виде, в каком некоторое время назад я впервые увидел себя. Подвижные человеческие ауры напоминали деревья со стволами из плоти, их ветви образовывали движущиеся, переплетающиеся, исчезающие и снова появляющиеся причудливые рисунки.

Однажды я видел, как девочка с распущенными длинными волосами сидит на дне бассейна; её волосы, подобно водорослям, поднимались от головы вверх и двигались в невидимых потоках воды. Разглядывая с балкона людей в зале, я вспомнил эту девочку.

Я испытывал чудовищный дискомфорт: любое действие или попытка заговорить требовали переключения моего восприятия в обычный формат.

Новое открытие ожидало меня несколько позже, когда ошеломление первых впечатлений улеглось. Сидя за столиком в ожидании еды, я заметил, что человеческие ауры закручены. Ранее, при других способах наблюдения, я не видел этого эффекта, но сейчас из-за светящихся чёрточек это свойство ауры стало доступным восприятию. У большинства гостей направление вращения было по часовой стрелке от левой руки к правой, но линии ауры хозяйки мероприятия и одного мужчины-гостя были направлены в противоположную сторону. Из любопытства я посмотрел на себя: мои линии были направлены влево.

Когда я встал, чтобы поблагодарить хозяйку за гостеприимство, то увидел, что вверху моя аура соединена с аурой молодой женщины несколькими тонкими нитями. Такие же нити соединяли других людей между собой, но у меня создалось впечатление, что эти связи соединяли только людей с аурами одинаковой ориентации.

Я выходил, не глядя на девушку, но чувствовал, как где-то выше макушки скользят друг по другу, расплетаясь, светящиеся нити этого энергетического соприкосновения.

В офис на Олд Бонд стрит я пришёл вовремя, это стало моим единственным конструктивным вкладом в переговоры с партнёрами. Рабочего разговора не получилось: я, как космонавт, приземлившийся после годового полёта, с трудом приспосабливался к гравитации рутинной жизни. Мои партнёры были молоды и не чопорны; посмеявшись, решили, что будем бороться с проблемой через её усугубление.

В ресторан, где был заказан столик, мы приехали раньше времени. Погода испортилась, гулять не хотелось. Решили посидеть в спортивном баре напротив. Стойка была свободна, мы заняли все высокие табуреты. Заведение предлагало замечательное тёмное пиво. За спиной бармена на кронштейне стоял телевизор, показывали фрагменты футбольных матчей. Разговор вращался вокруг футбола и последних политических новостей, много говорили об экономических перспективах России и Китая.

Именно в этот момент я увидел на экране свою новую знакомую. Звука не было. Вероятно, показывали новостной выпуск. Я попросил включить звук, но пока бармен искал пульт, начался новый сюжет. Партнёры заинтересовались: что случилось? Пришлось рассказать про необычный ланч — конечно, только о его внешней, событийной части. Безусловно, упомянул и о девушке. Я сказал, что так и не вспомнил — она актриса или спортсменка? Мои партнёры не были снобами, хотя трое из четырёх закончили Итон, однако по их взглядам я понял, что сказал нечто не совсем правильное, возможно совсем неправильное. Но если я не буду развивать эту тему, то они немедленно забудут о неловком высказывании. Я продолжал упорствовать. Наконец один из моих приятелей сказал, что девушка с экрана безусловно очаровательна, но она не актриса и не теннисистка, а принцесса Диана. «Тебе как иностранцу простительно не знать членов королевской семьи», — но говоривший приятель, коренной лондонец, имеет папу — члена палаты лордов, и тем не менее лично с принцессой Дианой не знаком. «Признайся, ты придумал эту историю?»

Я предложил спор на дюжину бутылок виски, вызов был принят. Было решено сразу после обеда ехать в Мейфэр и искать ту самую дверь, опросить швейцаров и официантов.

Наше шумное обсуждение прервал бармен — он сказал, что новости повторяются каждые полчаса, поэтому если у леди Ди была какая-то встреча в Мейфэр, этот сюжет обязательно повторят. Что касается пари, то у него есть несколько ящиков «Джонни Уокера», к началу новостей дюжина бутылок будет стоять на стойке.

В тот вечер я не стал забирать свой выигрыш. Мои друзья подписали бессрочный вексель на двенадцать бутылок виски на обратной стороне барного меню, вексель так и не был предъявлен к погашению.

Да и зачем мне виски? Я получил свой приз, найдя и отворив зелёную дверь: передо мной открылась не только странная дверь, но и ошеломляющая своей неожиданностью тонкая структура окружающего мира.

Трудно сказать, почему это произошло именно в тот день. В Лондоне, а не в другом месте. Почему первым человеком, у которого я увидел левозакрученную ауру, была принцесса Диана. Впоследствии я много раз переживал ощущение переплетения и скольжения собственной ауры по едва различимым нитям аур других людей, но первый опыт стоит особняком.

Мне представляется, что люди, как элементарные частицы, могут попадать в особое состояние. В микромире это состояние называется запутанностью. В нашей жизни это проявляется в особом состоянии реальности, в нём люди чувствуют друг друга через какую-то неведомую ипостась бытия. Диану я ощущаю до сих пор. Наверное, так земные антенны ловят сигналы спутников Pioneer, уже давно покинувших нашу Солнечную систему.

2008, ИЮНЬ

Поляков приехал без предупреждения. Само по себе это было странно, очень непохоже на Евгения. При всей авангардности его мировоззрения и внешнем отсутствии комплексов он был потомственным питерским интеллигентом.

В телефонной трубке различался шум железнодорожного вокзала, диктор объявляла о задержке пригородной электрички. Поляков сказал: «Мы не договаривались заранее, но я в Москве и решил вам позвонить». Без объяснений было понятно, что случилось нечто, заставившее человека сесть в поезд и приехать.

Евгению нравилось место в Подмосковье, где неподалёку от водохранилища стоял мой дом. В первый приезд он облюбовал дальнюю комнату на втором этаже. Главным, что определило его выбор, было большое кожаное кресло, в котором он мог сидеть часами. Размышляя, он периодически поднимал перед собой и подолгу разглядывал кисти рук; впрочем, я не уверен, что в моменты этого напряжённого внутреннего сосредоточения он видел свои руки. Евгений любил гулять, и мы за пару часов по нескольку раз обходили все улочки небольшого коттеджного посёлка. За вечер проговаривался и уточнялся материал для очередного фрагмента новой книги. Случались и размолвки. Тогда, недовольные друг другом, мы ходили молча. В безоблачные ночи Евгений часто предлагал полюбоваться небом. Ему нравилась полная луна; однажды, смущённо улыбнувшись, он сказал, что иногда летает посмотреть на её обратную сторону.

Наконец такси привезло Евгения. Он выглядел измученным. От еды отказался, попросил виски. Выпил. Щурясь, посмотрел на заходящее солнце, печально вздохнул. Я понял, что ему хочется поговорить вне дома, он не хочет ждать вечера, но не решается нарушить традицию.

Мы вышли. Четверть часа ходили молча. Евгений решился. Говорил тихо, без патетики, но угадывалась выстраданность каждого слова. Он начал с вопроса: «Вы понимаете, что мы написали гениальную книгу?» Я понимал неуместность возражений, тем не менее заметил, что книгу написал он; в том, что касается содержания, она действительно гениальна. Поляков поморщился, его лицо и даже абрис фигуры выдавали внутреннюю боль. «Вы говорите не то! Мы написали запредельную книгу, но её никто не читает. Это неправильно! Что мы сделали не так? Я приехал потому, что мне дали понять: вы ответите на мой вопрос. Говорите!» Евгений остановился, положил руку на моё плечо и развернул к себе.

Мы стояли на проезжей части поселковой дороги. За моей спиной остановилась машина, но мой товарищ не видел и не слышал автомобиля, он приехал выслушать обещанный ответ. Водитель, вышедший из машины, потихоньку подталкивал нас к обочине. Его голос, немного похожий на звук синтезатора речи, говорил: «Ребята, ну вы даёте! Давайте на травку. Здесь машины, дети на велосипедах, не нужно вам объясняться на дороге». Руководимые добрым человеком, мы действительно сместились на ближайшую лужайку.

Я заговорил, как мне показалось, чужим голосом:

«Видите ли, Евгений Сергеевич, тексты, как и разнообразные живые существа, имеют разные сроки жизни. Есть бабочки-однодневки, есть однолетние растения, есть живущие по двести лет вороны; секвойи, появившиеся ещё до Рождества Христова и здравствующие ныне. Каждому виду соответствует свой наблюдатель. Если обычный человек, прогуливаясь по лесу, увидит только пробившийся из земли побег секвойи, ему даже не придёт в голову, что эта зелёная былинка переживёт десятки поколений его собственных потомков.

Великий текст, порождаемый цивилизацией раз в двести лет, не нуждается в сиюминутном успехе. Его сохранением и продвижением занимается Провидение. Как причудлив бывает антураж возрождения забытых идей и текстов! Кто бы мог подумать, что замолчавший на несколько сотен лет язык майя вернёт к жизни Юрий Кнорозов, родившийся в Харьковской губернии?

Поляков, написанное вами, возможно, более значимо, чем возрождение мёртвой письменности. Вы наметили путь к универсальным духовным смыслам, лежащим под внешней оболочкой любого человеческого языка».

Я говорил долго; не всё, что было сказано, можно написать на бумаге.

День, смешавшись с сумерками, ушёл в историю. Мы стояли у забора, отделявшего посёлок от неухоженной ничейной земли. Евгений, ухватившись за прутья забора, молчал. Впечатление было такое, будто он хочет сломать преграду, но забор был слишком массивен и не замечал человека.

Поляков отпустил прутья и повернулся. Платком стёр с ладоней следы ржавчины. Посмотрев мне в глаза, сказал: «Я услышал. Вы высказали несколько очень важных идей. В их ряду есть чрезвычайно болезненный для меня тезис о том, что дело сделано. Я имею в виду дело моей жизни». Охрипшим голосом он выделил слово «моей». «Означает ли это необходимость остановки? Какие действия требуются от нас, чтобы книгу прочитали и поняли?»

Мне показалось неуместным повторять уже сказанное. Я был уверен, что Евгений всё услышал, просто ему требуется время на осмысление. От себя я добавил, что считаю важным перевести книгу на английский, испанский и китайский; вряд ли эта работа будет тривиальной, потому что переход в другую языковую среду потребует от нас серьёзной переработки базового русского текста.

К дому шли молча. У калитки во двор Поляков остановился и предложил погулять ещё. Мы долго бродили по опустевшим улицам посёлка. Евгений снова заговорил: «Я получил то, зачем приехал, но мне тяжела, даже противна дальнейшая работа над книгой. Вы, безусловно, правы относительно необходимости перевода. И, как вы знаете, мы сделали пробные опыты. Но сейчас я не готов и не буду заниматься книгой: я чувствую, что текст может меня убить».

Поляков остановился и стал разглядывать свои кисти. Потом, указав на костный нарост чуть выше запястья правой руки, сказал: «Хирурги предлагают мне удалить эту шишку, а я сопротивляюсь, потому что не понимаю, зачем она выросла на моей руке. Помните, почти год мы работали над символикой сатаны? В это время шишка не давала мне спать, болела. Теперь я точно знаю, что боль помогала сохранению осознанности. Это спасло меня от большой беды».

Мы вспомнили о том, как непросто шла работа, результатами которой мы никогда не сможем поделиться с внешним миром. Я впервые рассказал Полякову, как во время работы над этой темой каждый мой полёт на самолёте сопровождался происшествиями. Из пяти или шести полётов ни один не прошёл спокойно: самолёты выезжали за пределы посадочной полосы, попадали в ужасную грозу; один раз мы приземлились настолько жёстко, что в проход упало несколько блоков потолочных панелей. При приземлении в Париже наш боинг перед самым касанием полосы был сдут сильным порывом ветра и аварийно набирал высоту, уклоняясь от столкновения с другими самолётами; инстинктивно вжимаясь в кресло и обливаясь холодным потом, я думал: «Хорошо, я занимаюсь символикой сатаны, но почему ещё сто пятьдесят человек терпят всё это вместе со мной?» При каждой очередной регистрации на рейс я всматривался в лица своих попутчиков, смутно ощущая сродство с монахом-францисканцем из романа «Мост короля Людовика Святого». Почему Божий промысел привёл сюда именно этих людей?

Мы замолчали. Луна смотрела на землю через лёгкую вуаль перистых облаков. Евгений снял и протёр очки. Посмотрел на луну, расплылся в улыбке: «Это же облака! Я думал, у меня грязные стёкла». Собираясь продолжать, Евгений сделал несколько глубоких вдохов. Обратившись ко мне по имени-отчеству, он сказал: «Работа с Библией и над книгой трансформировала наши души и мировоззрение. Количество усилий, связанных с попытками обрести духовное понимание сакральных текстов, принесло неоспоримые плоды — нам открыто такое знание об устройстве мира и человека, которое не скоро станет достоянием цивилизации. Я предлагаю взять любую тему, интересную социуму, и написать чисто научную статью. Предполагаю, что на волне любопытства к истокам такого парадоксального знания мы сможем привлечь внимание к своим духовным открытиям».

Евгений попрощался и ушёл в дом. Я остался во дворе, где огоньки светлячков создавали полную иллюзию светящихся на кустах малины и смородины гирлянд.

Утром я застал Полякова в столовой. Его переполняло нетерпение: «Ну и горазды вы спать, батенька!» Перед ним стояли пустая чашка и тарелка с россыпью крошек. «Извините, я без вас немного похозяйничал». И далее, без всякого вступления: «Есть две темы, которые могут привлечь к нам внимание, — бессмертие и феномен времени. Что вы считаете более выигрышным вариантом?»

Я ответил, что люди представляют обретение бессмертия совсем иначе, чем это реально достижимо. В какой-то мере это похоже на тысячелетнюю мечту человечества о полёте: она не включала теоретических размышлений о природе подъёмной силы, люди просто хотели летать. Именно так, абстрактно, и никак иначе наши современники представляют бессмертие. Вряд ли многие задумываются о том, что жить очень долго и быть бессмертным — качественно различные состояния. Девяносто девять процентов ныне здравствующих людей, в самой оптимистической оценке, не понимают работ Георга Кантора об иерархии бесконечностей. Кому мы собираемся говорить о бессмертии? Те, кто составляет оставшиеся доли процента, проповедуют другую парадигму: учёные и врачи стремятся подобрать ключи к долгой жизни. Бессмертие не входит в актуальную повестку современной науки. Значит, идея о статье, доступной и интересной для широкой читательской аудитории, отпадает: одни не поймут, другие не примут. Безусловно, мы можем написать философскую работу о бессмертии, но, уверен, её судьба будет примерно такой же, как и нашей книги. Это текст не для всех.

Я заварил свежий чай. Вторая тема, обозначенная Евгением, представлялась более перспективной. Изучая библейские тексты, мы столкнулись с на первый взгляд многозначительным замечанием о времени как части бытия и о цели его создания. После обсуждения стало понятно, что это небольшое утверждение сулит невероятные перспективы при осмыслении времени как физического феномена. Поляков предлагал на некоторый срок отодвинуть работу над библейской тематикой и заняться теорией времени.

Мы оба понимали, что разговор предстоит непростой. Идея — лучше сказать, гипотеза — о физической сути времени была настолько неожиданной и вместе с тем изящной, что искушение немедленно броситься в её омут было почти непреодолимым. И тем не менее соображения против у меня имелись.

Мы загрузили в раковину грязную посуду. Поляков поинтересовался, не повредит ли его имиджу в глазах моей супруги вопрос о глотке виски. Был совершён ритуал вдумчивого выбора подходящего к тёплому утру напитка.

Мы вышли из дома. Евгений пребывал в благодушном настроении. Нам повезло с погодой: на небе сгрудились чрезвычайно мощные, но всё ещё белые кучевые облака; солнце выглядывало из них ровно настолько, чтобы поддержать изумительно комфортные двадцать три градуса. Не переставая улыбаться, Поляков сказал: «Давайте свои возражения».

Я ответил, что возражений всего два, одно относится к духовной, а другое — к материальной стороне жизни. В том, что касается мирского, всё просто: переосмысление феномена времени приведёт к созданию новых технологий перемещения материальных тел. Путешествие из Москвы в Вашингтон или на Марс будет занимать одинаково ничтожное время. Никаких кротовых нор! Потому что перемещения в том смысле, как его понимают люди, не будет: предмет будет исчезать в одной точке и появляться в другой.

«Евгений Сергеевич, как вы думаете, что люди сделают в первую очередь? Я ни на секунду не сомневаюсь — новый носитель ядерного оружия. Создание эффективной защиты от такого средства доставки займёт, возможно, сотни лет. Вы представляете, какое неимоверное искушение испытают те, кто освоит эту технологию первым? Сохранить такое знание в рамках академического сообщества не удастся: мы знаем, что сыны века сего в определённом смысле сообразительнее сынов света».

Я посмотрел на Евгения. Было видно, что он едва сдерживается. «Всё, о чём вы говорите, — банально. Наше дело — делиться знанием». Я напомнил ему о запрете метать бисер перед свиньями, о невозможности кормить младенцев пищей, предназначенной совершенным. Поляков начал покрываться красными пятнами на скулах и по рукам: «Я не хочу быть на месте ленивого и лукавого раба, зарывшего талант в землю!» Мне пришлось ответить на символическом языке: «Вы не хотите зарывать свой талант в землю, поэтому предлагаете закопать его в песок!» Поляков задумался. Метров триста мы прошли молча. Успокоившись, Евгений спросил о втором возражении.

«Что касается другой опасности, то я называю её эффектом калейдоскопа. Представьте человека, стремящегося к некоей духовной цели. Путь сложен, преград и искушений много. Ровно так, как человек, пробирающийся через лесной бурелом, рвёт одежду и царапает кожу, в житейских дебрях людей цепляют, ранят, останавливают обстоятельства или люди.

Нам больно, мы горюем, жалуемся, но в какой-то момент начинаем понимать: нужно работать над собой. Затормозившие нас люди и обстоятельства — лишь внешняя оболочка. В основе неудач — наши невежество, страх, лень, легкомыслие или самонадеянность. Однако опасность тупика под названием «калейдоскоп» наступает позднее, когда мы преодолеваем очевидные барьеры и препятствия.

Представим, что мы много лет боролись с несовершенством своего физического тела. избавлялись от недугов, вредных привычек, острой зависимости от еды и других традиционных желаний плоти. Наконец материальные ограничения такого типа перестали тормозить наше развитие, душа обрела контроль над телом. Именно в этот момент приходит время изощрённого искушения — искушения иллюзией свободы. Это достаточно коварная иллюзия, она не сводится только к тому, что человек ощущает полную подвластность тела своей воле. Более тяжёлый аспект искушения состоит в том, что, попадая в плотскую невесомость, душа упивается состоянием свободы, позволяющим испытывать бесконечный спектр новых ощущений. Здесь самое важное слово — бесконечность.

Однажды в поезде я наблюдал довольно неприятную сцену: молодая мама пыталась затащить в купе маленькую девочку; чем-то испуганный, ребёнок бился в истерике. Уговоры, угрозы и даже шлепки не имели никакого действия — девочка падала на пол вагона, хватала ручонками двери купе и кричала так истошно, что всполошила всех пассажиров. К маме и дочке подошла пожилая женщина из соседнего купе, что-то сказала матери на ухо, и та зашла в купе, оставив ревущую девочку. В руках у женщины была игрушка — яркая трубка калейдоскопа. Улучив момент, когда ребёнок на мгновение замолчал, женщина ловко подсунула девочке калейдоскоп, мягко убеждая посмотреть. Ребёнок, разобравшись, куда смотреть, затих. Мама с дочерью ехали в моём купе; за весь день мы больше не услышали от девочки ни плача, ни капризов. Ребёнок зачарованно смотрел внутрь трубки. Когда девочка уставала от впечатлений, то закрывала глаза и немедленно засыпала; проснувшись, крутила калейдоскоп до нового изнеможения.

Вернусь к своей мысли о том, что в предельных позициях совершенствования плоти, интеллекта и души мы обязательно попадаем в особый тупик. Как вы, Евгений Сергеевич, поняли, я называю его калейдоскопом. Задача этой ловушки — убедить нас в том, что это и есть искомое состояние совершенства. Ибо покой, радость, отсутствие гнетущих желаний, ясность происходящего — всё это направлено к одной цели: остановить наше движение. В какой-то момент душа забывает, что свобода — правильнее сказать, то, что душа считает свободой, — вовсе не цель, а средство. Средство коммуникации души с духовным миром. Осознание опасности зависания в псевдонирване, выход из лабиринта бесконечного наслаждения «совершенством» можно уподобить успешному вступительному экзамену в академию духа.

Как известно, к высотам духа ведут много тропинок: вера, знание, творчество, страдание, любовь; есть и другие. Характер навыков и испытаний на каждой из тропинок разный. Но, как мне видится, суть последнего экзамена именно в том, чтобы отринуть достигнутое совершенство в пользу перехода в неведомое. Никаких предварительных возможностей узнать или повернуть назад нет, главный и единственный принцип обмена: всё на всё.

Именно поэтому так трудно богатому войти в Царствие Божие. Конечно, речь не идёт о мирском прахе; душа, всю жизнь трудившаяся и страдавшая во имя обретения веры, знания или любви, на последнем шаге должна найти в себе мужество расстаться со своими внутренними богатствами, не будучи уверенной в том, призреет ли Создатель на эту жертву или её богатство разделит судьбу даров Каина.

Вернёмся к эффекту калейдоскопа и физики времени. Я предполагаю, что переход от работы с Библией к разработке физической теории, описывающей новый взгляд на сущность времени, станет для нас погружением в бездонную бездну позитивной науки. Мы оба не чужды такого опыта, и оба знаем: наркоз будет сладостным и практически непреодолимым. Если мы ступим на этот путь, то будем крутить трубку научного калейдоскопа до момента физической смерти».

Мы ещё раз обошли посёлок по периметру. Лето вступило в свои права, на смену весенним первоцветам пришло буйное разнотравье. Под нашими ногами сновали целеустремлённые муравьи; с низким гулом, как тяжёлые самолёты, проносились нагруженные нектаром и пыльцой пчёлы; стрекозы, бабочки, жуки, мухи наполняли воздух и создавали ощутимую вибрацию. Плотность жизни была избыточной. Нужно было либо присоединиться к этому напряжённому действию, либо высвободить место другим.

Мы решили повернуть домой. На обратном пути Евгений заговорил о феномене времени так, будто не услышал или не принял во внимание мои сомнения. Именно в этот момент у нас состоялся первый спор о количестве мерностей времени: Евгений считал, что время двумерно, я придерживался гипотезы о трёхмерности. Возможно, я напишу о нашем споре отдельную главу; возможно, этого не случится. Но то, что открылось нам в форме откровения или прозрения, позволяет описать актуальную парадигму пространственно-временного континуума бытовой аллегорией: безусловно, в нашем мире время и пространство едины, но качество этого единства примерно такое же, как единство руки и надетой на неё перчатки. Под перчаткой подразумевается пространство.

За вечерним чаем Поляков вернулся к разговору. Он спросил меня, останусь ли я с ним, если он решит заниматься теорией времени. Я ответил: «Да». Евгений снял очки, протёр. После этого, приблизившись почти вплотную, спросил: «Почему?» Я ответил ему, что цель нашей совместной миссии достигнута — книга уже написана. Текст будет жить, как живёт дитя после перерезания пуповины. Мы и наши друзья, все, кто помогал книге появиться на свет, сделают для ребёнка всё, что смогут. В её последующей судьбе наша роль, увы, незначительна.

Евгений выслушал, но не удовлетворился ответом. «Итак, вы говорите, что в кармическом пространстве мы исчерпали общую повестку; кроме того, вы считаете работу над теорией времени духовно тупиковым занятием. Почему вы соглашаетесь разделить со мной это опасное, требующее большой самоотдачи занятие, не сулящее никаких духовных дивидендов?»

Свой ответ я помню только в общих чертах. Я сказал: что касается Евгения, у меня нет сомнений в его духовном даре и в замечательных свойствах его разума, и хотя я остаюсь при своём мнении об исчерпании главной задачи, мне любопытно пройти по причудливой траектории, которую нарисует его ум: великие ошибки учат больше, чем мелкие победы.

В качестве притчи я рассказал ему историю, которую собираюсь рассказать прямо сейчас.

1993, МАРТ

Старый генерал был раздосадован. Мы только что вышли из кабинета вице-президента страны и стояли в коридоре, ожидая, когда участники совещания разойдутся по кабинетам. Нельзя сказать, что сражение было проиграно. Более всего это походило на Бородино — каждая из сторон записала победу на свой счёт. Для меня случившееся было поводом вспомнить встречу с Марком Ричем, одним из самых дерзких и удачливых аферистов конца XX века, преступником, помилованным Биллом Клинтоном в последний день его президентского срока.

В 1992 году крупный швейцарский банкир пригласил меня провести выходные на природе. С самого начала в истории ощущалось двойное дно: я не видел прагматического мотива для подобного формата общения. Владелец частного инвестиционного банка с оборотом, сопоставимым с тогдашним российским бюджетом, человек вдвое старше меня по возрасту пожелал провести два дня с мальчишкой, вместе с друзьями создавшим первую на постсоветском пространстве частную нефтяную компанию. Уместным представлялся десятиминутный разговор на кофе-брейке какой-нибудь европейской тусовки, но сорок восемь часов в окрестностях швейцарского Цуга избыточно для удовлетворения любопытства.

Мы встретились под Цюрихом. Программа первого дня предполагала конную прогулку, обед и вечерний камерный концерт на яхте. С первых минут общения я утвердился в своём предчувствии, что цель приглашения по каким-то причинам не была озвучена заранее. Впрочем, хозяин был любезен, лошади выше всяких похвал; не буду ломать голову над тем, что станет очевидным через несколько часов.

Я не ошибся в прогнозе. Разговор состоялся под музыку барочного квартета Генделя. Рассматривая причудливые блики бортовых огней в тёмной озёрной воде, банкир сказал, что, на его взгляд, мне как начинающему бизнесмену было бы целесообразно познакомиться с человеком, весьма успешно работающим на развивающихся рынках. Это может весьма позитивно сказаться на моих финансовых возможностях в ходе приватизации крупных российских активов, да и сама география способствует такой встрече — не более часа езды от места нашей ночёвки. Безусловно, я спросил об имени человека, с которым мне рекомендуют познакомиться. Мой собеседник некоторое время молча разминал кубинскую сигару, потом сказал: «Его зовут Марк Рич. Вы слышали это имя?»

Я не только слышал имя, но и знал, сколько и кому платит его компания в моей стране, чтобы контролировать сырьевые экспортные потоки; знал и о том, что в США этот человек считается налоговым преступником. Подумав, я ответил, что в России говорят: «Утро вечера мудренее». Переводчик-синхронист, вероятно, дал несколько синонимичных вариантов на немецком и французском; банкир улыбнулся и удовлетворённо кивнул.

Мне не хочется утяжелять рассказ деталями поездки, мне был любопытен сам человек и тема разговора.

Комната, в которой происходила встреча, была достаточно просторной, с невысоким потолком, поддерживаемым потемневшими от времени деревянными балками; две двери располагались у разных концов одной стены. В одну провели меня, через другую буквально через мгновение вошёл человек в строгом тёмно-синем костюме, с портфелем в руках. Поздоровавшись со мной и осмотревшись, он почему-то положил портфель на пол у стены. В комнате были стол, комод и тяжёлые резные стулья, но портфель был оставлен у стены. Это был потёртый, даже как бы слегка помятый деловой портфель с двумя застёжками на ремнях. Казалось, что он не предмет, а некое живое существо, взаимодействующее с хозяином через невидимый эфирный канал; по каким-то причинам в день встречи существо находилось в опале, его не пустили на стол.

Хозяин дома показался мне человеком закрытым и несколько отстранённым, в его словах и мимике было нечто от самолёта, летящего на автопилоте. Первое впечатление было таким, будто он пребывает в полной уверенности относительно результата общения. Предложив мне присесть и сам сев на стул, он тут же поднялся и пошёл к портфелю, открыл, достал тонкую папку. Опустил портфель на пол, снова прислонив к стене. Вернувшись, достал из папки журнал «Коммерсант» на английском языке. Нашёл нужную страницу и, ткнув в неё пальцем, спросил: «Что вы чувствуете, когда вас называют „серым кардиналом российской нефти“?» Я узнал статью; ответил, что чувствую досаду. Автопилот отключился, самолёт перешёл под контроль другого центра. Глаза Марка ожили. «Почему?» Я ответил, что автор не отдаёт себе отчёта в том, что серый кардинал не только продуцирует идеи, но должен быть пассионарен в своём желании претворить их в жизнь; наконец, иметь влияние или распоряжаться силой, способной биться за его идеи. Марк встал: «Вам нужны гвардейцы?»

Я не сказал, что мне нужны гвардейцы, просто объяснил, что́ в этой статье вызывает досаду. «Послушайте. — Марк Рич обошёл стол и встал напротив. — Вы по счастливому стечению обстоятельств оказались в нужное время в нужном месте. Я слежу за вашими действиями на рынке, мне нравится то, как вы движетесь к цели. Мы дадим вам практически неограниченные финансовые ресурсы, вы купите для нас лучшие нефтяные активы. Наше влияние в государственном аппарате позволит преодолеть любые формальные ограничения. Вы должны понять, что шанс, который вы получите в случае согласия, выпадает один раз на сто тысяч жизней (индийцы верят, что человек живёт много раз). Подумайте, никогда больше судьба не сделает вам такого предложения. Поверьте мне, завтра здесь будут стоять сотни людей и умолять хотя бы о крошечной части того, что вы можете получить прямо сейчас».

Марк продолжал говорить, а я испытывал странное ощущение раздвоенности. Разум мгновенно просчитал все возможности, связанные с предлагаемым альянсом. Кроме прочего, было очевидно, что до разговора была проделана подготовительная работа. Чиновники коррумпированы, политическая парадигма благоприятствует задуманному; это обеспечит, насколько это возможно в разваливающейся стране, мою личную безопасность. Но одновременно я видел и другую реальность, она воспринималась рецепторами, находящимися за пределами разума. Я видел тёмно-красную, почти коричневую ауру моего визави. Меня не отвращал цвет его ауры, мне была неприятна её плотность, вязкость, вернее сказать, её липкость. И это отсутствие сродства нашей тонкой природы было единственным и достаточным резоном нежелания союза.

Объективно у меня не было выбора: невозможно представить, чтобы существо, дышащее гелием, выбрало для дыхания аммиак.

Марк, видимо, почувствовал нечто подобное — глаза его быстро угасли. Он подтолкнул ко мне журнал: «Возьмите на память. Как долго вы будете думать над нашим предложением?» Я ответил, что столь масштабный план нуждается в тщательном взвешивании. Мы оба понимали: продолжения не будет. Марк задержался у окна. Его аура, подсвечиваемая солнцем, стала более прозрачной и лёгкой; я почувствовал едва различимую нотку сожаления. Секунды тишины накапливались и расширяли невидимую, но обоюдоочевидную брешь.

Марк Рич спросил, хотел ли бы я остаться на обед. Я ответил, что предпочитаю перекусить в самолёте.

Весь обратный путь я размышлял, в чём была причина такого острого, почти физиологического отторжения друг друга. Я понимал, что не найду прагматического ответа. С точки зрения здравого смысла отторжение его как личности, неприятие подготовленного и просчитанного предложения было чудовищной ошибкой, и тем не менее за пределом рациональных комбинаций находилось нечто, что не позволило развить знакомство, создать общее дело, способное связать нас кармическим узлом.

В шахматной игре, при большом количестве вариантов развития партии, игрок может перейти от обсчёта вариантов к рисунку игры, её образному восприятию; я пытался подобрать подобие. Марк был похож на сгоревшую звезду — коричневого карлика, звезду, уже не дающую яркого света, но всё ещё втягивающую в своё поле окружающий космический мусор. Он не собирался строить новый мир, он, как сорока, тащил в свои закрома любую поблёскивающую вещь, уже не надеясь на принципиально иное будущее. Я не застал его в фазе сияния, сейчас это был выгоревший изнутри и уставший от самого себя человек. На вилле под Цугом мне в голову впервые пришёл вопрос: «Чего же может желать человек, добившийся всего, получивший даже больше того, чего хотел?» Наблюдая, как бурый шлейф ауры Марка исчезает за уже закрытой дверью, я ощутил: «Он хочет смерти. Он хочет опуститься в неё, как опускается на постель человек, изнемогший от физического труда. Он хочет забыться, но не на ночь, а навсегда, и никогда-никогда больше не просыпаться».

Через несколько месяцев российский нефтяной экспорт столкнулся с экзотической проблемой: в европейских средствах массовой информации появились сообщения о том, что нефтепродукты из России заражены бактериальной флорой. История получила название «Вентспилсская бактерия». Экспортные цены упали на четверть. Вопиющая абсурдность ситуации, массированная кампания в прессе указывали на единственно возможного заказчика — моего швейцарского знакомого. Его расчёт был весьма простым: в то время почти весь объём экспортных операций контролировался государством, и если направить на взятки десятую часть от дополнительной прибыли, полученной от снижения закупочных цен, благодарные чиновники ещё долго не вспомнят о национальных интересах. Но в блестящем плане Марка оказался один изъян: наша компания имела право экспортировать свою продукцию без государственного посредника. Мы не собирались терять свои деньги из-за придуманной Марком истории и в угоду отечественным казнокрадам. Не прошло недели со дня первой публикации, как на одном из подмосковных предприятий ВПК по нашему заказу синтезировали присадку, уничтожающую любые бактерии без ухудшения качества нефтепродуктов.

Собрав необходимые справки и сертификаты, я пришёл на приём к отраслевому министру. Через час телетайпом во все предприятия нефтяного комплекса ушла телеграмма: «Решение найдено. Российская нефтяная компания обеззаразит вашу продукцию в любом экспортном терминале». Министр пригласил меня на вечернюю чашку чая. Разговор закончился за полночь.

На следующее утро я проснулся в великолепном настроении: мы решили проблему! Не только мы, но и все нефтяники страны перестанут терять свои деньги по надуманному поводу. Неспешно собираясь на работу, я предвкушал заслуженное одобрение своих коллег. Не шутка, мы обыграли самого Марка Рича!

К одиннадцати утра, когда я подъезжал к зданию компании, мой водитель начал возмущаться: кто поставил в узкий переулок столько микроавтобусов? Выйдя из машины, я всё понял. Вокруг здания и во дворе толпились милиционеры с автоматами, из главного входа выносили опечатанные коробки. Не хочу строить догадок, кому и сколько заплатил Марк Рич, но через двенадцать часов после сообщения о возможности очистки российских экспортных нефтепродуктов от бактерий моя компания, предложившая такую услугу участникам рынка, была закрыта по абсурдному обвинению в отсутствии государственной регистрации.

Впрочем, как писал умница Салтыков-Щедрин, всякому безобразию — своё приличие. Через месяц драки на выживание вдруг выяснилось, что у компании есть и регистрация, и заслуги, и много хорошего, просто где-то кто-то принял неправильное решение — и уже наказан пожизненной высылкой на Лазурный берег с шестизначным пенсионным счётом.

Финальным аккордом стало совещание у вице-президента страны. Марка Рича на несколько лет отодвинули от российской нефтяной индустрии. Мне пожали руку. Много и воодушевлённо говорили о национальной гордости и патриотизме. Совещание завершилось, мы с заслуженным генералом стояли в коридоре, ждали, когда разойдутся участники. Генерал был сердит. Мне казалось, что и со мной он говорит в сердцах: «Что, я не понимаю твоих мыслей? Думаешь, просрали страну, а теперь распродаёте и остатки! Справедливо думаешь! Знаю, чьими руками тебя душили. Говно человек! Но при правильном кресле. Понимаю, сколько ты потерял. Про твой разгромленный бизнес и деньги — тут я не помощник, выплывай сам. А вот одного человека тебе покажу. Любопытный человек, гений. Никто с ним не смог; может быть, у тебя получится».

2008, ИЮНЬ

Поляков внимательно слушал историю о Марке Риче, даже задал несколько уточняющих вопросов. Потом спросил: «А, собственно, какое отношение имеет эта история к нашему разговору о проекте „Физика времени“?» Я откликнулся: «Возможна такая интерпретация: в Цуге я чувствовал, что, несмотря на доводы разума, идти с Ричем не стоит. И сейчас, вопреки разумению ситуации, я всё же решаю пройти с вами и этот путь. В обоих случаях, по неясным для себя причинам, я не принял во внимание практических соображений ума».

Поляков поинтересовался: «Чем же для вас закончилась эта история? И что за гений фигурировал в реплике генерала с Лубянки?»

БЕЗ ДАТЫ

Старый генерал выполнил своё обещание. Через несколько дней пригласил меня в кафе на Кузнецком мосту, сказал, что ничего пояснять не будет, просто хочет посмотреть, совместимы ли я и его протеже.

Мы встретились у входа в кафе. Генерал был в штатском, рядом с ним стоял полный, чрезвычайно подвижный человек. Подвижность его была качеством особого рода: грузное тело и ноги не двигались; работали мимические мышцы лица, глаза́ и руки. Казалось, у человека не было готовых, рефлекторных или усвоенных, выражений лица, любому мимическому изменению предшествовал процесс конструирования эмоции или подобающего выражения. Его руки также участвовали в пантомиме, постоянно прикасаясь к собеседнику; они двигались так, как будто на кончиках его пальцев находились особые рецепторы, предназначенные для постоянного тестирования собеседника. Мужчина некоторое время готовил лицо, потом скороговоркой произнёс: «Николай Борисович. Очень приятно!» Покраснев, добавил: «Профессор». И быстро, почти неуловимо коснулся моего локтя, затем отдёрнул кисть, его будто ударило током. Я сразу почувствовал: мужчина врёт. Но в чём? Назвал другое имя? Или он не профессор? Кроме очевидности лжи, я понял, что мой новый знакомый — рафинированный лицемер. Мужчина заискивающе вглядывался в лицо генерала, не переставая твердить о том, что если бы не генерал, с его умом и проницательностью, то никогда, слышите, никогда ничего бы не было.

Странным в этом было вовсе не то, что человек, презирающий и до обморока боящийся генерала, врёт ему в глаза. Необычным было то, что он безусловно хотел, чтобы генерал чувствовал эту ложь. Странной была и ощущаемая мной убеждённость, что дела, о котором эти двое говорят как о реальности, пока не существует, то есть весь устроенный у входа в кафе спектакль — обман. Но это был обман особого свойства: я ощутил, что за внешней буквальной оболочкой отвратительной лжи сокрыта тайна. Причём не гаденькая, склизкая бытовая история — нет, за отталкивающий маской скрывалось нечто настоящее.

Я захотел увидеть то, что находится за завесой; одновременно навалилось и предчувствие тяжёлого испытания. В памяти почему-то всплыли слова герцога из «Ромео и Джульетты»: «Вы кровью мне заплатите за это!»

Да что же это такое? Не успел я выбраться из одной истории, и тут же вляпываюсь в другую! За что придётся расплачиваться кровью?

Впоследствии я много размышлял: кем был этот человек? юродивым? гением? страдальцем? змеёй, которую застали в момент сбрасывания кожи? Или он был ребёнком, маленьким испуганным мальчиком, слонявшимся по громадному неуютному дворцу своего несуразного тела? Последнее наиболее вероятно.

В редкие моменты, когда он не испытывал страха перед окружающим миром, он понемногу рассказывал о себе: «Моя бабка была гением, мать — полугением, а у меня только четверть того, что необходимо для гениальности». О своих дедах и отце Николай Борисович никогда не упоминал.

В его ауре отчётливо проступали два женских узла. Это особые образования, чрезвычайно деформирующее мужское начало, но порой обеспечивающие физическое выживание в экстремальных ситуациях. Нужно сказать, что две отражённые в узлах женщины, его бабушка и мать, прожили незаурядные жизни.

Бабушка Николая Борисовича в шестнадцать лет бежала из маленького еврейского местечка в Варшаву. Заключила фиктивный брак, получила высшее образование, стала выдающейся модисткой. Имела свой поезд-ателье, который исколесил всю царскую Россию, от Варшавы до Владивостока. Ещё до Революции она познакомилась с Лениным. В советской России дружила со многими руководителями партии и правительства, в том числе с одной из жён маршала Тухачевского. Старшая дочь маршала была ровесницей матери Николая Борисовича, семьи дружили. После ареста Тухачевского постепенно были арестованы его родные и всё ближайшее окружение; репрессировали и бабушку моего будущего партнёра. Маму Николая Борисовича, закончившую первый курс медицинского института, отчислили как члена семьи врага народа.

С началом войны она ушла добровольцем на фронт. Начав санитаркой на передовой, она закончила войну главным хирургом армейского госпиталя. После победы над Японией была назначена руководителем здравоохранения крупной дальневосточной области. Там с ней случилось беда: выяснилось, что во время войны она заявила о высшем медицинском образовании, запись с её слов была внесена в документы, а в процессе одной из послевоенных проверок подлог был обнаружен. Мама с маленьким Николаем была выслана на Чукотку простым фельдшером. Опытные люди говорили: легко отделалась; свою роль сыграли многочисленные ордена и медали и отсутствие политического контекста.

На крайнем северо-востоке страны мой будущий партнёр учился в интернате для детей оленеводов. Безусловно, его реплика об одной четвёртой гениальности не была беспочвенной — поступление выпускника чукотского интерната на химфак МГУ было событием из ряда вон выходящим.

Почему Николай Борисович попал в поле зрения руководства научно-технического подразделения КГБ? Вряд ли из-за причудливости родственной саги. К концу пятидесятых годов его бабушка была амнистирована; мать, хотя и оставалась на Чукотке, возобновила административную карьеру. Нет, видимо, Николай Борисович представлял интерес сам по себе. Будучи молодым преподавателем химфака МГУ, он сформулировал оригинальную концепцию стабилизации органических молекул в высокоэнергетических состояниях. По неизвестным причинам его научным руководителям теория не понравились. Настойчивость, с которой молодой учёный добивался проверки своей гипотезы, вызывала раздражение. Итог — опала и потеря работы. С начала восьмидесятых Николай Борисович перебивался репетиторством и случайными подработками.

Не могу сказать, где и при каких обстоятельствах он попал под опеку Лубянки. Очевидно, люди в погонах решили: лучше перебдеть, чем недоглядеть. А вдруг этот парень прав? Пусть остаётся в стране.

Предполагаю, что с первой минуты нашей встречи на Кузнецком мосту мы оба поняли, что будем работать вместе. Тем не менее ритуал сближения был соблюдён во всех многочисленных, иногда весьма причудливых деталях.

Конечно, мы много общались с Николаем Борисовичем, обсуждая будущий проект. Скоро я понял, что кроме идеи у моего партнёра ничего нет. Визитная карточка с профессорским званием была враньём, Николай Борисович не имел учёной степени. Даже вялый интерес к нему со стороны КГБ к моменту нашей встречи полностью иссяк. Но чем яснее становилась первоначальная ложь, тем острее я чувствовал: идея правильна. И, вероятно, более фундаментальна, чем представляется автору.

Довольно скоро стало понятно, как проверить научную гипотезу, и уже через пару месяцев мы приступили к полномасштабной реализации проекта.

О чём же шла речь? В упрощённом виде дело в том, что одни и те же по химическому составу молекулы могут иметь разную геометрию и некоторые другие отличия, весьма значительно сказывающиеся на характеристиках веществ, образуемых этими молекулами. Легче всего пояснить это на примере свойства оптической активности: молекулы, состоящие из одних и тех же атомов, могут вращать плоскость поляризации света влево или вправо; поскольку феномен жизни тесно связан с левовращающими формами основных аминокислот, то способность выделить из смеси молекул левовращающую фракцию очень важна, например, для фармацевтической индустрии — некоторые лекарства из левовращающих молекул многократно эффективнее и менее токсичны, чем те же вещества, но не разделённые на левую и правую фракции. К сожалению, известны и случаи, когда игнорирование оптических свойств приводило к трагедиям. Примером может быть история препарата «талидомид»: попадание в таблетки правовращающей фракции привело к появлению на свет почти десяти тысяч младенцев с тяжёлыми врождёнными уродствами.

Итак, приняв за основу тезис о том, что существенные различия в энергетическом статусе одних и тех же молекул иногда обуславливаются нарушением базовой геометрии, Николай Борисович предложил найти способ зафиксировать молекулы в таком энергоизбыточном состоянии. Сам факт наличия таких геометрических конфигураций и их высокой биологической активности был известен, но проблема стабилизации для использования в виде лекарств оставалась открытой.

Николай Борисович размышлял как химик, его интересовали наука и технология, я же дорисовывал всё остальное.

Стало понятно, что если эксперименты со стабилизацией пройдут удачно, то десятки уже существующих лекарственных субстанций могут быть получены в новом качестве — с повышенной биологической эффективностью и меньшей токсичностью. Кроме того, все они могут быть запатентованы как новые оригинальные лекарства. Редкое сочетание благого содержания и невероятной финансовой перспективы.

Обращался ли я в ту пору к своим особым способностям? Практически нет. У меня было ощущение, что нестандартные возможности в этом проекте не нужны, необходимы знания и дерзость. За три первых месяца я прочитал столько учебников и монографий по химии, фармакологии, экономике фармацевтической индустрии, сколько обычный студент осваивает за три года — важно было перебросить мостик между «чувствую» и «знаю». Впрочем, неординарные события, связанные со сверхчувствительностью, всё же происходили.

Прорабатывая бизнес-архитектуру проекта, я пришёл к пониманию того, что экспериментальную работу удобнее было бы проводить в рамках государственного научно-исследовательского института, а промышленную и коммерческую часть разумнее вынести за контур научного учреждения, в акционерную компанию.

Отечественная наука переживала тяжёлое время, каждый год закрывались десятки институтов. Те, что оставались на плаву, зарабатывали распродажей всего, что можно было продать, или сдачей в аренду собственных зданий. В этих обстоятельствах ставить перед правительством вопрос об открытии нового института было немыслимой дерзостью.

Николай Борисович был беспомощен в практических и организационных вопросах, однако придерживался мнения, что максимум, на который мы можем претендовать, — лаборатория в одном из выживших научных центров. Я считал, что любое промежуточное решение поставит нас в зависимость от тех людей, кто выделит нам такую лабораторию.

Приближалась встреча с министром, а мы не могли сойтись в том, о чём будем просить. Пришлось подготовить два варианта письма и два проекта решения.

В министерство, расположенное в начале Тверской улицы, мы ехали в моей машине. Уже в середине пути у меня начались самопроизвольные переходы к сверхчувствительности. Такие выпадания за грань обыденности часто случались со мной в ходе практик и медитаций, но нестабильность восприятия в преддверии важного разговора была нежелательной. Я закрыл глаза и, игнорируя попытки Николая Борисовича поговорить со мной, пытался удержаться в общепринятой реальности.

Необходимо заметить, что в министерство мы приехали заранее — нужно было пообщаться с заместителем министра, которому предстояло представлять нас своему шефу. Николай Борисович очень нервничал; пока мы шли по коридору, он громко говорил и отчаянно жестикулировал. И даже войдя в кабинет заместителя министра, вместо приветствия закричал: «Умоляю, подтвердите: новый институт создать невозможно! Мы упустим шанс получить лабораторию». Навстречу из-за стола поднялся уже знакомый мне чиновник. Он как бы не заметил избыточности эмоций, усадил нас на диван в углу своего громадного кабинета, секретарь принесла зелёный чай. На небольшом столике рядом с диваном стояло довольно большое медное блюдо, наполненное мелкими иностранными монетками из стран Юго-Восточной Азии; хозяин кабинета пояснил, что коллеги из Китая подарили ему денежное блюдо и уже несколько лет иностранные гости оставляют в нём монеты своих стран, образовалась приличная коллекция.

Наш разговор вернулся к двум вариантам подготовленных решений, и в это время я понял, что полностью перешёл в состояние изменённого сознания. Заместитель министра спросил Николая Борисовича о его позиции. Достаточно аргументированно изложив свои соображения, мой партнёр закончил фразой: «И, наконец, интуиция мне подсказывает, что вопрос о создании нового института практически нерешаем». Когда он произносил последние слова о практической невозможности такого события, я услышал, как изменился тембр его голоса; звук, подобный специально замедленному воспроизведению, окончательно убедил меня в том, что я выпал за привычный контур. Мы втроём сидели за чайным столиком, я с Николаем Борисовичем — на диване, а заместитель министра — в кресле. Я заговорил: «Апелляция к интуиции в спорной ситуации не лучший вид аргументации, но если мы хотим использовать собственную интуицию как довод, её необходимо протестировать. Вот перед нами блюдо с горой монет; скажите, сколько, на ваш взгляд, в нём монет и каково будет распределение орлов и решек, если содержимое высыпать на стол?»

Заместитель министра с удивлением посмотрел на меня и, обращаясь к Николаю Борисовичу, спросил: «Вы принимаете вызов? Лично я считаю, что при таком количестве монет распределение будет близко к нормальному». Мой партнёр почему-то покраснел, но высказал свою оценку. Хорошо помню его прогноз: монет около ста, орлов будет пятьдесят один процент.

Не узнавая своего голоса, я сказал, что в блюде находится сто сорок одна монета и после высыпания две трети из них будут решками и одна треть — орлами. Хозяин кабинета взял блюдо и высыпал монеты на стол, вызвал помощника и попросил пересчитать, разделяя на орлы и решки. Мы продолжали говорить о возможных вариантах решения нашего вопроса. Наконец, закончив пересчёт, помощник объявил результат: сто сорок одна монета, решек — девяносто четыре, орлов — сорок семь.

Плотность и продолжительность наступившей тишины была невероятной.

Через час мы вышли из кабинета министра с визой, инициирующей создание нового научно-исследовательского института.

С этого момента наша мечта, наш грандиозный план создания лекарственных субстанций нового поколения начал ежедневно обретать зримое материальное наполнение. Мы много часов провели в спорах и поисках, пока не остановились на молекулах, с которых собирались начать.

Тетракаин — местный анестетик, синтезированный ещё в 1930 году, — стал первым. Мы хотели, чтобы наше первое дитя было лекарством от боли, ибо для большинства страждущих именно избавление от боли является главным мотивом обращения к врачу. Конечно, существовал и целый ряд не столь очевидных, но чрезвычайно важных мелочей: мы хотели продемонстрировать применение технологии к хорошо изученной в клинической медицине лекарственной субстанции; выбрали вещество, давно вышедшее из-под патентной защиты; применительно к этому препарату многие годы никто не мог предложить ничего нового. Кроме того, молекула тетракаина близка по своим свойствам к кокаину, а кокаин был первым анестетиком, полученным (в 1897 году) путём химического синтеза.

Когда меня спрашивают, почему мы не модифицировали молекулу кокаина, я отмалчиваюсь. В период экспериментов мы работали с разными молекулами, не все результаты сочли возможным опубликовать.

Хорошо помню день, когда в лаборатории на окраине Москвы мы ожидали окончания первого синтеза модифицированного тетракаина. Технолог принёс и поставил на стол небольшой поддон с искрящимся белым порошком. Было около четырёх вечера. Нетерпение и надежда были столь остры, что тесты на одноклеточных и в виварии начались сразу и продолжались до шести утра. Первые результаты превзошли ожидания: из известной лекарственной субстанции была получена новая форма, идентичная по химическому составу, но кратно менее токсичная и более эффективная, чем исходная. Блестящая гипотеза подтвердилась, путь к изменению других лекарств был открыт.

В начале седьмого часа утра люди, проведшие несколько месяцев в болезненной лихорадке поиска, вышли из здания лаборатории в серое московское утро. Шёл редкий дождь. Автобус увёз сотрудников. Мы с Николаем Борисовичем решили отметить первую победу.

К восьми были в отеле «Метрополь», прошли в зал ресторана с фонтаном. Мы сели за столик у самой воды. В зале появилась девушка-тапёр, открыла крышку рояля, поставила ноты. Николай Борисович сходил и вернулся от шведского стола с горой еды, едва умещавшейся на большой тарелке; некоторое время он пытался втиснуть свою обильную добычу в миниатюрное пространство нашего стола. Пианистка заиграла. Выбор вступительного произведения был необычен, но чрезвычайно уместен: в московском отеле, в декорациях русского модерна начала XX века, в зале с фонтаном пианистка начала с «Музыкального ящика» Свиридова — изящной вещи, в которой звуки похожи на капли. Мы моментально погрузились в хрустальный мир фонтана и музыки. Пару минут, пока пианистка играла, я не мог оторвать взгляда от её движущихся пальцев; когда пьеса закончилась, повернулся к своему партнёру. Он спал, в его правой руке была вилка с кусочком омлета, а в левой — намазанная маслом, но так и не надкушенная булка.

Второй субстанцией был стрептоцид. Мы были амбициозны и изобретательны; объекты, которые выбирались для опытов, должны были быть общеизвестными, знаковыми в истории мировой фармации и медицины. Сульфаниламид, известный как белый стрептоцид, был препаратом именно такого сорта — Герхард Домагк в 1939 году получил за него Нобелевскую премию. Впрочем, рассказывая о судьбе этого лекарства, приходится делать слишком много оговорок. На самом деле Герхард не получил денежной части премии, нацистское правительство не выпустило учёного на процедуру награждения. Кроме того, как часто бывает в науке, саму молекулу сульфаниламида синтезировал не Домагк, это сделал в 1908 году австрийский студент Пауль Гельмо, который конструировал молекулу для устойчивых красителей. Один из этих красителей — пронтозил (красный стрептоцид) — попал в руки к Герхарду Домагку; изучая его, учёный обнаружил значимый антимикробный эффект. В конце концов лекарством оказался не сам пронтозил; он распадается внутри живого организма на два компонента, один из них высокотоксичен, а другой — сульфаниламид — подавляет микробы, в том числе стафилококки.

К концу XX века в количественном рейтинге научных работ, посвящённых лекарствам, стрептоцид входил в тройку лидеров.

Через год безмерно напряжённой работы мы были готовы патентовать на мировом рынке новую гамма-форму сульфаниламида, более эффективную и менее токсичную.

Как прошли первые два года этого проекта? Чем были заполнены будни? Могу сказать о самом главном — об остром ощущении настоящести. Какой смысл я вкладываю в это слово?

Чтобы не пускаться в абстрактные объяснения, расскажу о небольшом эпизоде из своей жизни.

1985, ИЮЛЬ — АВГУСТ

Это был небольшой якутский посёлок, выросший и кормившийся около угольного месторождения. Три или четыре тысячи человек. Зимой только самолёт и зимник по реке, летом — самолёт и речные суда. Мужское население работало на шахте, малочисленное женское — в школе, в столовой, в магазинах и в нескольких бухгалтериях.

Я прилетел на преддипломную практику. Как любой студент, нуждался в деньгах и хотел подзаработать, поэтому попросился на добычный участок в забой.

Механизация подземных работ была примитивной. Кровля в лаве крепилась деревянными стойками. Как горный рабочий добычного забоя, я должен был, ползая на четвереньках от конвейерного к вентиляционному штреку, таскать на специальных постромках крепёжный лес. Узкая полоска угольного пласта была наклонена к горизонту почти на тридцать градусов, подъём тяжёлых брёвен на сто метров вверх — работа изнуряющая и однообразная. Кроме прочего, рядом грохочет и воет комбайн, рубящий каменный уголь. Взвесь пыли висит неоседающей пеленой. Полноценно дышать в респираторе трудно, а без него невозможно. После трёх часов работы, сразу за фазой мучительной физической усталости, включается автопилот. Ты как бы отключаешься от своего тела, переходя в статус стороннего наблюдателя. Этот наблюдатель видит и даже неким непостижимым образом управляет работой, но основное его занятие — воспоминания или грёзы о будущем. Ни в коем случае не фиксировать себя в настоящем, не ставить знак равенства между собой и задыхающимся, потным человеком, волочащим в сумеречном свете редких светильников неподъёмную деревянную чурку!

Это случилось в августе. Ночная смена подходила к концу. Я тащил вверх очередную стойку крепи, автопилот работал исправно, я был погружён в планы на грядущую осень. То, что случилось дальше, произошло не более чем за десять секунд; поныне пребываю в полной уверенности, что никакого земного времени для нас в тот момент не существовало.

Я почувствовал, что нечто неведомой природы одним ударом впихнуло моего отстранённого наблюдателя в мой мозг. Первым было ощущение вибрации тела — плоть совибрировала некоему не слышимому ухом, но безмерно могучему инфразвуку. Интенсивность колебаний быстро нарастала. На фоне их уже слышимой мощи грохот нашего угольного комбайна казался визгом писклявой собачонки. В пыльном мареве я уловил движение — человек скользил сверху по угольной крошке. Мужчина был похож на ребёнка, катящегося с горки на попе; схватив брезентовые постромки, которые связывали меня с бревном, он потащил меня за собой. Пролетев вниз около шестидесяти метров, мы вместе выпали в конвейерный штрек. Стойка крепления, связанная со мной, перелетев через нас, ударилась о стенку штрека над нашими головами. В горячке мы побежали прочь от лавы, но через несколько шагов моё бревно зацепилось за жёлоб конвейера и застряло. В этот момент миллион тонн породы, нависавшей над нами, надломил кровлю лавы и одномоментно осел. Мне показалось, что через моё тело прошла волна ядерного взрыва. Я перестал быть.

На этот раз первым вернулся вкус. Я почувствовал вкус собственной крови. Причём это было не обычное ощущение крови в слюне, рецепторы языка улавливали целый букет — вероятно, в нём присутствовали лимфа, гемоглобин, ферменты слюны и ещё много непонятного.

Потом появились запахи. В плотном влажном воздухе конкурировали запахи горячего машинного масла, гари, дроблёной древесины, человеческого пота и даже нотки вездесущей шахтной плесени.

Сразу за обонянием восстановилось зрение. Первым, что зафиксировало внимание, было тёмно-красное мерцание языка расплавленного металла, медленно выдавливаемого через узкую щель в том месте, где недавно работал наш бронированный комбайн. Я различил не только свечение самого металла, но и мельчайшие вспышки угольной пыли, соприкасавшиеся с этой странной магмой. Зрение было настолько острым, что почти в полной темноте мне были видны незначительные детали оснастки штрека и блеск капель влаги на его стенах. Попытавшись сглотнуть слюну, я почувствовал во рту маленькую угольную крошку. Покатав крошку языком по нёбу, я понял, что она имеет форму куба. Почему-то мне было важно убедиться, так ли это на самом деле; выплюнув крошку на чёрную ладонь, я не смог ничего различить в своей слюне.

Нам фантастически повезло: не произошло взрыва метана и пыли, никто не погиб.

Чуть-чуть освоившись с остротой ощущений, я нашёл для себя простое объяснение такого обострения чувств. Катастрофа встряхнула мою плоть, переведя рецепторы в экстремальный режим. Я обнаружил себя крепко зафиксированным в настоящем моменте, и это настоящее было прекрасно. Прекрасно не только чудесным избавлением от смерти — ясное понимание этого пришло позже. Основным чудом были фантастическая наполненность и плотность ощущения жизни.

Запредельная ослепительность настоящего угасла не сразу. Регулятор от положения «максимум» к указателю «норма» вернулся только через пару дней.

1997, БЕЗ ТОЧНОЙ ДАТЫ

В предыдущем отрывке я рассказал о предельной наполненности бытия. В моей жизни такое случалось; не очень часто, но бывало. Могу только предполагать, как переживают подобное другие; для меня возможность обострённого восприятия жизни — вид благодати. Возможно, я написал непонятно: сравнение подобрать непросто. Это похоже на жизнь без кожи на ладонях: мучительно, но ни в каком другом состоянии ты не можешь так остро ощутить каждую мельчайшую былинку бытия. Ровно так душа, лишённая своей защитной оболочки, страдая, распознаёт и присваивает себе навеки мельчайшие нюансы Божественного замысла.

Вторая половина девяностых годов для меня была именно такой — мирское и духовное бурлило в едином котле. Я очень много работал, много читал, непрерывно перемещался по миру, содрогался от потрясений в личной жизни. На сон оставалось три-четыре часа в сутки. Именно в этот период началась глубинная трансформация моего мировоззрения. Очень медленно я начал смещаться от мистики переживаний к мистике смыслов.

Поскольку о втором я намерен писать во второй половине книги, сейчас хочу поделиться плодами мистики чувственного восприятия.

Даты не помню; по всей видимости, была зима. Мы прилетели в Лондон для встречи с руководителем крупной фармацевтической компании. Вечер был свободен, и Николай Борисович попросил составить ему компанию в пешей прогулке. Накрапывал мелкий дождь; промозглый воздух, насыщенный выхлопами автомобилей, не располагал к беседе. Некоторое время мы шли молча. Наконец в небольшом сквере у кинотеатра «Одеон» Николай Борисович предложил повернуть обратно. Мы остановились, и в это мгновение я услышал шелест, как будто внезапный порыв ветра подхватил и понёс по тротуару ворох сухой листвы. Сознание зафиксировало звук и выключилось.

Я вернулся в реальность так же внезапно, как ранее из неё выпал. Обнаружил себя заканчивающим какую-то фразу о метастабильности как фундаментальном признаке живых систем. Мой партнёр стоял совсем рядом, напротив; он был так близко, что я не сразу узнал его лицо. Дождевые капли скатывались по щекам к подбородку, лицо Николая Борисовича искажали мелкие мимические судороги. Рот в обрамлении дрожащих губ приоткрылся, и хриплый незнакомый голос спросил: «А что же нейтрино? Где их место в вашей гипотезе, коллега?» Ни на секунду не задумываясь, я ответил: «Нейтрино — это свет другого мира».

Пытаясь описать одно из самых глубоких мистических переживаний своей жизни, я намеренно упрощаю пережитый опыт, ибо, находясь в позиции режиссёра чёрно-белого немого кино, пытаюсь передать зрителю ощущение героя, внезапно перенесённого из серой городской квартирки в цветущий экваториальный лес, к самой кромке гигантского водопада. Как передать запахи, звуки, влажность воздуха, физическое ощущение мощи водного потока, грохочущего в облаке радужного тумана?..

Итак, мы разговаривали в сквере у кинотеатра «Одеон», но, видимо, оба не принадлежали самим себе — другие силы вели диалог, наша плоть была просто технической оснасткой дискуссии. Наряду с очевидными минусами, в этой ситуации имелись и позитивные стороны, например то, что я успел услышать и запомнил часть диалога. Впрочем, нисколько не сомневаюсь, что воспринял и запомнил только то, что мне дали запомнить. Как раз тогда, когда, подчиняясь неизвестной силе, я произносил: «Нейтрино — это свет другого мира» и мои глаза видели мокрое лицо Николая Борисовича, умозрительно я увидел нечто ошеломительное. Лучше всего это было бы обозначить заголовком «Как всё устроено».

Это тоже потребует пояснений, ибо умозрительное относилось не ко всему многообразию сущих форм и процессов, а к фундаментальному базису мироздания, порождающему видимое и невидимое бытие. Возможно, это откровение лучше было бы описать языком математики или музыки, но мы, читатель, находимся в пространстве слова. Я попытаюсь воспользоваться этим инструментом.

Вернёмся обратно. Некоторое время я не мог понять, что же я вижу внутренним зрением: то, что проявилось в поле моего восприятия, было завораживающим и настолько сложным, что мой мозг никак не мог ухватить сути. Это напоминало объёмную динамическую головоломку или кинетическую скульптуру невероятной красоты, составляющие её элементы постоянно двигались друг относительно друга. К сожалению, любое движение её частей требовало от меня предельного усилия для того, чтобы удержаться внутри переживания. И ещё я чувствовал реальную боль из-за невозможности слиться с созерцаемым чудом. Не представляю, на сколько ударов сердца растянулось это состояние, но оно имело финал.

Я не увидел, как элементы пазла сложились воедино. Зафиксировал только конечный результат.

Это был шестимерный континуум: три мерности времени и три мерности пространства. Такая матрица была вместилищем для двух несмешиваемых видов бытия, в грубом приближении это было похоже на объёмную монаду. Достаточно быстро я понял, почему первый опыт наблюдения был столь мучителен: для всматривания был необходим навык фиксации восприятия в пределах одной мерности времени. Граница соприкосновения разных видов бытия была подвижной и представляла в разных мерностях времени разные сущности. В нашем мире она была похожа на пену, эта пена состояла из объёмов одного вида бытия с мембранами из материала другого.

Впрочем, если быть более точным в слове, то наша Вселенная и есть пограничная пена между безграничностями двух взаимно нейтральных компонентов мироздания. Неважно, как называть эти две сущности: номер один и номер два, белая и чёрная, эта и та… Основная миссия их существования — противостояние и уравновешивание друг друга. Именно в этом причудливом и динамичном процессе рождается пена — Вселенная. Вторая миссия — быть зеркалом друг для друга. И, если подниматься к более абстрактным высотам, быть мерой для другой сущности.

Для чего создана пена?

Пена, или то, что мы называем Космосом, при пристальном всматривании в него человечества позволяет понять законы окружающего мира, себя и путь к Отцу. Является ли это главной целью Творения? Нет. О главном мы будем говорить позже.

Однажды я поделился этой историей со своим сыном. К концу рассказа он сказал мне: «Послушай, это очень интересная, но очень абстрактная штука. Покажи мне хоть одно практическое применение этому знанию». Конечно, я отвечал в том ключе, что атомистическая теория Демокрита, духовное откровение Будды Шакьямуни или гениальные математические озарения Гаусса — это феномены громадной исторической инерции, их утверждение в умах людей требует особых условий и особых усилий; такие зёрна прорастают и дают плоды порой через тысячи лет после первого явления миру. Разговор остался незавершённым, однако процесс рефлексии был запущен.

Во время очередной вечерней прогулки по парку моя память воспроизвела фрагмент с фразой «Нейтрино — это свет другого мира». Господи! Ну конечно, размышляя над всем откровением в целом, я не нашёл времени вглядеться в детали. Мне не потребовалось усилий — память вернула меня к пережитому. Я снова увидел, как, взаимодействуя в шестимерном пространственно-временном континууме, базовые сущности образовывают пенную структуру в четырёхмерном пространстве-времени.

Мы воспринимаем её как Вселенную. Мы видим только один компонент пены — тот, который называем материей; возможно, было бы более корректно назвать это объединённым субстратом, включающим традиционно понимаемые материю и физические поля. Дело не в названии, а в сути: материя — просто один из компонентов пены. Именно поэтому макроструктура космоса выглядит как яркие прожилки мембран «нашей» материи, которые разделены пространствами другой базовой сущности; сейчас её называют тёмной материей и тёмной энергией. Разные мерности времени выполняют при формировании бытийной пены примерно те же функции, что и мыло в водно-воздушных мыльных пузырях.

Я уже упоминал о том, что общий замысел подразумевает для двух базовых элементов бытия и функцию зеркала, две бытийные сущности отражают друг друга. Существует свет, позволяющий создать фантомный образ.

Не знаю, хватит ли у меня дерзости, чтобы написать о свете всё, что я понял в момент откровения, но в той части, что касается тварного мира, попытаюсь.

Пена-космос, состоящая из несоединяемых бытийных сущностей, порождает и вмещает два вида света. Один из них, проявляющийся в оптическом диапазоне спектра, мы называем видимым светом. Другой, порождаемый второй сущностью бытия, наука сейчас называет разными видами нейтрино.

Уважаемый читатель, предлагаю для простоты один из упомянутых видов света назвать белым, а второй — чёрным. Вероятно, названия «видимый» и «невидимый» подходили бы лучше, но я опасаюсь путаницы: традиционный «наш» свет тоже бывает невидимым глазу, например излучение в рентгеновском диапазоне. Далее по ходу рассказа белым мы будем называть свет, состоящий из фотонов, а чёрным — свет, состоящий из нейтрино. Используя свои технологические возможности улавливать и анализировать два вида этих световых потоков, человечество может не только более ясно различить феномен пены, но и увидеть устройство параллельного «тёмного» космоса. Сказанное не только касается макроструктуры вселенной, но и проявляется в глубинах микромира.

Каждая из двух фундаментальных сущностей порождает свой тип света. На микроуровне, в зоне пены, совместно существуют и взаимодействуют частицы разной бытийной природы. Совершенно фантастическим следствием такой коллизии является возможность проникновения нашего белого света в зону параллельного бытия, или, как сказали бы физики, возможность служить переносчиком информации внутрь анклавов тёмной материи. Там «наш» белый свет будет восприниматься как частица с качествами, аналогичными свойствам нейтрино в нашем мире. Верно и обратное. Впрочем, не нужно представлять тёмную материю и энергию как нечто бесконечно далёкое — на микроуровне она присутствует в нашей жизни повсеместно. Важно заметить, что в микромире зримо проявляются эффекты прямого взаимодействия разных мерностей времени и материи. Например, три типа нейтрино — это одна и та же частица во взаимодействии с разными мерностями времени; то же можно наблюдать и у электрона.

Безусловно, как и в любом вопросе, касающемся природы, существует громадное количество мелких, но весьма существенных особенностей. Для обсуждения таких деталей нужен совсем другой формат. Мне же хотелось обратить внимание на философскую подоплёку этого феномена. В дуалистичном мире, каковым по своей сути является Вселенная, существует два вида света, значит, можно смотреть на окружающее и в белом, и в чёрном свете. Как тут не вспомнить библейское: «Если свет, который в тебе, — тьма, то какова же тьма?» Не забудем упомянуть и о гипотезе «чёрного наблюдателя». Поскольку эта книга не научный трактат, то для пояснения этой гипотезы я воспользуюсь литературной аллегорией: «Если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя».

Как бы долог и скучен ни был для тебя, дорогой читатель, этот отрывок, по глубокому убеждению автора он необходим, ведь то, что является нам по наитию в виде образов или слов, имеет многие смысловые уровни. Всё дело в настройках наших приёмников: одни из нас имеют талант ухватить и интерпретировать нечто, находящееся в пространстве научного знания, другие различают только духовное, но есть и те, кому доступно сокрытое и в материи, и в духе одновременно. Мой скромный духовный опыт подсказывает, что третий тип понимания превосходнее двух первых.

Вспомним Блеза Паскаля, в 1654 году пережившего мистическое озарение и оставившего нам свой «Мемориал»; Исаака Ньютона, считавшего теологические трактаты важнейшим итогом своей жизни; выдающегося хирурга и православного епископа Войно-Ясенецкого (Луку). Не станем с душевной ленью и безразличием взирать на то, что сами гении считали квинтэссенцией своего жизненного опыта, ведь чудо их мирского гения зиждется на навыке душевного усилия. Труды этих гениев, посвящённые Богу, — бесценная инструкция, как и где искать.

С Николаем Борисовичем мы расстались внезапно. Облечённые в сияющие доспехи нового знания и вооружённые технологией, которая позволяла штамповать новые лекарственные молекулы, как автомобили на заводском конвейере, мы заперлись в нашем московском офисе, обсуждали, какой из наиболее узнаваемых в мире лекарственных бестселлеров мы пропустим через собственное ноу-хау.

Предыдущие тестовые проекты, выполненные на трёх субстанциях, дали феерические результаты. Мы получили международные и национальные патенты, в том числе в США, Европе и Японии. Шестилетний неимоверно тяжёлый путь был пройдён. Мы открыли компанию в Нидерландах для поддержания интеллектуальных прав, начали производство готовых лекарственных форм из своих субстанций в Англии и Швеции. За несколько лет выступили на двух десятках мировых конференций по химии, фармакологии и фармации. Настала пора посягнуть на молекулы, приносящие большие деньги.

Наконец однажды около полуночи мы выбрали молекулу — хит мировых продаж. Решили: начинаем завтра!

Я не помню, смог ли заснуть в ту ночь. Николай Борисович точно не спал — утром, когда мы встретились в офисе, под его глазами набухли свинцовые мешки. Он сразу попросил о разговоре наедине.

Мне кажется, в эту минуту я не почувствовал надвигающейся катастрофы. Передо мной стоял очень странный человек, к причудам которого я привык, но так и не приобрёл полного иммунитета. Необычность, непохожесть моего партнёра на других я никогда не воспринимал как фатальную угрозу. Вероятно, так живёт любой врач-эпидемиолог, ежедневно сталкивающийся со смертельными инфекциями.

Не произнося ничего членораздельного, но издавая разнообразные приглушённые звуки, постоянно озираясь вокруг, он подталкивал меня к переговорной. Казалось, что для осуществления этого предполагаемого, но ещё не начавшегося действия были сосредоточены все его жизненные ресурсы. Когда за нами закрылась дверь, Николай Борисович отбежал в дальний угол, там остановился, раскачиваясь и лихорадочно пытаясь найти в карманах какой-то предмет. Одновременно он невнятно бормотал повторяющуюся фразу: «Я всё записал».

Наконец он обнаружил в боковом кармане пиджака свёрнутый вчетверо листок, расправил его и начал читать: «Я скоро умру. Всё, что мы сделали, достанется Вам. Это невыносимо! Я хочу Нобелевскую премию, немедленно». За этим следовало ещё несколько пунктов, в том числе весьма интимного характера, я не считаю необходимым воспроизводить эти требования. Важно, что каждое из них заканчивалось словом «немедленно».

Мы стояли с Николаем Борисовичем в противоположных углах переговорной комнаты. Он прочитал свою петицию, спрятал бумажку в карман, затем спохватился — положил на стол. Долго и тщательно вытирал ладони и пальцы платком. Я не стал брать этот исписанный листок. Господь отнял у моего партнёра разум, когда до настоящего триумфа оставался один шаг. Я вышел из переговорной, преследуемый криком: «Теперь я всё могу без вас!»

В юности я долго занимался боксом. Мои друзья, попадавшие в нокаут, рассказывали примерно одно и то же: «Как будто без предупреждения выключают свет». После демарша Николая Борисовича настало то, о чём говорили мои товарищи по рингу. Погас свет.

Никогда до этого я не сталкивался с тяжёлыми формами ментальных расстройств. Я не был готов к тому, что человек, с которым мы разделили и великий труд, и великую победу, исчезнет в бездне, населённой чудовищами, у большинства из которых будет моё лицо. Я не смог перебороть отвращения к тому, что услышал в переговорной комнате; мы больше не встречались.

После курса лечения Николай Борисович не смог ничего. Институт был расформирован, фармацевтическая компания закрыта.

Проект, связанный с созданием новых лекарств, стал своеобразным испытательным полигоном, где уже не тело, а моя душа вместила громадное знание, претерпела изощрённые испытания и тектоническое потрясение.

В этом проекте всё было избыточно. Научная и технологическая дерзость. Новизна и объём работы. Но главное для меня — нестандартность партнёра. Мы с Николаем Борисовичем не были антиподами, мы были существами разных вселенных.

Впоследствии некоторые коллеги, знавшие его ранее, говорили о том, что он и прежде страдал шизофренией, но искусно вуалировал её, конструируя образ взбалмошного гения.

Провидение уберегло меня от искушения оценивать этого человека с медицинской точки зрения. Мы просто работали рядом несколько лет; случались месяцы, когда мы проводили вместе по десять часов в сутки. Мы вместе создали научный институт и фармацевтическую компанию. Создали и запатентовали на мировом рынке оригинальные лекарственные субстанции. Организовали производство наших лекарств в России и за рубежом. Участвовали в научных дискуссиях. Наметили стратегический план, главным пунктом которого стала моя мечта о модифицировании молекул цикла Кребса.

Я делаю это замечание, чтобы у читателя не создалось превратного впечатления о том, что наше общение с Николаем Борисовичем было непрекращающейся чередой метафизических откровений. Но коль скоро книга посвящена пограничным состояниям плоти и души, из всего гигантского многообразия событий этой шестилетней истории я выбрал то, что соответствует её замыслу.

БЕЗ ДАТЫ

Существуют ли сказки со счастливым концом? Человек с критическим складом ума может сказать: финалы многих сказок иллюзорно позитивны. Что случится с влюблёнными после свадьбы? Как будут устраивать свою жизнь жители города, низвергшие дракона? Кажется, что сама Муза выдёргивает из рук сказочника перо, предвосхищая крах наивной надежды на вечное благополучие.

Однако мы знаем: есть и другое. Никакая сила не вырвет из сердца человека мгновения чистого детского счастья. Вот дитя, прижавшись к маме, слушает сказку, замирая при каждом повороте сюжета; счастливый конец чудесной истории, как белый камушек, постепенно опускается в глубины детской души. Возможно, он станет фундаментом всей будущей жизни человека. И если кому-то триста лет назад пришла в голову мысль о том, что весь мир — театр, то почему бы не дополнить её замечанием: «со сказочным репертуаром»?

Пороюсь и я в своих закромах — в книге должны быть добрые волшебники и светлые ангелы.

2000, ЛЕТО

Центр Москвы, улица Грановского. Вечереет. Сижу в комнате отдыха своего друга Юрия Ливерьевича — крупного руководителя кремлёвской медицины. Я только что прилетел из Восточной Сибири. На столе корзина с кедровыми шишками. Пью чай, хозяин греет в ладонях бокал с коньяком, улыбается. Обсуждаем историю кактусной поездки нашего общего знакомого в Мексику. Юрий Ливерьевич — атеист и скептик, его девиз — «Плоть как земля: что сеешь, то и произрастает». Вяло, скорее из симпатии друг к другу, рассуждаем о плотском и духовном.

Вдруг из приоткрытой двери, ведущей из комнаты отдыха в рабочий кабинет, начинают долетать звуки голосов. Секретарь разговаривает с мужчиной. Со словами: «Вам повезло, сейчас познакомлю с замечательным человеком» — Юрий Ливерьевич выходит в кабинет. Нужно знать моего друга, он не склонен к легковесным оценкам.

Возвращается вдвоём с крупным пожилым человеком. Мужчина несколько смущён присутствием в комнате постороннего, вполне искренне порывается уйти: «Вам тут и без меня хорошо». Но хозяин плотно прикрывает дверь: «Андрей Иванович, не каждый день встречаемся!» Гость с улыбкой разводит руками. Ладони внизу, открыты и сильно развёрнуты вперёд. Я изумлён: в кресле напротив устраивается добрый человек.

Вероятность встретить в высоких властных коридорах доброго человека невелика. Для того чтобы выжить на этих бюрократических высотах, нужна незаурядная маскировка душевной чистоты, если таковая имеется. Интересно, как сохранил себя мой новый знакомый? Впрочем, гипотеза всё-таки есть. Причудливо сработали механизмы памяти; конечно, это было в Москве середины восьмидесятых!

Ночной метрополитен, последний поезд. В вагоне достаточно большая компания подвыпивших работяг — видимо, лимитчики возвращаются в общежитие на городскую окраину. Компания громко хохочет, кто-то, перекрикивая шум поезда, рассказывает сальные анекдоты. Никто из работяг не обращает внимания на малочисленных пассажиров. Я сижу напротив компании, читаю книгу. Перроны станций пусты. На очередной остановке в вагон заходит девушка, через минуту ловлю себя на мысли: что-то не так. В вагоне абсолютная тишина. Отрываюсь от чтения и сначала вижу группу напротив. Мужчины молчат, большинство неподвижны, будто играют в детскую игру «замри!». Поворачиваю голову и понимаю, в чём причина: девушка невероятно красива. Её красота настолько самоочевидна, что любое дополнительное обрамление только испортило бы эффект совершенства. Мгновенно для заскорузлых, грубых душ стали невозможны солёные шутки и даже громкий разговор. Немного опомнившись от шока, мужчины перешли на шёпот. Девушка вышла на следующей станции, однако и после её ухода в вагоне было тихо, будто бы место, на котором стояла девушка, продолжало излучать целебные флюиды гармонии.

Именно таких силы и чистоты было обаяние, исходившее спокойным, ровным потоком от гостя Юрия Ливерьевича. Он поинтересовался, о чём мы говорим, и, получив ответ, разочарованно заметил: «Разве у нас в тайге не хватает мухоморов? Пусть ваш товарищ несколько месяцев поработает медбратом на скорой помощи, это гарантированно трансформирует его сознание».

Нас представили друг другу. Андрей Иванович оказался врачом, руководителем крупного научного центра. Я вспомнил, что некоторое время назад видел его имя в списке членов правительства.

Юрий Ливерьевич и Андрей Иванович сели недалеко друг от друга, я увидел ауры обоих. У Юрия Ливерьевича это очень подвижное оранжевое облако, у Андрея Ивановича — лёгкое светло-зелёное с искрами изумрудных зарниц.

Увидев корзину с кедровыми шишками, Андрей Иванович стал расспрашивать меня о сибирской командировке. Как бы между прочим поинтересовался: был ли я в тех краях зимой? Я ответил, что в детстве и юности около двенадцати лет прожил в Якутии. «Вы жили в доме с удобствами?» Пришлось упомянуть о двух годах, прожитых нашей семьёй в обычном деревянном доме на окраине Якутска. Андрей Иванович сказал: «Послушайте, у вас, видимо, куча интересных историй. Расскажите нам о своём северном детстве».

Для того, чтобы читателю стали ясны причины дальнейших событий, мне придётся кратко пересказать свой рассказ.

Мы прилетели в Якутию летом семидесятого года. Это было путешествие за мечтой: мои родители решили вырваться из оков бедности. Поддавшись обаянию северных баек одного из друзей детства, отец уговорил маму попытать счастья в дальних краях. Весь скромный семейный скарб был распродан подчистую, после раздачи долгов на руках осталось несколько сотен рублей. С этой суммой и двумя чемоданами вещей мы двинулись в полную неизвестность, отец знал только название посёлка — Эге-Хайя, где-то около полюса холода. Его друг уверил, что если добраться туда, то все вопросы с работой и жильём решатся сами собой.

Через неделю после начала путешествия мы добрались до посёлка Батагай на берегу реки Яны. В десятых числах июня на реке ещё не закончился ледоход. Мест в бараке с вывеской «Гостиница» не было; отец метался по посёлку, пытаясь договориться хоть о каком-нибудь ночлеге. Так началось наше знакомство с Севером. Верхоянск, Оймякон, Батагай. Бараки, бытовая неустроенность. В столовых и буфетах — суп из консервов и пюре из сухой картошки. Везде нужны рабочие руки, но общежития — только для мужчин без семьи. К середине августа стало ясно: вариант с размещением семьи возможен только в Якутске.

В последние дни лета мы прилетели в Якутск, денег на гостиницу и еду оставалось на два дня. Тридцатого — последний оплаченный день в гостинице. Утром родители отдали мне последний оставшийся рубль, на обед, и ушли устраиваться на работу.

Вечером мы переехали на окраину города, в деревянный дом, стоящий на границе тайги. Хозяйка согласилась взять квартирантов со странным условием: мы должны топить печки, поддерживать запас воды в двухсотлитровой бочке на кухне и дважды в неделю убирать дом. Подумав, сказала: «Ещё одно хозяйственное дело, но об этом потом». Сделав паузу, во время которой она оценивающе смотрела на родителей, продолжила: «Денег не возьму, живите так. Зачем мне ваши деньги?»

Если бы не пристрастие к спиртному, Мария Алексеевна была бы идеальным для совместного проживания человеком. Она была инженером-строителем, работала много, часто сверхурочно и в выходные дни, и только в пору случавшихся срывов оставалась дома по несколько дней кряду.

Через неделю после переезда отец устроился на вторую работу. Хорошо помню разговор, когда он объявил нам с мамой, что если работать в таком режиме, то через три года мы сможем уехать обратно и жить по-человечески. Никто из нас не представлял, чем обернётся это решение уже в ближайшие дни.

Получилось вот что. Днём отец трудился полный рабочий день на основной работе, после чего, не приезжая домой, заступал на ночную смену в котельной. Как правило, у него было пять ночных смен в неделю. Когда случались выходные, он, похожий на тень, приезжал домой только затем, чтобы поспать и переодеться. Мама, которая тоже устроилась на работу, уезжала очень рано и появлялась к шести вечера. Готовила еду, наполняла термосы и уезжала кормить отца. Совсем скоро стало очевидным, что вся домашняя работа, в том числе и то, что входило в условия сдачи комнаты, — моя повседневная и, возможно, главная работа.

Зима выдалась суровая, почти два месяца стояли пятидесятиградусные морозы. Я быстро осознал, почему наша хозяйка говорила о печах и воде: в доме было три печки, которые нужно было топить два раза в сутки. Это значило, что каждый день не менее полутора часов приходилось колоть дрова, дважды разжигать печи, поддерживать огонь и выносить золу; чтобы успеть к первому уроку в школу, нужно было встать в шесть утра. Невозможно описать мою радость, когда в начале ноября старик из соседнего дома, наблюдавший за моими мучениями, принёс и подарил мне топор-колун со специальной геометрией лезвия — такой инструмент позволяет тратить меньше сил при рубке дров. Те, кому доводилось помногу рубить дрова никчёмным топором, поймут драгоценность этого дара. До сих пор храню воспоминание об этом событии в копилке самых острых моментов личного счастья. Не тускнеет и чувство благодарности к совершенно незнакомому человеку, пожалевшему десятилетнего пацана.

Но не только дрова и печи входили в мой ежедневный список хозяйственных дел. Походы за водой были не менее суровым испытанием. Водокачкой называли дом, в котором плавили речной лёд и аккумулировали тёплую воду в накопительной цистерне. Водокачка находилась примерно в полукилометре от нашего дома, пятьсот метров при минус пятидесяти — приличное расстояние. Каждый раз, когда, вооружившись санками, я пытался привезти домой двадцатилитровую кастрюлю с водой, мне приходилось иметь дело с уличной шпаной — приезжий новичок с дурацкой кастрюлей стал предметом насмешек и мишенью для охоты и издевательств. Стая маленьких шакалов ждала, когда я почти дотащу груз до дома; к этому моменту кто-нибудь из заводил выбегал и опрокидывал мои санки, драгоценная вода взрывалась облаком пара и мгновенно замерзала на снегу. Я бросался в драку, был бит. Прятался в доме. Умывался, стирая следы слёз и кровь, и снова шёл за водой. Выхода не было — к приходу хозяйки и мамы в доме должно быть тепло и чисто, бочка должна быть полной.

Через несколько дней я начал брать с собой кухонный нож. В очередной драке, падая, всадил его в ногу одного из врагов. Слава Богу, мой обидчик был в ватных штанах да и лезвие прошло по касательной. Через четверть часа ко мне домой пришёл разбираться старший брат пострадавшего; не думаю, что ему было больше шестнадцати лет, но я принял его за взрослого уголовника. Обнаружив перед собой недостойного внимания пацанёнка, он плюнул на пол, схватил меня за ухо и, задрав мой подбородок вверх, сказал: «Огрызаешься, шкет? Правильно делаешь. Не ссы!» Сплюнул ещё раз и вышел из дома. Не могу сказать, что для меня настали безоблачные дни, но воду давали возить беспрепятственно.

Однажды вечером, когда я делал домашнее задание, ко мне подошла хозяйка дома, некоторое время смотрела через плечо в мою тетрадь, потом позвала пить чай. Нужно сказать, что мы достаточно быстро сдружились, довольно часто Мария Алексеевна привозила мне что-нибудь вкусное из города. Ближе к концу чаепития, вздохнув как-то особенно печально, она сказала: «Знаешь, ты очень хорошо управляешься с хозяйством, но есть ещё одна вещь, которую ваша семья должна делать в счёт нашего договора. Я вижу, что твой отец работает день и ночь. Ты можешь обсудить это с мамой или сделать сам, но три раза за зиму вы должны чистить сортир».

Нужно пояснить, что в местах с суровым климатом отхожее содержимое уличных туалетов быстро превращается в сталагмит и поднимается до уровня, а иногда и выше очка, и тогда назревает необходимость поработать ломом.

Именно в этот момент, когда я вскользь упомянул о своём ассенизаторском опыте, Андрей Иванович порывисто встал, изменившимся голосом спросил: «И что, вы долбили дерьмо ломом?» Почувствовав волнение собеседника, я немного смутился и объяснил, что работа выполнялась особым инструментом — это была головка топора, приваренная верхней частью к железной трубе. Хозяйка одалживала эту штуку у кого-то из соседей. «Сколько вам было лет?» — спросил Андрей Иванович. Я ответил: «В сентябре семидесятого мне исполнилось десять». В этот момент я явственно увидел в его глазах подрагивающую влагу. Вернувшись в кресло и обращаясь к хозяину кабинета, Андрей Иванович сказал: «Вот так история! Вы тут говорили про кактусы и изменённое сознание. А я без всяких кактусов здесь и сейчас пережил путешествие во времени. Друзья, вы даже представить не можете, насколько этот сортирный сюжет совпадает с моим личным детдомовским опытом. Заведующая посылала меня ломом долбить застывшее дерьмо. До сих пор помню, как отлетавшее крошево таяло на моём лице».

В кабинете на Грановского мы проговорили до двух часов ночи. Втроём вышли на улицу, постояли у дома, увешанного мемориальными досками. Революционеры. Военачальники. Руководители коммунистической партии. Целый иконостас из памятных досок. Но необычный человек стоял рядом со мной.

Знакомство и общение с Андреем Ивановичем оставило во мне ощущение хрустальной внутренней прозрачности этого человека. Он был не только замечательным учёным и врачом — здесь я положился на оценку Юрия Ливерьевича, — но, как подсказало мне моё внутреннее, он был человеком удивительно редкой душевной конституции. Нужно сказать, что ко времени нашей встречи я уже не испытывал всепоглощающего восторга от способности видеть ауры живых существ и прану, у меня не перехватывало дыхание от возможности пользоваться навыками сверхчувствительности, обретёнными в ходе многолетних тренировок.

С некоторого момента я начал осознавать пределы этих возможностей и ограниченность знания, получаемого через этот канал. Умаление чувственного происходило во мне во взаимосвязи с обретением другого типа зрения — духовного.

Андрей Иванович Воробьёв, врач и учёный, встреченный мной в кабинете Юрия Ливерьевича Перова, был первым человеком, которого я увидел двумя типами зрения — сверхчувствительным душевным и духовным. В первом типе восприятия мой новый знакомый имел традиционную ауру целителя, жёлто-зелёного цвета, с некоторыми индивидуальными особенностями. В духовном обличии он предстал человеком с весьма редкой внутренней структурой — это случай, когда душа и дух соединены воедино. Впрочем, тогда я ещё не знал, как исключительно редок бывает такой тип внутренней человеческой организации.

Тем, кто будет читать эти строки, я настоятельно советую найти в интернете фильмы и фрагменты любительских съёмок об Андрее Ивановиче. Послушайте его воспоминания и мысли о жизни. Не столь важно, увидите ли вы самостоятельно феномен его духовной конституции; в любом случае вы познакомитесь с выдающимся образцом высокой человеческой природы.

Сейчас я сделал странную вещь — начал писать о духе человека, не объяснив, что именно имею в виду. Это не ошибка, вполне осмысленный шаг. Понимание, с чем имеешь дело, в случае духа приходит позже, чем ты начинаешь ощущать его присутствие.

Пожалуй, уместно рассказать о том, как я сам начал ощущать разницу между душевным и духовным.

Парадоксально, но первые проявления чего-то непонятного сознание уловило, когда для этого не было никаких значительных поводов. Внешне всё было как нельзя лучше. Я упорно занимался саморазвитием. Йога, цигун, единоборства соседствовали с чтением научной и художественной литературы, посещением музеев и театров. Многое из того, о чём говорили мастера на тренингах, уже находилось в моём арсенале.

Отдельно упомяну об удивительном чувстве единения с природой. Не раз от раза, а с некоторого момента постоянно я ощущал единство со всем живым на Земле и с Космосом в целом. На несколько лет восторг и острота этого состояния поглотили меня. Гармония с окружающим миром убаюкивала. Невидимые сладкоголосые сирены пели: «Страдания позади. Ты пришёл. Мы смоем грязь, уврачуем раны. Насладись плодами трудов. То, что ты видишь и чувствуешь, то, что ты можешь, видят, чувствуют, делают единицы».

О липкая патока мироточащей довольством души! Если бы не разум и милосердная в даровании страданий судьба, так бы слепоте и учил где-нибудь восхищённых последователей, сопровождая бедняг от одного экстаза к другому.

Хвала уму! Даже задавленный чудовищными дозами наркотиков самодовольства, он сумел сохранить толику скептицизма и любопытства. Уловил в благостных мелодиях ноты фальши, осознал ловушку. С каждым днём его голос становился всё отчётливее: «Дружище, тебе подсунули липовую бесконечность! Безусловно, всё, что тебе втюхали, безгранично, но это не тот вид бесконечности, который нам нужен!»

То, что было нужно, проступало неспешно, с какой-то особой неторопливостью истинного хозяина положения. Я работал, летал по миру, занимался значительным и сиюминутным. Но раз от раза, заглядывая в укромные уголки собственной души, всё отчётливее осознавал: нечто новое уже разъедает и выветривает то, что многие годы представлялось мне значимым и незыблемым. Впрочем, слово «осознание» употреблено некорректно. Это было скорее предвосхищение, причём предвосхищение, наполненное сомнениями и страхом. Особенно удивлял возврат страха. Мне казалось, что страх остался навсегда в прошлом, — нет, изменив личину, он вернулся.

Это ощущение напоминало мне животный ужас, пережитый однажды, когда в начале февраля старослужащий старшина отправил нас с товарищем по учебке через замёрзший пролив Босфор Восточный с Русского острова во Владивосток.

Нам полагалось, выйдя после отбоя, отнести два баула с чем-то не очень тяжёлым, но достаточно объёмным — видимо, что-то, украденное старшиной с вещевого склада, — совершить обмен, забрать деньги и водку. Вернуться в часть нужно было до подъёма. В этой затее всё было опасно. Мы не имели представления, что несём в мешках. Старшина держался нарочито бодро, но прикуриваемая одна от другой папиросы выдавали его нервозность. Если бы нас поймали, вряд ли бы мы отделались гауптвахтой. Но самой главной опасностью был лёд. Периодически через пролив пускали ледокол; полной уверенности в том, что фарватер замёрз, не было даже у опытных дембелей.

Ближе к полуночи, когда, промёрзнув до потери чувствительности, мы миновали примерно половину пути, раздался страшный грохот. Это треснул и завибрировал лёд. Твердь, на которую мы опирались, перестала быть опорой, мы потеряли равновесие и упали. Некоторое время лежали на льду, с ужасом впитывая странные вибрации. Попробовали встать, но ноги подгибались, тело отказывалось подчиняться. Колебания льда запускали какой-то древний инстинкт — упасть и прижаться к земле; не важно, что в нашем случае вместо земли был лёд, главным было слиться с большим и основательным. Потом ещё десять минут мы стояли во мраке, не находя сил сделать первый шаг.

Дорогой читатель, часто я позволяю себе пространные отступления, но эта дополнительная работа нужна не для украшения текста: иногда событие в духовном мире точнее передаётся метафорой или аналогией, чем подробным перечислением признаков. Описывая первые контакты с духовной реальностью, я упоминал о состоянии предвосхищения наступающего будущего, для моей души это предчувствие было тревожным. Подбирая сравнение, я вспомнил панику плоти, не решающейся не только шагнуть, но даже заново встать на сотрясающийся лёд Босфора Восточного.

Духовные откровения, духовные знания, которые открываются человеку при трансформации из мира плоти в мир духа, едва переносимы душой. Первые попытки прикоснуться к духу напоминают мне давнюю ледяную историю. Ощущения примерно те же, только опору временно теряет не тело, а душа. Не зря многие сакральные тексты говорят об одном: плотскому человеку нельзя смотреть на Бога, это смертельно опасно. Даже Божественный голос повергает людей в ужас.

Мне доводилось наблюдать первый контакт неподготовленных людей с духовным миром. Трудно сказать почему, но при воспоминании об этом в моём сознании всплывает строчка из сонета Петрарки: «Радужная оболочка страха».

Попытаюсь изъяснить всю потрясающую глубину этого художественного прозрения.

Вспомним, как в книге Бытия описывается момент установления завета между Богом и людьми: «И будет радуга в облаке, и Я увижу ее, и вспомню завет вечный между Богом и между всякою душою живою во всякой плоти, которая на земле» (Быт 9:16); «и не будет более вода потопом на истребление всякой плоти» (Быт 9:15).

Человеческая душа подобна линзе — она преломляет Небесный свет в меру своего совершенства. Воплотившись в теле, душа подвергается долгой и кропотливой шлифовке. Это необходимо для того, чтобы при взаимодействии с духовным светом душа порождала не «радужную оболочку страха», а радугу восторга и любви.

Что же получает тот, перед кем открывается заветная дверь духа? Чем отличается бесконечность душевного плана от бесконечности духа? Мне представляется, что главным отличием является содержание этих бесконечностей. Душевная — средоточие ощущений, эмоций, чувств. Духовная — вместилище смыслов. Завеса, отделяющая одну бесконечность от другой, — молчание. Что сокрыто за словом «молчание», я оставлю без пояснений. Так нужно. До поры…

Библейская антропология говорит о человеке следующее: есть две сущности, определяющие невидимую, нематериальную часть человека: душа и дух. На двух главных языках писания, древнееврейском и древнегреческом, они называются соответственно нефеш (психе) и нешама (пнеума). Душа — это практически всё, с чем ассоциирует себя человек, от чувств, рефлексов и эмоций до интеллекта и памяти. Дух же — сущность для большинства людей малопонятная, связываемая, как правило, с особенными состояниями души, такими как интеллектуальные озарения или духовные прозрения. В рутинной человеческой жизни дух не проявляет себя явным образом. Многие духовные практики в своих начальных курсах просто постулируют для учеников утверждение, что внутри человека есть нечто, уподобляемое сокровищу, его можно обнаружить, а при серьёзных усилиях и вере получить к нему доступ.

Таким образом, метафизическая анатомия человека описывается двухсоставной моделью: внешний человек — душа и внутренний человек — дух. Как не вспомнить здесь апостола Павла, заявляющего: «Если внешний наш человек и тлеет, то внутренний со дня на день обновляется» (2 Кор 4:16).

Правда, само наличие внутреннего человека, он же дух, для многих людей совсем не очевидно. В этом случае можно сказать, что заботы века сего отделяют душу от духа.

Важно знать, что на тайном языке библейской символики душа именуется женой, а дух — мужем. Нельзя не заметить, что духовное таинство, подразумевающее взаимодействие души и духа в формате брака, весьма редкий случай для обычного человека. Согласитесь, в обыденной жизни сложно назвать женщину женой, если она не только не имеет физической связи с мужчиной, но даже не знает о его существовании. Аналогия уместна и для тонкого мира: если душа считает существующим только материальное, то вряд ли ей придёт на ум искать избранника где-то за пределом этого мира. В духовной реальности это означает, что душа пытается найти жениха вовне. И вот уже апостол Иаков говорит: «До ревности любит дух, живущий в нас» (Иак 4:5).

Далеко не сразу внешний человек обращается к человеку внутри. Путь долог, полон трудов, страданий и искушений. Нужно время, чтобы душа-жена почувствовала потребность и начала искать духа-мужа. Ибо «и будут двое одна плоть» (Быт 2:24).

В буквальном смысле — одна плоть! Потому что оба пребывают в едином теле, но разделены «до времени».

После такого краткого экскурса в духовную анатомию читателю, возможно, более ясными станут слова апостола Иоанна «да будут совершены воедино» (Ин 17:23).

Так случилось, что первый различённый мной в духовном составе человек был единым, не разделённым внутри. Я воспринял это без удивления, просто как факт. Много позднее стало понятно, что это величайший подарок судьбы — люди такой духовной конституции так же редки, как крупные самородки в старых отвалах золотых месторождений.

Иногда меня спрашивают: можно ли определить соотношение людей разной духовной конституции? Да, это возможно. Но для того, чтобы эта оценка была понятной, мне придётся ещё немного поговорить о духовном строении человека.

Дело в том, что приведённое ранее описание — внутренний и внешний человек, дух и душа — нуждается в существенных дополнениях. Мы не сможем сейчас обсудить даже малой части этих важных деталей, но нужно с чего-то начинать.

Начнём с уточнений, связанных с внутренним человеком — духом. Далеко не сразу, в течение лет изучая сакральные тексты и сопоставляя новые знания с практическими наблюдениями, я осознал, что дух человека может пребывать в двух существенно отличающихся друг от друга состояниях. Одно из них можно охарактеризовать как забытьё, другое — как бодрствование. Забытьё — такое бытие духа, когда он не взаимодействует с Богом-Отцом. Бодрствование — это период, когда внутренний человек обретает понимание своего истинного предназначения и пытается вернуться к Творцу.

Что касается внешнего человека — души, то и здесь есть существенные детали. Душа проходит несколько эволюционных этапов своего развития перед тем, как для неё открывается возможность общения с духом, символически они называются: телица, овца и, наконец, дева. О сути этих этапов мы будем говорить позднее.

Возвращаясь к пониманию человека как совокупности духа и души, можно описать два базовых духовных состояния этой системы. По причинам, которые станут понятны немного позже, одно назовём «ветхий человек», а другое — «человек новозаветный».

Что же представляет собой ветхий человек? Это такой тип человека, дух которого отделён от Бога-Отца завесой, суть этой завесы — отторжение. Дух, подобно подростку, пытается вырваться из-под отцовской опеки. В своём желании самостоятельности и стремлении к отделению дух человека не только покидает Отца, но и стремится устроить своё бытие так, как если бы Отца не было вовсе. У ветхого человека имеется и вторая завеса, эта завеса отделяет дух человека от его души. Как правило, основными качествами такой завесы являются высокомерие духа и пренебрежение в отношении души.

Напомним читателю, что при описании тонкого мира мы вынуждены пользоваться аналогиями из нашей повседневной жизни; конечно, такая картина страдает неполнотой. Возможно, для описания качества второй завесы между духом и душой ветхозаветного человека лучше подойдёт определение «надменность». Дух по своей природе обладает бо́льшим потенциалом и объёмом знаний, чем душа. Мы упоминали, что в эволюции человеческого духа существует этап подросткового сознания; этим обусловлены не только проблемы с Отцом. В отношениях с душой проявляется нечто, похожее на общение подростка переходного возраста с маленькой сестрой. Обычно такие отношения лежат между полюсами «снисходительная опека» и «раздражительная снисходительность», возможно и состояние безразличия. Впрочем, и душа, в меру своих скромных возможностей, отвечает духу тем же, не упуская шанса подложить свинью.

В тех редких случаях, когда дух пытается что-то подсказать душе, отвратить её от опасности, внешний человек часто ведёт себя как упёртый баран, не замечающий подаваемых знаков, остаётся глухим к увещеваниям интуиции.

Разве не знакома нам ситуация, когда постфактум мы вспоминаем о внутреннем предчувствии нежелательности действия, впоследствии обернувшегося для нас бедой, или, наоборот, сожалеем об упущенной возможности, когда к действию призывал внутренний голос?

Взаимодействие души и духа в разных конфигурациях духовной архитектуры — тема сложная и требующая серьёзной подготовки; я же обещал высказать своё суждение о количественных соотношениях людей разной духовной конституции. Предполагаю, что представителей ветхого, двузавесного варианта примерно вчетверо больше, чем однозавесных индивидуумов, — соответственно, восемьдесят и двадцать процентов.

Важно заметить: вхождение в сообщество людей с одной завесой — необходимое, но не достаточное условие для успешного взаимодействия духа и души; это скорее потенциал, нежели гарантия. По моим наблюдениям, реализуют свои духовные возможности не более пятой части из этой группы. Если брать человечество в целом, то людей, осуществивших духовный переход, не более четырёх процентов из живущих.

Размышляя о том, как продолжить свой рассказ о столь сложном предмете, я вспомнил изрядное количество научно-популярных книг по физике и математике, авторы которых с первых строчек пытаются успокоить читателя: в этой работе вы не встретите ни одной формулы. Нетрудно догадаться, что требования убрать формулы и расчёты исходят от маркетологов, призванных обеспечить продажи массовому читателю. Иногда мне кажется, что в стремлении к упрощению полностью выхолащивается смысл и дух предмета, о котором пытаются толковать в книге.

Представьте, что вы никогда не слышали «Реквиема» Моцарта и кто-то пытается рассказать вам об этом произведении посредством живописи или описать его в стихотворении. Художник или поэт могут быть очень талантливы, их произведения, возможно, гениальны и оставят неизгладимый след в вашей душе, но вы так и не узнаете, каков «Реквием» на самом деле, до тех пор пока не услышите его сами. А услышав первые музыкальные фразы, вы, скорее всего, признаете: я представлял нечто совсем иное.

Вернёмся к точным наукам. К сожалению, в наших телах не предусмотрены рецепторы прямого восприятия теории функции комплексной переменной или великих уравнений Максвелла. Для того, чтобы мы могли насладиться красотой и гармонией умопостигаемой вселенной чисел и формул, нам нужно овладеть математическим языком.

Младенец-маугли, не выучивший человеческого языка, никогда не приобщится к чуду познания через слово. Люди, не обученные грамоте, ничего не смогут почерпнуть из книг, даже если они будут жить в американской Библиотеке Конгресса.

В великом трепете рассуждая о духовном, я вынужден предупредить моего читателя, что разумение и вмещение тайн Царствия Небесного зависит от благодати Творца и от желания и способности человека освоить духовный язык.

«Как бы не так!» — возразят некоторые из читателей этой книги. Большинство сакральных текстов общедоступны, каждый желающий может их прочитать и при некотором усилии понять.

«Как бы не так!» — отвечу и я уважаемым оппонентам. Вся вселенная бытия, в которую погружён каждый из нас, явлена нашим чувствам и разуму, но значит ли это, что мы знаем все её тайны? Да что там все! Кто рискнёт утверждать, что знает хоть малую их часть? Не спешите! По зрелому размышлении мудрее было бы вслед за Сократом признать: «Я знаю, что ничего не знаю».

Повторим ещё раз: нет более непроницаемого покрова для тайны, чем очевидность. Мы говорим об очевидности, усыпляющей любопытство разума иллюзией открытости и простоты. Не зря апостол Павел, рассуждая о простоте, пишет: «Но боюсь… так и ваши умы не повредились, уклонившись от простоты во Христе» (2 Кор 11:3). Предвидя упрёки в вольности цитаты, отправляю критиков к древнегреческому первоисточнику.

Так что же это за простота, от которой могут повредиться неподготовленные умы? В чём неочевидная особенность богодуховных текстов? В том, что хранимые ими духовные тайны надёжно сокрыты покровом буквального смысла. Внешняя, буквальная оболочка предназначена для младенцев в духе. Символы младенческой духовной пищи — молоко и мёд; твёрдая же пища свойственна совершенным.

«Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое» (1 Кор 13:11).

Сакральные тексты внешне, в буквальном смысле, как правило, просты и общедоступны. Их великие тайны сокрыты в символах, притчах и аллегориях. Их истолкование и разумение требуют от человека непрерывного усилия, терпения, стойкости в неудачах и смирения гордыни в моменты озарений.

Что же, всё дело в том, как мы читаем текст? Может быть, корректнее: как мы его понимаем? Именно так!

Думаю, к месту вспомнить отрывок из Евангелия от Луки: «И вот, один законник встал и, искушая Его, сказал: Учитель! что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную? Он же сказал ему: в законе что написано? как читаешь?» (Лк 10:25–26). Сам вопрос Спасителя, адресованный спрашивающему, подразумевает возможность разных прочтений. А разные прочтения порождают разные смыслы. Именно по линии тектонического разлома — «как читаешь?», а значит, и «как понимаешь?» — разверзается чудовищная бездна, разделяющая понимающих «по букве» и «по духу».

«Буква убивает, а дух животворит» (2 Кор 3:6).

В начале двухтысячных годов Евгений Сергеевич Поляков написал большую работу, посвящённую символическому языку библейских текстов. К этому же периоду можно отнести его гениальную догадку о том, что громадное количество языков, фигурирующих в Библии, в том числе тайных, особо упоминаемых апостолом Павлом, сводится к двум типам — ангельскому и человеческому.

Многое из того, что обсуждалось нами в ту пору, вошло в главу «О языках» его главной книги «Одна версия предательства Иуды». Некоторые вопросы, в то время оставшиеся без ответа, уже нашли своё решение, над другими мои товарищи и я размышляем до сих пор.

Если бы я в безумии решил подробно рассказывать читателям о тайном библейском языке, то должен был бы потратить на это многие годы. Так что же, прервать рассказ, едва приоткрыв покров вожделенной тайны? Нет, просто воспользуюсь притчами и выдержками из своих путевых записок. Возможно, тем, кто выберет духовный путь, некоторые наблюдения и мысли будут любопытны.

2019, ОКТЯБРЬ

Сегодня мне предстоит очередная поездка в Петербург — накопились рабочие вопросы. Ничего необычного, переговоры и несколько неформальных встреч. Если останется время, схожу в Русский музей. Вечером обратно. Однако со вчерашнего дня душа неспокойна: я приеду в город, в котором уже нет Полякова. Это случилось не вчера, даже не год назад, но какое значение имеет время? Ощущение всегда одно и то же: я приехал в опустевший город.

Обычно мы встречались на площади перед Казанским собором. После его смерти я отказываюсь от всех предложений встретиться на этом месте.

Итак, вещи собраны. Выходить из дома ещё рано. Долго смотрю в окно. Приметы позднего бабьего лета размывает вуаль сумерек. Сажусь за стол с намерением перечитать что-нибудь из переписки с Евгением. В почте куча новых сообщений, с досадой сразу выбрасываю две трети в спам. Но взгляд цепляется за что-то непонятное. Нужно посмотреть перед тем, как отправить в мусор.

Я напрасно потратил время, это реклама. Правда, хорошо снятая. Фоном — известная мелодия из детства: «Ты говоришь мне о любви». Когда-то мне очень нравилась эта песня.

Достаю и настраиваю гитару. Я не хочу петь, мне хочется воспроизвести мелодию. Начинаю и вдруг понимаю, как давно не играл. Получается неважно. Что-то не так с моей версией, где-то подвираю с нотами. Потерял слух? Нет! Я же различаю разницу между своей и оригинальной версиями. Ничего, сейчас повторю и подчищу огрехи. Пробую ещё раз: похоже, но не идеально.

Телефонный звонок прерывает мои музыкальные упражнения. Длинно разговариваю о новом проекте. Закончив, сажусь за компьютер. Открываю последние письма Полякова, выбираю наугад. Текст посвящён феномену тайного языка. Вопрос интересный и не до конца проработанный. Мы с Евгением много раз обсуждали его гипотезу о двух языках — человеческом и ангельском, но доработать её нам не удалось. Долго размышляю, записываю несколько новых идей. Звонит водитель — пора выезжать. Что ж, будет о чём подумать в машине.

Вечерняя Москва стоит в пробках. Дремлю на заднем сиденье. Приходит любопытная мысль о том, что не всегда говорящий на тайном языке понимает его необычность. Вероятно, поэтому апостол Павел, более всех уделивший внимание вопросам говорения языками, советует говорящему на тайном языке: «Молись о даровании истолкования». Странно: человек говорит на некоем специфическом языке, но нуждается в даре истолкования! Значит ли это, что говорящий не понимает смысла собственных слов? Кажется, я ухватил кончик правильной нити. Ещё усилие, и… водитель включил радиоприёмник, совсем тихо. Но я услышал знакомую мелодию и слова: «Ты говоришь мне о любви, а разговор напрасно начат. Слова я слушаю твои, но ничего они не значат». Прошу выключить. Едва мелькнувшая догадка утрачена; жаль! Но не стоит расстраиваться, впереди ещё четыре часа в поезде.

Постепенно экспресс вырывается из городской застройки. Включаю дисплей внутренней трансляции. Не может быть! Опять? Эта песня когда-нибудь закончится? «Слова я слушаю твои, но ничего они не значат». Нет, мне не до песен, нужно готовиться к завтрашними встречам. Впрочем, что-то внутри приняло и положило на хранение «до востребования» слова и мелодию.

Вечер следующего дня. Программа выполнена. В ожидании посадки на поезд захожу в книжный киоск вокзала, собираюсь купить книжку на обратный путь. Выбираю тщательно, но внутренний голос не перестаёт уверять: всё это пустое, читать не будешь, книга останется на полке для багажа.

Я отмахнулся. Напряжённый рабочий день позади, имею право на отдых! Поезд «Санкт-Петербург — Москва», как губка, впитывает людской поток. Пассажиры, словно мотыльки, залетают в подсвеченные изнутри коробки вагонов. Устраиваюсь, открываю купленную книгу, пытаюсь вчитаться в предисловие. Немедленно засыпаю. Абсолютная тишина и полная безвидность. Сознание возвращается в форме активного усилия памяти: «Одна снежинка ещё не снег, одна дождинка ещё не дождь». Глаз не открываю. Наблюдаю, о чём думает свободный от контроля мозг. Песня не об этом? А о чём? Что в там самом начале? «Ты говоришь мне о любви, а разговор напрасно начат. Слова я слушаю твои, но ничего они не значат». С сожалением просыпаюсь. Не смог удержаться в тончайшем пространстве между сном и явью. Но мозг по инерции работает — десятки гипотез рассматриваются одновременно. Откуда-то всплыла моя давняя догадка о том, что весь корпус сохранившихся во времени текстов мировой литературы несёт в себе духовные смыслы ровно так, как и записи религиозных откровений.

Святые книги мировых религий достаточно лаконичны. Сказки, мифы, литературные произведения заполняют обширные лакуны сакральных текстов. Например, «Война и мир» — это подробно изложенная притча о блудном сыне, блудный сын — Пьер Безухов. Но ведь моя догадка касалась великих текстов, тех произведений, что прошли отбор временем и многими поколениями читателей. Неужели незамысловатый текст этой популярной песенки требует особого внимания?

Не зря мозг работал в параллельном режиме решения многих задач. Я не успел сформулировать вопрос, а ответ уже поступил в папку «Для ознакомления». Сообщение начиналось с короткого эпиграфа: «… Что Бог очистил, не почитай нечистым».

Я прочитал строчку и устыдился. Внутренний голос, молчавший с момента вокзальной дискуссии о покупке книги, появился и заметил не без сарказма: «Разве ты забыл, что дух дышит, где хочет?» Возразить внутреннему оппоненту было нечего. Тем более что в ряду других озарений передо мной промелькнули все эпизоды последних суток, основой которых была эта песня. Очевидно, что судьба стучала мне прямо в лоб. Перед выходом из дома я читал письмо Полякова о тайных языках, размышлял и делал записи. Думал об этом в машине и в поезде. В чём суть посылаемого мне знака?

Итак, дело в любви. Некто говорит с героиней, но её не трогают признания воздыхателя. И не просто не трогают, они для неё ничего не значат.

О слепец! Да разве сразу было не очевидно, что слова песни — прямая подсказка?! Внутренний человек — дух, символический мужчина, пытается общаться с внешним человеком — душой, символически девушкой. Дух в своём знании многократно превосходит душу, на каком языке он будет общаться со своей подругой? Безусловно, только на том, который она сможет понять. Что же это за язык? Конечно, тот, который с младенчества знает человек внешний. И вот дух говорит душе буквально словами её языка, но поскольку смыслы другие, то для души эта речь не имеет смысла, а значит и ценности. «Слова я слушаю твои, но ничего они не значат». Однако душа — динамичная, накапливающая опыт и знания сущность. Важно, что в некий момент она достигает такой степени зрелости, когда становится способной разуметь духовный смысл слов; с этой поры научение через страх заменяется на назидание любовью. Что поёт мне песенка? «Ты говоришь мне о любви». О чём же может говорить дух избранной им душе? Безусловно, о любви!

Но вернёмся в поезд, почти летящий из Петербурга в Москву. Можно ли измерить, сколько длится озарение? Происходит это одномоментно или истине необходимо некоторое действо и она растворяется в нас, подобно кубику сахара в горячем чае? Это случилось, я понял! Тайные языки, о которых говорит апостол Павел, — это все человеческие языки. Английский, китайский, русский — любой язык, на котором говорят люди. Но почему же апостол называет их тайными? Потому что речь идёт о богодуховных текстах на этих языках: они написаны традиционными для человечества языками, но скрывают в себе великие духовные секреты.

Чем же отличаются людские языки от языков ангельских? По внешней форме — ничем! Ещё раз: великая тайна заключается в том, что в духовном и душевном мирах одни и те же по букве слова имеют разные смыслы!

Озарение было настолько острым и мощным, что моё тело едва управилось с потоком энергии. Я не мог усидеть в кресле, встал и начал ходить по вагону. Пассажиры были заняты обычными делами: смотрели в окна, спали, кто-то читал, некоторые общались друг с другом; дети бегали по вагону, играя в догонялки. Все эти люди, и вагон, и пролетающие мимо ночные виды казались мне неимоверно прекрасными. Меня переполняло чувство любви к каждой частичке бытия. Одновременно внутри звучали слова моей песни: «И, может быть, вдруг я сама тебе в глаза взгляну иначе, и станут вещими слова, что ничего сейчас не значат».

Ай да песенка! Гигантский пазл из бесчисленных догадок сложился в единую сияющую картину прозрения: наступает момент, когда душа начинает понимать слова духа! Какое замечательное определение поэт дал этому явлению — «вещие слова».

Вещее — это то, что совмещает в себе мудрость и пророчество. Вдумайся, читатель: два качества в неразрывном единстве. А теперь посмотрим на два мира — духовный- ангельский и человеческий. Ангельский мир пребывает в свете истины, людской — во мраке неведения. Становится яснее смысл реплики из Псалтири: «День дню передает речь, и ночь ночи открывает знания». Два разных мира. И выяснил богач из притчи о Лазаре выяснил: «Между нами и вами утверждена великая пропасть, так что хотящие перейти отсюда к вам не могут, также и оттуда к нам не переходят» (Лк 16:26).

Но есть для людей и великая надежда. Ибо то, что невозможно человеку, возможно Слову: «… куда предтечею за нас вошел Иисус» (Евр 6:20). Именно Слово в своей Божественной первозданности связует духовное и плотское независимо от того, понимаем мы это или пребываем в неведении. Дух и ангелы говорят с нами посредством известных нам слов, просто для понимания их посланий мы должны обрести духовный смысл каждого известного нам слова.

В мир обыденности меня вернул мальчуган — он не рассчитал траектории и на всём ходу врезался мне в бедро. Я присел на корточки и спросил малыша: «Тебе больно?» Пересилив желание заплакать, мальчик ответил: «Нет». «А куда же ты бежал?» Мальчишка округлил глаза и, как мне показалось, с некоторой снисходительностью ткнув пальцем в сторону окна, крикнул: «В Москву!»

Действительно, вдалеке непрерывной линией огней сияла иллюминация приближающегося города.

1990, ИЮЛЬ

Дорогой читатель, я уже рассказал об Андрее Ивановиче Воробьёве, человеке, ассоциируемом мной со светом. Считаю уместным поделиться и небольшим мемуаром о человеке, избравшем сумрак.

Перечитав последнее предложение, я огорчился: всего несколько слов — и два спорных тезиса. Выбирал ли мой герой свою судьбу? Думаю, вряд ли. Скорее всего, он прожил жизнь в декорациях и с людьми, определёнными ему в товарищи волей провидения. Что касается сумрака, то применительно к зрелым душам значение имеет не внешний антураж, а наличие света внутри. До сих пор точно не уверен, принадлежал ли этот человек мраку.

Итак, лето девяностого года, я возглавляю департамент энергетических ресурсов первой в СССР товарной биржи — Московской.

Предполагаю, что для сторонних наблюдателей деятельность нашей небольшой команды энтузиастов могла казаться криминальной авантюрой и фантасмагорией одновременно: в стране действовал уголовный кодекс, предусматривавший серьёзные сроки за спекуляцию. Процесс, который мы пытались запустить, с точки зрения надзорных органов был не чем иным, как спекуляцией государственным имуществом в особо крупных размерах. Наказание за такое деяние предусматривалось весьма суровое. Мы не только пытались создать первую биржу, но одновременно разрабатывали проекты новых нормативных актов, призванных узаконить либерализацию государственной экономики.

Монреальский павильон ВДНХ, где располагалась биржа, был более похож на место религиозного паломничества или вокзал — у входа, на лестничных пролётах и площадках толпились многочисленные группы экскурсантов, желающих узнать, что такое товарная биржа. После окончания торговых сессий руководители департаментов становились лекторами и экскурсоводами. Никогда я не выступал так много и перед столь разношёрстной аудиторией. Не менее шести часов лекционного общения ежедневно, каждый день по триста — четыреста человек. Вечерами, когда поток прозелитов новой экономической веры перекрывала охрана, мы, охрипшие и измученные, собирались небольшой компанией за чаем и коньяком — нужно было перевести дух и поспорить о будущем устройстве страны. Расходились ближе к полуночи. Пятнадцатичасовой рабочий день был нормой. Самыми сложными для меня были ежедневные ранние подъёмы. Полусонный, с неизменным ведром я выползал на улицу для обливания и гимнастики.

То, о чём я собираюсь рассказать, началось именно в такое июльское утро. Завершив комплекс упражнений и вернувшись домой, я метался по кухне, пытаясь организовать небольшой завтрак; моя жена занималась проснувшимися детьми. Зазвонил телефон. Незнакомый мужчина спросил, могу ли я уделить ему пару минут для разговора. Я ответил, что чрезвычайно спешу и предлагаю поговорить вечером. Выпалив это, я бросил трубку, прервав разговор. Но едва успел добежать из коридора, где стоял телефон, к подгорающему омлету, звонок повторился снова.

«Александр Борисович, вы напрасно не хотите дослушать. — В голосе мужчины проявились металлические нотки. — Разве стоит пугать вашу жену и детей вторжением незнакомых мужчин?» У меня похолодело внутри.

Время было бурное. Милиция не могла и не хотела противостоять многочисленным бандам, граждане защищались и выживали как могли. Я понял: нужно забыть о работе и сосредоточиться на внезапно возникшей угрозе.

Неизвестный мне собеседник сообщил о том, что со мной хотел бы переговорить весьма уважаемый человек, завтра утром я должен вылететь в Будапешт. На вопрос о том, кто хотел бы пообщаться и в чём суть интереса, было отвечено: узнаете на месте. Моя реплика о невозможности выезда из-за отсутствия венгерской визы не произвела должного эффекта. На другом конце провода попросили взять с собой на работу паспорт и сфотографироваться в ателье недалеко от дома; паспорт предложили оставить моему секретарю, а о фото для оформления анкеты позаботится курьер. «Вам не придётся заниматься формальностями. Завтра в шесть утра у подъезда вас будет ждать автомобиль, который отвезёт в аэропорт. Паспорт и билеты будут у водителя». Разговор закончился пожеланием хорошего дня моей прекрасной жене и чудесным детишкам. Тон, которым это было сказано, не оставлял сомнений в серьёзности предложения и реальности угрозы.

Оценив за и против, я решил не подвергать опасности свою семью.

На следующее утро в наш совершенно обычный двор на окраине Москвы еле втиснулся лимузин с дипломатическими номерами. Водитель открыл передо мной заднюю дверь. На громадном кожаном диване автомобиля лежал мой паспорт с венгерской визой и билет бизнес-класса.

Через час, когда машина въехала на пандус аэропорта Шереметьево, история получила ещё более неожиданное развитие. Прямо у входа нас встречал человек в форме сотрудника Аэрофлота, он проводил меня в кафе зала вылета, минуя таможенный досмотр и паспортный контроль. Документы с необходимыми пометками мне доставили туда же через несколько минут.

Не могу сказать, что происходившее меня тревожило. Скорее вызывало острое любопытство. Было не совсем понятно, кому и ради чего понадобилось устраивать столь сложный и безусловно дорогой спектакль.

По приземлении в Будапеште меня встретил человек с табличкой. Его внешность стала первой подсказкой: вероятно, меня ожидала встреча с криминальным авторитетом. Нет, встретивший меня мужчина не был обезображен шрамами и говорил на вполне литературном русском, однако глаза и особенности осанки выдавали человека, какое-то время отсидевшего в тюрьме.

«Ягуар» последней модели долго петлял по улицам венгерской столицы. Я молчал, водитель тоже не выказывал желания начинать беседу. Когда наконец мы въехали во двор частной виллы, сопровождающий обронил только одну фразу: «Семён Юрьевич ждёт вас в зале приёмов, я провожу».

Через минуту я увидел человека, сам факт знакомства с которым дал мне шанс выжить в перипетиях кровавого передела советского нефтяного рынка. Однако обо всём по порядку.

Мужчина, вышедший мне навстречу, более всего походил на римский бюст начала новой эры. Я выбрал столь спорное уподобление из-за вопиющей автономности его головы: казалось, что плотное, несколько округлое тело существует только для того, чтобы собеседник смог сосредоточиться на впечатлении, производимом крупной, почти лысой головой. И действительно, здесь было на что посмотреть. Каждый элемент декора лица жил собственной жизнью. Небольшие усы щетинились и шевелились; брови, сопровождая каждую фразу хозяина, поднимались или резко нависали над глазами; складки на шее и массивном затылке меняли свою конфигурацию так энергично, что в первые минуты мне казалось — позади, на затылке, есть другое лицо, занятое своими невидимыми делами. Вся эта подвижность, возможно специально, отвлекала внимание от глаз. Выцветшие блёклые глаза, в противоположность динамике лица, были статичны и неулыбчивы; даже в моменты, когда Семён Юрьевич вполне искренне радовался, они не излучали и не отражали света. Его зрачки представлялись мне идеально чёрным телом, всё впитывающим и ничего не отдающим наружу. Впечатление усиливал дефект левого глаза.

Хозяин дома пригласил меня к столу, на котором лежали пара чистых блокнотов и россыпь авторучек. Наше общение он начал фразой: «Как замечательно, что вы решили посетить Будапешт в июле!» Я ответил в том духе, что любому светскому разговору должно предшествовать знакомство, поэтому, если он не возражает, я хотел бы уточнить, с кем имею удовольствие общаться. Мне показалось, нечто в моём ответе привлекло его внимание. «Если бы вы знали, Александр Борисович, как редко мне приходится вести светские беседы — видимо, теряю навык. Меня, как вам уже сообщили, зовут Семён Юрьевич. Предмет моего интереса — изменения в экономике Советского Союза. Вас рекомендовали как эксперта в создаваемой системе биржевой торговли. Если вы введёте меня в курс дела, я буду весьма признателен и оплачу ваш труд».

Мы несколько часов проговорили о перспективах свободного рынка и первом опыте биржевой торговли сырьевыми товарами. Наконец Семён Юрьевич посмотрел на часы и сказал: «Мы с вами засиделись!» Он подошёл к небольшому секретеру и достал оттуда конверт; протягивая его, сообщил, что для меня забронирован прекрасный номер в отеле, где я могу провести пару дней до конца недели. Вечером в воскресенье меня отвезут к московскому рейсу, а в Москве доставят домой. Я ответил, что денег не возьму и, если есть возможность, прошу посадить меня на вечерний самолёт, для меня это будет наилучшим решением.

Семён Юрьевич пару секунд шевелил усами, под кожей его щёк перекатывались желваки. Он сказал: «Я не люблю быть в должниках. Вы оказали мне услугу, я хочу её оплатить, это нормально». В свою очередь, я ответил, что в отношениях с ним любому другому варианту предпочту статус собеседника. Семён Юрьевич несколько помедлил с ответом, но потом сказал: «Знаете, это хорошая идея! Давайте встретимся через пару недель и продолжим наш разговор».

В тот же вечер я улетел в Москву.

Мы действительно ещё несколько раз встречались с глазу на глаз с Семёном Могилевичем, человеком, которого правоохранительные организации многих стран считают «боссом боссов» славянских преступных группировок. Все наши разговоры в том виде, как их сохранила моя память, носили сугубо мировоззренческий характер; иногда дискуссии принимали достаточно острые формы.

Хорошо помню момент нашего общения в Вене, когда Семён Юрьевич, указывая на мою увлечённость «теорией», как мне показалось, с горечью сказал:

«Но не всем же летать в облаках! Вы, теоретики высоких целей, прекрасно научились запудривать мозги простым людям. Бедное стадо, соблазнённое посулами экономического процветания или социальной справедливости, мечтает о лёгком путешествии в безоблачное будущее. Можешь быть уверен: никто из так называемых простых людей не обращает внимания на детали ваших теоретических планов. Они слышат только о рае с девственными гуриями, о царстве вечного счастья, о коммунизме, где каждый, не работая, получит всё то, о чём он мечтает.

Эти люди не читают десятки страниц, написанных мелким текстом. А ведь именно там есть пункты: «нужно сделать», «необходимо преодолеть, выдержать и претерпеть». И вот наступает момент, когда членам стада и даже вожакам перестаёт нравиться совершать внутренние усилия. Все устают, обещанного будущего не наступает, вера всё уменьшается. Овцы начинают отворачиваться от вожаков, зовущих на Небесные пажити. Они разбредаются по земным холмам и оврагам, более не хотят идти к «зияющим вершинам».

Вот тогда и настаёт наше время, время таких людей, как я. Нас не интересуют абстрактные идеи, нам нужны деньги и власть. Любое поступательное движение социума, отвлекающее овец от накопления жира и отращивания шерсти, должно быть преобразовано в замкнутый производственный цикл. Главные инструменты воздействия — кнут и пряник. Причём кнута как можно больше, а пряники только в исключительных случаях.

И что бы такие, как ты, Александр, ни вещали о прогрессе и свете в людских сердцах, большинство из живущих любит тёплый сумрак, надёжно скрывающий человеческое несовершенство. На эту приманку я буду ловить разуверившихся в коммунистических идеях бонз со Старой площади. Именно поэтому советские генералы за бесценок продадут мне свои танки, а менты и гэбэшники будут, как псы, охранять мои притоны и мои банки, где отмываются деньги. Мир устал от великих идей, люди не успевают переваривать космическое, насильно впихиваемое в их утробы. Мы возродим моду на низкое и достижимое. И пока великое будет рушиться, мы, как белые медведи у туши выброшенного на берег кита, будем пировать, пожиная посеянное и взращённое мечтателями, энтузиастами и фанатиками.

И пусть тебя не смущает то, что сегодня я рулю криминальными отбросами. Скоро распродающие страну функционеры обрамят новую реальность нужными нам законами. Поверь, пройдёт ещё немного времени, и низменное в душах превозможет память о высокой цели. Далее всё, что такие, как я, ни сотворят, будет оправдано и признано эталоном морали и рациональности. Если социум срывается в яму, он неминуемо достигнет её дна».

Мы с Семёном Юрьевичем не нашли точек соприкосновения за пределами философских разговоров. В подсознательной глубине себя я не был согласен с его взглядами на человеческую природу, хотя разум твердил мне, что люди, потерявшие веру во всеобщую справедливость, бросятся удовлетворять потребности собственных душ без оглядки на нужды других. Ничего не поделаешь: человек как существо, склонное к оправданию собственных слабостей, редко может остановиться, единожды перешагнув границу меры. Люди обречены деградировать до момента, пока не начинают захлёбываться в нечистотах собственной алчности, невежества и насилия.

Однако нечто внутри, тогда ещё не оформившееся в ясное понимание, отвращало мою душу от чрезвычайно «заманчивых» предложений моего могущественного собеседника.

Я всегда жил по принципу: лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и пожалеть. Но в этом случае я не сделал и никогда об этом не пожалел. В смысле земного и небесного прогулкам я предпочитаю полёты.

2023, СЕНТЯБРЬ

Вот мы и подходим к заключительной части этой небольшой повести. Как, спросит читатель, а ключи к великим тайнам? Библия обширна и полна иносказаниями, кто научит нас переводу с ангельского на человеческий?

Но ведь автор и не ставил такой задачи. Этот текст скорее похож на дневник скитальца — человека, среди достоинств которого бесспорно лишь любопытство.

Оглядываясь назад, я понимаю, что в своих духовных поисках не миновал ни одной западни, сворачивал и плутал по обманным тропам, заходил в тупики и непроходимые дебри, поэтому никак не могу рекомендовать свой метафизический опыт как оптимальный. Что-то из кажущегося мне важным уже описано в первых сюжетах, что-то я только предполагаю писать. Моё изложение, может быть, причудливо, но таков уж предмет. Так было. Если что-то записано не совсем точно, то не в угоду красоте формы — скорее это причуды взбудораженной памяти.

Часть моих духовных знаний взращена на нивах страданий и утрат. Другая собрана по зёрнышку среди сорняков и пустых колосьев суеты. Но большая часть получена как награда за любопытство. За то, что, сидя на берегу житейского океана, я просто перебирал камешки событий. Прищурив глаз, рассматривал их на просвет. Набивал этими сомнительными для других сокровищами потаённые кармашки души.

Могу ли я поделиться накопленным? Конечно. Но плоти, как правило, неинтересны и непонятны дары духа. Плоть смотрит на метафизические чудеса как на цирковое представление: «Забавно, но всё ненастоящее. Завтра шапито уедет, а мы останемся. Стоит ли верить?»

Коль скоро я дерзнул писать о поисках духовного, то ещё немного поговорим о горьком. Не то чтобы это было очень-очень важным, но предупредить стоит. После того как эйфория очередного озарения угасает и духовное откровение, осмысленное разумом, перестаёт обжигать рецепторы души, человеку, как правило, со всей бесспорной очевидностью открывается собственное невежество. Некоторым к этому нужно готовиться. Представьте: ещё минуту назад вы более-менее ясно представляли себя и окружающий мир, и вот от былой убеждённости остаётся только одно слово «представлял». Одно слово — и как обличение, и как приговор, и как надежда. Ибо многое, бывшее для вас ранее понятным и незыблемым, оказывается не более чем вымыслом, на котором зиждилась ваша безмятежность. В чём же можно найти упомянутую здесь надежду? Только в одном: вы получаете шанс снова удивиться миру и пересобрать себя самого заново.

Жаль, если эти строчки будут восприняты как фигура речи. Многие подумают: что может быть особо страшного в духовных поисках? В каком таком запредельном неведении должен обнаружить себя человек, чтобы озарение могло полностью разрушить его представление о себе или о главных ценностях бытия?

Тема сложная. И всё же попытаемся раскрыть её через простые житейские аналогии.

Итак, вы живёте в обычной рутине. Иногда она приятна, иногда судьба предлагает сложные задачи. Бывают кризисы, чёрная полоса сменяется белой; цикл повторяется снова и снова. В минуты равновесия, анализируя неудачи и стрессы, вы, быть может, спрашиваете себя: «Почему мой проект или мои отношения развиваются не так, как предполагалось? Я всё предусмотрел и тщательно рассчитал». И одно дело, если итог не совсем такой, как ожидалось, но ведь случается, что пожинаешь то, чего вовсе не ждал и не хотел. Если с таким результатом сталкивается человек, способный к критическому мышлению, он спрашивает себя: в чём ущербность моей логики? В большинстве случаев критический анализ приводит к обнаружению ошибки; назовём такое развитие нормальной жизнью. Но бывает, что никаких просчётов не обнаруживается, а если добавить к этому смутное интуитивное предчувствие грядущих неудач, то жизнь окрашивается в тёмные тона. Невольно возникают вопросы: «Что же, я слеп? мой ум немощен? Что со мной не так?» Человек снова и снова перепроверяет свою логику и житейский опыт и не находит ошибки. Разве мало вокруг примеров людей, которые безуспешно стремятся к успехам в карьере или к обустройству личной жизни, добросовестно следуя догмам духовных практик, наставлениям психологов, университетским курсам, другим пособиям и инструкциям?

Итак, человек всё делает правильно, ошибок нет, но и желаемого результата тоже. Выходит, либо правила и знания, на которые пытается опереться человек, неверны, либо он сам несовместим с окружающим миром.

Комфортно ли для человека состояние, когда он вынужден решать дилемму: я либо либо бездарен, либо безумен? В предельных случаях это заканчивается мизантропией, депрессией или суицидом. Это пример трагедии в рамках упрощённо-бытового понимания жизни.

Но пространство и время, в которое помещено человечество, имеет и духовную составляющую, более уместно сказать — основу. Смешение плотского, душевного и духовного многократно усложняет понимание сути предлагаемых жизнью задач. Люди имеют разную духовную конституцию, достигают духовной зрелости медленно и часто не с первой попытки. Кроме того, это происходит не одновременно и у каждого по-своему. Я уже писал, что в каждый данный момент большинство живущих в мире духовно слепы, плохо различают правду и ложь, не отличают добро от зла, заблуждаются сами и увлекают за собой других. Убеждённые в своей правоте слепые вожди ведут слепые народы. Глухие к Божьему слову пастыри сладкоголосо зазывают стада верующих в ловушки и капканы плотской веры. Не различающая духовного света паства не понимает слов из Апокалипсиса Иоанна Богослова «… ты говоришь: „я богат, разбогател и ни в чем не имею нужды“; а не знаешь, что ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг. Советую тебе купить у Меня золото, огнем очищенное, чтобы тебе обогатиться, и белую одежду, чтобы одеться и чтобы не видна была срамота наготы твоей, и глазною мазью помажь глаза твои, чтобы видеть» (Отк 3:17–18).

Итак, если мы говорим о духовном, то люди в основной массе несчастны, слепы, глухи, неуверенно стоят на ногах и силятся найти выход там, где его нет. Когда человек обретает духовное знание теоретически, почерпнув из книг, или слышит от мудрых людей, то оно почти не задевает его душу — оно слишком абстрактно. Но представьте себе, что вы провели годы в поисках, учёбе, самоистязаниях, медитациях и молитвах; вы знаете наизусть сакральные тексты; вы можете делать со своим телом то, что кажется немыслимым обычным людям; вы ясно понимаете, как устроено всё вокруг. И вдруг, как внезапная остановка сердца: «Ты несчастен, и жалок, и слеп, и нищ, и наг». Внутри всё обрывается и рушится. Душа узнаёт голос, которого невозможно не узнать, она содрогается и отказывается верить.

Всё, что сделано, сделано впустую?

Так заплутавший в зимней тайге человек после недели скитаний, обмороженный, без сил, вдруг обнаруживает свою вчерашнюю стоянку. К ужасу от бесплодности усилий добавляется отчаяние от потери ориентации: куда идти?

С духовными заблуждениями бывает ещё острее: всё, чем мы жили и на что опирались, ошибка? Но это вся наша жизнь! Ценности. Близкие люди. Конечно, человек может провести новый эксперимент над собой, но что будет с его близкими? Что будет, когда отец, обучавший своих детей: «Это хорошо, а это плохо», завтра скажет: «Нет, это не белое, а это не чёрное»? И не только скажет, но и поступит так, как никогда бы не поступил раньше, до землетрясения собственной веры.

Не зря еврейский народ говорил, обращаясь к Моисею у горы Синай: «Говори ты [Моисей] с нами, и мы будем слушать, но чтобы не говорил с нами Бог, дабы нам не умереть» (Исх 20:19).

Каким бы целесообразным ни был опыт популяризаторов науки, пытающихся избегнуть понуждения читателя к серьёзным умственным усилиям, в случае разговора о духовных тайнах нам не уклониться от труда. Ибо употребляющие усилия восхищают Царство Небесное.

Давайте ещё раз перечитаем предыдущую цитату из библейской книги Исход. О чём соплеменники просят Моисея? Они хотят уклониться от прямого разговора с Богом, дабы им не умереть. Об избежании какой смерти хлопочут люди? Безусловно, они боятся смерти плотской души. Продолжение мирской жизни представляется им более надёжным, нежели подспудно ощущаемый риск прямого общения с Богом. Еврейскому народу ещё только предстоит услышать благовествование: «Если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною, ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее» (Мф 16:24–25).

Итак, дилемма существует от ветхих времён и до сегодняшнего дня. Горнее или дольнее? Духовное или мирское?

Для человека, рождённого во плоти, дышащего мирским воздухом, сам акт не ритуального, а реального погружения в атмосферу духа сродни попытке вдыхать воду. Что же лежит на другой чаше весов? Почему человек, пересиливая ужас плоти, косность разума, рутинный комфорт души, всё-таки делает шаг в неизвестность?

Не могу достоверно судить о мотивах других. Для меня стартовым стимулом было обретение свободы. Вначале — свободы от немощи тела. Потом забрезжили и иные горизонты — например, избавление от привычки лгать в момент, когда сказать правду неловко, трудно или страшно. Потом пришла очередь освобождения от бремени закона.

Ну вот — возможно, подумает читатель, — об этом мы уже читали у Достоевского и Ницше, знаем, чем заканчивается такое «освобождение». Нет, прошу отложить скоропалительные выводы! Мы говорим о духовном, следовательно, и оценивать сказанное необходимо в духовном ключе. Становясь на стезю духа, человек уже с первых шагов обретает понимание того, что многие камни мирового фундамента лишь иллюзорно непоколебимы. И дело вовсе не в том, что ограничения, накладываемые природой и социумом, несущественны, — они как раз в определенном смысле незыблемы. Приобщаясь к духовному, человек изменяет свою внутреннюю мерность, это, в свою очередь, приводит к новому видению мира и к иным способам решения повседневных задач.

Представьте себе, что вы — подвижная чёрная точка, передвигающаяся внутри квадрата, весь квадрат заполнен такими же движущимися чёрными точками. Впрочем, есть исключение — одна на весь квадрат точка белого цвета. Единственной вашей жизненной задачей является поиск этой белой точки. Почему? Возможно, контакт с ней приведёт к обретению вами совершенства.

Итак, поскольку вы точка, а мир, в котором приходится решать задачу, двумерный, увидеть белую точку и двигаться к ней по плану, гарантирующему успех, невозможно. У вас есть две стратегии: стоять на месте и ждать, когда волей случая хаотичное движение всех других точек вынесет к вам белую, или положиться на интуицию и двигаться самой, расталкивая бесконечное количество чёрных соседей.

Математика говорит нам, что внутри квадрата находится бесконечное количество точек. Учитывая это, каждой конкретной точке, скорее всего, понадобится бесконечно долгое время для того, чтобы встретиться с белой; но если у точки появится возможность изменить мерность воспринимаемого бытия, получив дополнительную степень свободы, тогда она сможет подняться над плоскостью квадрата и сразу увидеть искомое.

Значит ли это, что чёрная точка пренебрегла законами двумерного мира? По мнению других жителей квадрата, возможно, это и так. Есть, однако, и другое истолкование этой коллизии: с момента обретения дополнительной степени свободы наша точка обретает знание о трёхмерном мире и личный опыт пребывания в нём. Сможет ли кто-то после этого убедить её в том, что законы и ограничения двумерного мира святы, всеобъемлющи и совершенны? Вряд ли. Точка будет отвечать своим подругам, живущим внутри квадрата: «Ваш закон просто частный случай более общей закономерности». Как такой ответ воспримут обладатели двумерных умов? Для одних он будет поводом к соблазну, для других — безумием.

Иногда меня упрекают в излишней отвлечённости метафор. Обсуждая тему освобождения от бремени закона, часто просят быть ближе к житейским реалиям, спрашивают: так как же понимать запреты, заповеди, многочисленные установления христианства и других религий? Практически всегда я отвечаю в одном ключе: лучшая форма рассказа о духовном — притча, ибо даже в случае одного собеседника не всегда можно точно определить, какая духовная пища приемлема для этого конкретного человека. Кому-то, как младенцу, требуется молоко, а кто-то вполне готов есть рыбу. Богодуховные тексты универсальны, а значит, многослойны.

Коль скоро мы упомянули о символическом обозначении разных видов духовной пищи, вспомним запрет Торы на смешение молочного и мясного.

В современном мире существует целая индустрия еды, приготовляемой в соответствии с разными религиозными ограничениями. Миллионы людей пытаются не смешивать молочное и мясное, соблюдать разнообразные посты, внимательно вчитываются в составы колбас, консервов и кондитерских продуктов. Случайное употребление запрещённой еды для многих людей повод к глубокому стрессу. Иногда нарушение пищевых запретов приводит и к более глубоким душевным деформациям.

О каких деформациях идёт речь? Поясним на примере.

Допустим, формально религиозный человек регулярно нарушает пост и видит: ничего плохого не происходит. Он может подумать: возможно, ограничение на передачу денег в рост или другие древние запреты утратили всякую актуальность; может быть, и нарушение более значимых заповедей не всегда наказуемо? И так далее, по нарастающей.

В то время как любое ограничение или запрет, упомянутые в Библии, имеют глубокий духовный смысл. Так, требование Торы не смешивать молочное и мясное в духовном значении относится к тому, что закон Божий должен проповедоваться либо по букве, либо по духу. По букве — для начинающих, духовно — для совершенных.

Тогда возникает вопрос: в чём смысл подвергать миллионы людей испытанию бесполезными ограничениями в реальном рационе питания? Разве Богу нужны людские страдания? Никак! Навыки самоконтроля, терпение, желание понять текст и многое другое, что возрастает и оттачивается в процессе преодоления буквально понимаемых запретов, — неотъемлемая часть подготовки души. Эти усилия нужны нам.

«Верный в малом и во многом верен, а неверный в малом неверен и во многом» (Лк 16:10).

Понимание духовной сути закона освобождает от необходимости исполнения закона по букве. Такое понимание утверждается, как правило, в людях, уже выработавших иммунитет к искушениям мира.

Где-то я написал, что много лет назад обретение свободы представлялось мне главной и единственной жизненной целью. Достиг ли я того, чего хотел? Да, достиг. Что касается моих прошлых страхов: немощи плоти, ощущения бесцельности жизни, сомнения в посмертном бытии, — всё это и многое другое осталось в прошлом. Я свободен! Конечно, как и любой облачённый в плоть, я продолжаю зависеть от природы и бытовых обстоятельств, но это похоже на естественные неудобства в лесном походе — трудности компенсируются навыками и снаряжением. Есть ли то, что сейчас представляется мне большей ценностью, чем обретённые свобода, знания и вера? Да, есть. Это любовь.

Много лет я возвращался к сложному месту в евангельском тексте: «Блаженны нищие духом» (Мф 5:3). По мере возрастания знаний и духовного багажа мне казались уместными разные истолкования этого фрагмента, но внутри никогда не было полной уверенности в том, что актуальное в настоящий момент понимание завтра не будет замещено чем-то другим. По непонятной причине я не давал себе труда разобраться, в чём, собственно, дело. Отталкивался от слов этого отрывка, как от неустойчивой опоры, перебегая к твёрдой почве непротиворечивых постулатов или добытого собственным трудом знания.

Шли годы. Душа трудилась. И вот на её ветвях созрели плоды веры и надежды — они же плоды истины, которая, как известно, даёт силу и свободу. Но чем явственнее душа обнаруживала этот обильный урожай, тем больше возрастали печаль и томление сердца. Сердце ощущало: чего-то самого важного нет. Не сразу, но в конце концов сокрушённое сердце поняло о самом себе: в нём нет Духа. А значит, нет и того, о чём нужно писать с большой буквы: Любви. И, конечно, разум тут же процитировал апостола Павла: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы».

Вот таково оно, моё личное осознание нищеты духом. Сладко ли это блаженство? Разве только острой скорбью и слезами души… И всё же, дорогой читатель, я собираюсь написать о любви.

1966, ИЮЛЬ

Лето выдалось особенно жарким, каждый день к полудню было почти сорок. Всё живое, скованное тяжёлым сонным оцепенением, пряталось в тень. В колеблющемся мареве горячего воздуха безлюдный хутор как бы висел между выгоревшей степью и выцветшим небом. Ополоумевшие от жары куры, зарывшись в горячую пыль, следили, как коршун сдвигает свои круги от дальних полей к людскому жилью. Только неугомонные кузнечики не поддавались полуденной истоме и продолжали распевать свои причудливые песни.

Наш белый саманный домик стоял на краю хутора. Полдень — время отдыха и тишины. Дед ушёл спать, мы с бабушкой собрались готовить домашнюю лапшу. Доски стола тщательно вымыты, выскоблены и присыпаны мукой. Вымешенное тесто отдыхает, покрытое белым полотенцем. Рядом со столом скамеечка, чтобы я мог дотянуться и участвовать в работе. Мне не терпится. Назначенные тесту «полчаса для отдыха» давно прошли, пора начинать. Бабушка поправляет белую косынку. Таинство начинается. Упругое тесто под скалкой превращается в громадную полупрозрачную простыню. В это время на пороге летней кухни появляется наша кошка Маруся. Летом Маруся не живёт в доме, мы видим её раз от раза, занятую своими кошачьими делами. Впрочем, три дня назад она окотилась тремя котятами. Бабушка выделила малышам просторную корзину, но Марусе что-то не понравилось и она унесла котят в прохладный земляной погреб. Мы рады неожиданному появлению нашей любимицы, однако на кухне бабушка строга и Марусе запрещается приходить во время работы с тестом. Остановившись на пороге, кошка начинает громко мяукать, и я бегу в кладовую, где с обеденной дойки для Маруси оставлено немного молока. К нашему удивлению, кошка даже не подходит к своей мисочке, а продолжает истошно вопить.

Бабушка, как любая крестьянка, не очень сентиментальна в отношениях с домашними животными. Не хочешь есть? Тогда уходи и не мешай работать! Кошка знает: хозяйку лучше не раздражать. Маруся отбегает на несколько шагов, но продолжает мяукать. Затем, переборов страх, подбегает к бабушке и коготками цепляет подол её юбки, пытается тянуть во двор. Мы с недоумением смотрим на кошку. Всем своим видом Маруся показывает, что просит о чём-то. Отбегает и возвращается обратно. Наконец бабушка говорит: «Хорошо, пойдём посмотрим». Маруся, будто поняв наше намерение, стремглав бросается к погребу. Мы успеваем вовремя. Два котёнка упали в нижнюю часть, туда, где собираются подземные воды; вытащить своих котят Маруся сама не смогла.

Я не зря начал писать о любви с этого эпизода. Прошло более пятидесяти лет, но я до сих пор помню глаза нашей кошки, умолявшей о помощи. Что двигало и наполняло Марусю в тот трагический момент? Конечно, можно сказать: инстинкт защиты потомства. Но так скажет только тот, кто не видел её глаз…

БЕЗ ДАТЫ

Мне доводилось видеть глаза людей, поглощённых плотской страстью. Я видел особое выражение в глазах подвижников от религии и науки, для которых беззаветное, страстное служение своей цели или вере были единственным смыслом и содержанием их жизни. Редко, но доводилось видеть и глаза, полные духовного света, изливаемого на всё живое, — мудрые и милосердные.

Что же общего я нахожу в этих экстремальных проявлениях человеческой природы? Вне зависимости от того, явлено ли это на уровне плоти, души или духа, в своей глубинной сущности это всепоглощающее и всеобъемлющее стремление к обретению единства с предметом влечения. Касается ли это физического обладания, гармонии в едином мировоззрении или особого состояния единства души и духа, всё это — проявление любви. Она является каждому в меру его осознанности и веры или даруется помимо ожиданий и заслуг, как чудесный подарок.

Влюблённость — это стремление к слиянию и общности. Любовь — единство души с тем, к чему она стремится.

Должен заметить, что, как и любое предельное по своей энергии явление, любовь — состояние чаще всего ускользающее. Однако если это чудо случается, то душа получает ошеломляющий опыт, остающийся с ней навсегда.

Я не стану рассуждать о любви плотской и душевной. Каждый человек имеет свой личный опыт нежности, увлечённости, страсти, томления, желания, горечи личных неудач или осуществления надежд. Я же хочу написать о той великой любви, к которой приготовляют нас трепетно сохраняемые сердцем воспоминания о любовном опыте тела и души.

Итак, мы собираемся говорить о любви духовной. Начну с любопытного фрагмента из Евангелия от Иоанна: «Когда же они обедали, Иисус говорит Симону Петру: Симон Ионин! любишь ли ты Меня больше, нежели они? Петр говорит Ему: так, Господи! Ты знаешь, что я люблю Тебя. Иисус говорит ему: паси агнцев Моих. Еще говорит ему в другой раз: Симон Ионин! любишь ли ты Меня? Петр говорит ему: так, Господи! Ты знаешь, что я люблю Тебя. Иисус говорит ему: паси овец Моих. Говорит ему в третий раз: Симон Ионин! любишь ли Ты меня? Петр опечалился, что в третий раз спросил его: „любишь ли Меня?“, и сказал Ему: Господи! Ты все знаешь; Ты знаешь, что я люблю Тебя. Иисус говорит ему: паси овец Моих. Истинно, истинно говорю тебе: когда ты был молод, то препоясывался сам и ходил, куда хотел; а когда состаришься, то прострешь руки твои, и другой препояшет тебя, и поведет, куда не хочешь» (Ин 21:15–18).

Этот фрагмент Писания скрывает далеко не одну духовную тайну, но мне, дорогой читатель, хотелось обратить внимание на неоднократность вопроса Спасителя к апостолу Петру: «Любишь ли ты Меня?» Особая странность ситуации заключается ещё и в том, что Христос, зная помышления людских сердец, всё-таки спрашивает у будущего главы мирской церкви: любит ли он Того, Кого считает Сыном Бога Живого?

Первое, что приходит на ум: Иисус спрашивает Петра не с целью узнать, что чувствует его апостол, а для того, чтобы понудить самого Петра разобраться, любит ли он Иисуса и что значит любовь лично для него, Петра. Казалось бы, в чём, собственно, разбираться последнему? Разве мы априори не знаем, что такое любовь? Но коль скоро Сам Спаситель многократно спрашивает об этом, значит речь идёт о чём-то не столь простом, как, может быть, считает Пётр.

Обратившись к первоисточнику, написанному на древнегреческом языке, мы обнаружим ещё одну странность. Иисус спрашивает Петра, употребляя глагол «агапс», а Пётр отвечает: «фило». И только в третий раз, вопрошая апостола, Спаситель спрашивает: «филис?». И получает всё тот же ответ: «фило».

В русском переводе вся беседа сводится к форме: «любишь?» — «люблю», но в греческом использованы глаголы, несущие разные нюансы смысла. Иисус спрашивает Петра о высшей форме любви — духовной, а апостол отвечает, что любит учителя душевной любовью. Апостол не обманывает Спасителя, но душевная, доступная Петру любовь — лишь образ любви духовной, правильнее было бы написать: Любви Божественной.

Что скажем? Разве такое не случается в жизни? Вот диалог двух подростков: «Ты меня любишь?» — «Да!» При этом один думает: «Навеки вместе», а другой просто мечтает о сексе.

Но мы условились не говорить о желаниях плоти и душевных страстях, мы дерзаем говорить о любви духовной — о той, что может связать воедино Бога и человека. Однако что мы знаем о такой любви? Можем ли мы сами быть её источником? Вообще, не пустословие ли бесчисленные человеческие уверения в любви к Богу? Ведь лишь малая толика из миллиардов живущих имеет опыт осознанного общения с предметом своего декларируемого чувства.

Апостол Иоанн написал: «Бога не видел никто никогда» (Ин 1:18). Сложно полюбить того, кого ты никогда не видел. Не говорим «нельзя»; утверждаем, что сложно. Ибо для того, чтобы полюбить, нужно сначала почувствовать, найти и опознать и только после этого что-то предпринять для обретения единства. Достигший же единства с Богом этим достигает и любви.

Вспомним прекрасный отрывок из Нового Завета: «Бог, сотворивший мир и все, что в нем, Он, будучи Господом неба и земли, не в рукотворенных храмах живет и не требует служения рук человеческих, как бы имеющий в чем-либо нужду, Сам дая всему жизнь и дыхание и все. От одной крови Он произвел весь род человеческий для обитания по всему лицу земли, назначив предопределенные времена и пределы их обитанию, дабы они искали Бога, не ощутят ли Его и не найдут ли, хотя Он и недалеко от каждого из нас: ибо мы Им живем и движемся и существуем…» (Деян 17:24–28).

Из этого величайшего по своему духовному значению текста мы можем вынести важное: да, Бога никто никогда не видел, но ощутить и найти Его, безусловно, можно. Иначе зачем богодуховный текст подавал бы нам такую надежду?

Главными возражениями на тезис о сложности обретения истинной любви бывают замечания такого рода: «Нам не нужно ничего искать, у нас есть храмы, учение и церковное предание. Бог любит нас по факту принадлежности к Его церкви». Вторая группа замечаний сводится примерно к следующему: «Библия даёт нам ясную подсказку: если мы любим друг друга, то Бог пребывает в нас, а значит, любая любовь плотская или душевная означает соединение с Творцом».

Давайте обсудим эти суждения. Начнём со второй группы.

Надеюсь, читатель ещё не забыл диалога между Спасителем и Петром. В заповеди «любите друг друга» не всё так просто. Возникает необходимость по меньшей мере двух уточнений: о каком виде любви, гарантирующей пребывание Бога в нас, идёт речь? И что значит «друг друга»?

Сначала давайте попытаемся понять, кого и как необходимо возлюбить. Из цитаты следует, что хорошо было бы любить других или другого: но о ком говорят Евангелия? Не там ли написано: «Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас»? Далее Матфей поясняет: «Ибо если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари? И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники? Итак, будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» (Мф 5:44, 46–48).

Значит, не всякая любовь, испытываемая человеком, преображает его до состояния совершенства; плотская и душевная любовь дают человеку только представление о том, какова любовь Божественная. Кто же скрывается за символами ближнего и врага, которых нужно возлюбить? Давайте вчитаемся в притчу о добром самарянине.

Опять притча? Зачем? На этот вопрос почти две тысячи лет назад ответил Климент Александрийский: «Пророки и Сам Спаситель ничего не сказали просто и общедоступно, но скрыли в притчах все божественные тайны… Писание использует иносказательные выражения не для украшения речи, но для того, чтобы, скрыв различными способами истину от недостойных, явить свет знания только посвящённым… ищущим истину с любовью».

Итак, притча: «… один законник встал и, искушая Его, сказал: Учитель! что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную? Он же сказал ему: в законе что написано? как читаешь? Он сказал в ответ: „Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всею крепостию твоею, и всем разумением твоим, и ближнего твоего, как самого себя“. Иисус сказал ему: правильно ты отвечал; так поступай, и будешь жить. Но он, желая оправдать себя, сказал Иисусу: а кто мой ближний? На это сказал Иисус: некоторый человек шел из Иерусалима в Иерихон и попался разбойникам, которые сняли с него одежду, изранили его и ушли, оставив его едва живым. По случаю один священник шел тою дорогою и, увидев его, прошел мимо. Также и левит, быв на том месте, подошел, посмотрел и прошел мимо. Самарянин же некто, проезжая, нашел на него и, увидев его, сжалился и, подойдя, перевязал ему раны, возливая масло и вино; и, посадив его на своего осла, привез его в гостиницу и позаботился о нем; а на другой день, отъезжая, вынул два динария, дал содержателю гостиницы и сказал ему: „Позаботься о нем; и если издержишь что более, я, когда возвращусь, отдам тебе“. Кто из этих троих, думаешь ты, был ближний попавшемуся разбойникам? Он сказал: оказавший ему милость. Тогда Иисус сказал ему: иди, и ты поступай так же» (Лк 10:25–37).

Вспомним, мы предварили эту цитату замечанием о том, что в притчах сокрыты божественные тайны. С великим трепетом попытаемся приоткрыть эту завесу. Как мать, впервые показывая новорождённое дитя, одновременно испытывает и радость, и опасения, так и я расскажу вам о том, что, по моему разумению, могу рассказать, не опасаясь навредить.

Притча о добром самарянине начинается с попытки законника искусить Иисуса Христа. Евангелист не раскрывает нам сути искушения; является ли оно попыткой проверки знания Торы или за этим сокрыт иной мотив, неизвестно. Спаситель Своим ответом сразу указывает на закон как источник, содержащий ответ. И, в Свою очередь, задаёт законнику вопрос: «Как читаешь?» Такое вопрошание имеет глубокий смысл. Текст Торы написан без гласных; следовательно, читающий должен его правильно огласовывать. Огласовка, в свою очередь, зависит от того, как человек понимает читаемое. Ответив, что главная задача человека — возлюбить Господа Бога и ближнего своего, как самого себя, законник слышит от Иисуса Христа: «Правильно ты отвечал; так поступай, и будешь жить». Но вот в конце притчи, когда Иисус спрашивает: «Кто из этих троих, думаешь ты, был ближний попавшемуся разбойникам?», законник говорит: «Оказавший ему милость». Спаситель иначе комментирует ответ законника — Он не говорит: «Правильно ты отвечал», Христос просто напутствует: «Иди, и ты поступай так же». Это, казалось бы, небольшой нюанс, но он полностью меняет прогноз будущего для законника.

В чём же состоит суть этой мелкой песчинки, становящейся в конце концов камнем преткновения?

Прочтём ещё раз первый ответ Христа. Он сугубо позитивен: «Правильно ты отвечал, так поступай и будешь жить». Если ответ правилен, в чём же пытался оправдать себя законник? Зачем он задал Иисусу дополнительный вопрос: «А кто мой ближний?» Почему законнику необходимо оправдание? Наша версия проста. Законник твёрдо усвоил из Торы, что ему надо возлюбить Господа Бога всем сердцем, душою, крепостью и разумением своим; законник знает заповедь, но не исполняет! Безусловно, декларативная любовь к Богу для него общее место, но внутри себя он знает, что никакой прямой связи с Богом у него нет. Если бы она была, то не было бы необходимости искушать Христа. Разве может человек, избравший своею стезёю служение Богу, признаться при свидетелях в такой катастрофе? Но если с Богом всё сложно, может быть, удастся возлюбить ближнего? И законник спрашивает: «А кто мой ближний?» Спросить можно, но так ли прост ответ, открывающий дорогу к наследованию вечной жизни?

Пришло время глубже погрузиться в текст притчи.

«Некоторый человек шел из Иерусалима в Иерихон…» Вспомним, что библейская антропология описывает человека как двусоставную систему: внешнее и внутреннее, совмещённое в одной плоти. Грамматика притчи позволяет сделать заключение о том, что речь идёт о мужчине, то есть о внутреннем человеке — духе. Путешествующий идёт из города, окружённого стеной, в город, где все стены разрушены. Туда, где нет преград.

Историю о разрушении стен Иерихона читатель может прочесть в книге Иисуса Навина; нам же, рассуждающим о любви, важно осознать, что достижение единства происходит через разрушение преград.

Итак, нашему путешественнику нужно достичь такого состояния, где нет преград в виде стен или завес и можно обрести целостность. Но, как видим, дорога эта небезопасна. Его ограбили, изранили и оставили едва живым. Причины, по которым это произошло, пока останутся за рамками нашего рассказа; сейчас для нас важно, что дух — внутренний человек — оказывается едва живым. Ни мирская церковь, ни закон, символами которых являются священник и левит, не могут оказать помощи пострадавшему.

Изъяснению этого можно посвятить многие страницы, но смысл сведётся к следующему: внешнее, мирское предназначено для внешнего человека — души; дух же, нуждающийся во врачевании и спасении, оказывается под попечением Того, Кто говорит: «Не здоровые имеют нужду во враче, но больные» (Мф 9:12).

Зачем же самарянин, за символом которого со всей очевидностью прочитывается Иисус Христос, возливает масло и вино на раны внутреннего человека? Ответ на это можно найти в другом евангельском фрагменте — притче о блудном сыне. Завершая свой путь, дух человека должен прийти к Отцу здоровым.

Теперь напомним читателю, что Христос, Сын Божий, являет Себя в мире, не только на время становясь плотью. Христос — это Слово, всегда пребывающее с нами. Именно Слово, проникая посредством души внутрь, приносит человеческому духу откровение и любовь; аллегорически они символизируются вином и маслом. Теперь обратим внимание на место, где должно произойти исцеление спасаемого. Самарянин привозит человека в гостиницу, у которой есть свой содержатель.

Что такое гостиница? Во-первых, это дом. Второе важное качество гостиницы: это дом, в котором останавливаются на ограниченное время, — временная обитель. Как тут не вспомнить: «Не знаете ли, что тела ваши суть храм живущего в вас Святого Духа, Которого имеете вы от Бога…» (1 Кор 6:19). И ещё: «… видимое временно, а невидимое вечно. Ибо знаем, что, когда земной дом наш, эта хижина, разрушится, мы имеем от Бога жилище на небесах, дом нерукотворенный, вечный» (2 Кор 4:18; 5:1).

Коль скоро мы осознали символику временного земного дома, то очевидно, что у этого дома должен быть хозяин. Содержателем этой временной обители является внешний человек — душа.

Пришло время немного отвлечься и на библейскую арифмологию. Двойка в библейских текстах символизирует знание и мудрость: «…сошел Моисей с горы; в руке его были две скрижали откровения…» (Исх 32:15); тройка — любовь: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душою твоею и всем разумением твоим — сия есть первая и наибольшая заповедь» (Мф 22:37–38). Возвратясь к притче, мы читаем, что отъезжающий самарянин требует от содержателя гостиницы, чтобы тот позаботился о пострадавшем, и оставляет ему два динария; более того, обещает компенсировать и бо́льшие издержки в момент возврата. Получается, что сам факт взаимодействия Самарянина-Христа-Слова и содержателя гостиницы — внешнего человека приводит к обретению душою знания и мудрости. Если же содержатель гостиницы предпримет усилия и будет заботиться о внутреннем человеке — духе, то его ожидает и бо́льшая награда. Надеюсь, читатель помнит, что следующая за двойкой цифра, три, символизирует любовь.

Опасаясь перегрузить рассказ, тем не менее обращу внимание на то, что сразу за притчей о добром самарянине следует отрывок о Марфе и Марии. Спаситель, обращаясь к внешним человекам, благовествует: «Марфа! Марфа! ты заботишься и суетишься о многом, а одно только нужно; Мария же избрала благую часть, которая не отнимется у нее» (Лк 10:41–42).

Теперь воспроизведём притчу о добром самарянине с начала до конца:

«И вот, один законник встал и, искушая Его, сказал: Учитель! что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную? Он же сказал ему: в законе что написано? как читаешь? Он сказал в ответ: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всею крепостию твоею, и всем разумением твоим, и ближнего твоего, как самого себя». Иисус сказал ему: правильно ты отвечал; так поступай, и будешь жить.

Но он, желая оправдать себя, сказал Иисусу: а кто мой ближний? На это сказал Иисус: некоторый человек шел из Иерусалима в Иерихон и попался разбойникам, которые сняли с него одежду, изранили его и ушли, оставив его едва живым. По случаю один священник шел тою дорогою и, увидев его, прошел мимо. Также и левит, быв на том месте, подошел, посмотрел и прошел мимо. Самарянин же некто, проезжая, нашел на него и, увидев его, сжалился и, подойдя, перевязал ему раны, возливая масло и вино; и, посадив его на своего осла, привез его в гостиницу и позаботился о нем; а на другой день, отъезжая, вынул два динария, дал содержателю гостиницы и сказал ему: «Позаботься о нем; и если издержишь что более, я, когда возвращусь, отдам тебе». Кто из этих троих, думаешь ты, был ближний попавшемуся разбойникам? Он сказал: оказавший ему милость. Тогда Иисус сказал ему: иди, и ты поступай так же» (Лк 10:25–37).

Заново посмотрев на текст через призму библейской символики, мы начинаем различать нюансы духовного смысла. Становится понятно, почему в ответ на реплику законника о том, что ближним для пострадавшего человека является «оказавший ему милость», Иисус не говорит: «Правильно ты отвечал», а напутствует: «Иди, и ты поступай так же». Почему? Всё очень просто — законник понимает притчу по букве, Иисус даёт младенцу в духе совет в рамках буквального смысла. Что же, оставим тайну без истолкования? Нет! Слишком грандиозен и значим для каждого живущего вопрос «что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную?» Увидим ли мы теперь сквозь узкую прореху в завесе буквального смысла свет духовного откровения? Ближним попавшемуся разбойникам в притче о добром самарянине является содержатель гостиницы — человеческая душа. Ограничимся ли мы этим ошеломительным замечанием? Никак!

В самом начале Библии есть строчки: «И сказал Господь Бог: не хорошо быть человеку одному; сотворим ему помощника, соответственного ему» (Быт 2:18).

Если обращаться к первоисточнику, то нужно заметить: перевод на русский язык утерял важный нюанс смысла. В оригинале написано: «Помощника напротив него». Что же существует в человеке одно напротив другого? Если мы говорим о тайнах духовной антропологии, то важнейшая из них — существование взаимосвязанных замыслом Творца внешнего и внутреннего человека, души и духа.

И существование это не всегда безоблачно. Христос говорил: «… враги человеку — домашние его» (Мф 10:36), а ведь домом Отца призваны быть тела наши, где пребывают дух и душа. Внутри человека случается разное, в том числе противостояния и конфликты.

Многие тайны душевно-духовного альянса, например почему ветхозаветная модель семьи полигамна, а новозаветная моногамна, пока будут оставлены без комментариев. Однако понятно, что в разные периоды своих взаимоотношений душа и дух проходят этапы соперничества, противоборства и вражды.

Казалось бы, каким противником может быть для духа соподчинённая ему душа?

Но посмотрим, что пишет апостол Пётр: «Также и вы, мужья, обращайтесь благоразумно с женами, как с немощнейшим сосудом, оказывая им честь, как сонаследницам благодатной жизни, дабы не было вам препятствия в молитвах» (1 Пет 3:7). Если мы дадим себе труд осознать, что молитва духа есть разговор с Творцом, то становится понятно, насколько важна для духа гармонизация отношений с душой. Для тех, кто продолжает упорствовать и пытаться читать цитату из апостола Петра по букве, приведу слова апостола Павла: «Ибо Он [Христос] есть мир наш, соделавший из обоих одно…» (Еф 2:14).

Как видим, Спаситель упраздняет старую вражду, когда «…плоть желает противного духу, а дух — противного плоти…» (Гал 5:17).

Великая тайна состоит в том, что одинаково понимаемым по духу Словом устраняется вражда и между внешним и внутренним в человеке, и между человеком и Богом, вражда, существовавшая и ныне существующая для научения людей тайнам Царствия Божьего.

Возможно, теперь станут более понятны слова из Нового Завета: «Итак, оправдавшись верою, мы имеем мир с Богом через Господа нашего Иисуса Христа» (Рим 5:1).

Дорогой читатель, вчитайся и уразумей! Мир с Богом имеют только те, кто оправдался верою. Все ли посещающие храмы, синагоги, мечети оправдались верой? Думаю, что это риторический вопрос. Но если не все имеют мир с Богом, то не оправдавшиеся находятся в состоянии войны. Возможно, теперь прояснятся слова из Апокалипсиса: «Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое…» (Отк 13:18).

Кто-то может упрекнуть автора в том, что мы несколько уклонились от разговора о любви. Но по здравом размышлении такой читатель, возможно, согласится с тем, что сначала нужно помириться с врагом, а потом уже думать о более тёплых взаимоотношениях с ним.

В Евангелии от Матфея написано: «Мирись с соперником твоим скорее, пока ты еще на пути с ним…» (Мф 5:25). Итак, мы помним, что ветхозаветная заповедь гласит: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всею крепостию твоею, и всем разумением твоим, и ближнего твоего, как самого себя» (Лк 10:27).

Новозаветная заповедь Христа: «Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас» (Мф 5:44).

Теперь, надеюсь, в общих чертах читателю понятно, что ближний и враг — определения, относящиеся к душевно-духовной структуре человека.

Для того, чтобы наследовать жизнь вечную, нам необходимо возлюбить Бога и ближнего своего — духа внутри. Иногда, по человеческому разумению, они могут представляться нам и врагами; кроме того, неизвестно, где они находятся.

Читатель, при упоминании Бога в качестве врага не стоит в гневе отбрасывать эту книгу. Разве не боролся с Богом еврейский патриарх Иаков (Быт 32:24–29)?

Какие странные слова! Кто может это слушать?!

Да, слова странные, и подход к теме необычный. Но это не значит, что он неверный. Вспомним, с чего мы начинали разговор о любви: мы обратили внимание на то, что в сакральных текстах любовь определяется как стремление к единству и обоюдному познанию.

О стремлении к слиянию, обладанию, гармонии написаны сонмы строчек. Движимые страстью, надеждой на ответное чувство, стремлением удержать и продлить восторг взаимности, люди создали бессмертные шедевры во всех видах искусства.

Влюблённые явили нам столько примеров поправшего преграды и страх смерти желания, что клавиатура на нашем компьютере обратится в пепел, если мы посмеем написать, что это была не любовь. Да, мой дорогой читатель, и подростковое ошеломление первым поцелуем, и волна нежности к новорождённому младенцу, и блаженство слияния мужского и женского тел, и восторг души, взирающей на восход солнца, и безмолвное, вне разума, соучастие в дыхании Вселенной одинокого аскета — всё это любовь. Не суррогат! Настоящая любовь, но в той полноте, на которую мы способны в данный момент, то, что каждый из нас в меру своего духовного развития может воспринять и вместить. Любовь подобна воздуху, она занимает всё предоставленное ей место.

Значит ли это, что пережив что-то из перечисленного, мы познаём любовь во всей её полноте? Нет. Почему? Ответ достаточно прост: почувствовать и ощутить ещё не значит найти и познать.

Вспомним: «От одной крови Он произвел весь род человеческий для обитания по всему лицу земли, назначив предопределенные времена и пределы их обитанию, дабы они искали Бога, не ощутят ли Его и не найдут ли, хотя Он и недалеко от каждого из нас: ибо мы Им живем и движемся и существуем…» (Деян 17:26–28). Значит, в поисках Отца — источника всепокрывающей Любви — человеку предоставляются две возможности: ощутить и найти.

С чувствами у большинства из нас всё хорошо. Мы получаем удовольствие от общения с природой, нас восхищают звёздное небо, морские просторы, величественные вершины гор, животные, птицы, насекомые, растения и даже некоторые представители собственного биологического вида. Мы наслаждаемся произведениями искусства и общением с интересными людьми. Наконец, мы нередко радуемся ощущению жизни. Все эти чувственные импульсы от проживания жизни и есть флюиды Божественной любви. Мы ощущаем Бога, а следовательно, и Его любовь от первого до последнего вздоха своей жизни. А если кто-то хочет сказать, что это не так, пусть попробует не дышать хотя бы пару минут. В сумраке рутины мы просто забываем, что и воздух, и твердь, и свет, и сама наша жизнь — Его замысел и Его творение.

Итак мы, бесспорно, чувствуем, но осознаём ли мы этот постоянный контакт с Отцом? Идентифицируем ли мы этот контакт как высшую форму любви? Печально признавать, но с осознанием, а значит и познанием, у рода людского всё не так блестяще. И тут самое время вспомнить наставления Спасителя: «Истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное» (Мф 18:3).

Собственно, к чему приведена эта цитата? — спросит нас пытливый читатель. Причина одна: важнейшим отличием ребёнка от среднестатистического взрослого является то, что первый всё время познаёт мир, взрослому же часто представляется: накопленного багажа вполне достаточно.

На лекциях в христианских сообществах мне иногда возражали: речь идёт о другом. Человеку нужно быть проще, непосредственнее, не умствовать, подчиняться духовным пастырям — подчиняться так, как дети подчиняются родителям. Радоваться простому. Ведь недаром о вещах и занятиях простых, непритязательных, бесхитростных говорится: «Детские радости».

Что ответим? Друзья, в стремлении к буквальной инфантильности и простоте не разучитесь думать вообще и над книгами Писания в частности! Вспомните, что заповедовал апостол Павел: «Братия! не будьте дети умом; на злое будьте младенцы, а по уму будьте совершеннолетни» (1 Кор 14:20).

Посмотрите на любого малыша, в своём стремлении всё узнать и попробовать не дающего покоя родителям и нянькам. Вот чего, по моему мнению, ожидает от нас Творец, провозгласивший устами Своего Сына: «Дерзай, чадо!»

А если это так, то дерзнём оставить младенческое, базирующееся на чувственном, и с дерзновением перейдём в область веры и знания. Не найдём ли? Не опознаем ли? Хотя Бог недалеко от каждого из нас, ибо мы им живём, движемся и существуем.

Странный переход мы собираемся совершить в поисках Божественной любви. На время отвернёмся от чувственного в сторону рационального, не убоимся непривычного! Ведь даже афинские философы, изощрённые в понимании сложных учений, говорили апостолу Павлу: «… что-то странное ты влагаешь в уши наши. Посему хотим знать, что это такое?» (Деян 17:20). Почему бы и нам не попытаться вместить благовествование Святого Павла?

Так какую же связь имеет знание с Божественной любовью? Почему всё тот же Павел писал: «Достигайте любви»? Что же, её, этой любви, нет с нами? Многие скажут: судя по всему, нет. Посмотрите вокруг! «…вся тварь совокупно стенает и мучится доныне» (Рим 8:22). Разве мир не переполнен страданиями? Разве не погружён в обман и зло?

Что ответим? Друзья, подумайте о другом. О том, что Дух Божий в каждом из нас и единичные наши страдания оборачиваются для Него миллиардно умноженной единой болью. И она будет продолжаться до тех пор, пока последний из нас, находящихся в пакибытии, не вернётся к Отцу духовно здоровым. А посему не будем пенять на горечь лекарства. И как бы сложен ни был наш индивидуальный случай, и как бы долог ни был путь к излечению, Божественная любовь всегда с нами. Апостол подсказывает нам: «Достигайте любви!» Это не значит, что нужно преодолеть пространство; нам необходимо преодолеть страх, невежество и неведение.

Рискну пояснить: достигайте понимания и принятия всегда существующей Божественной любви.

Библейский текст как всегда аллегоричен. Значение слова «путь» включает и значение «путь духовный». И как в мире «…ходящий во тьме не знает, куда идет» (Ин 12:35), так и в духовном пространстве есть «невежи в вере», заблуждающиеся сами и подталкивающие к пропасти других.

В чём обличал книжников и фарисеев Христос, называя их «гробами скрытыми»? В том, что буква закона заслонила в их разуме дух Писания. Они сокрыли в себе то, что обязаны были благовествовать людям.

Вдумайтесь в вызывающий содрогание смысл слов Спасителя: «Итак, если свет, который в тебе, — тьма, то какова же тьма?» (Мф 6:23). Тем, кто поверил, нужен свет, чтобы двигаться в духовном мире было безопасно. Если читатель забыл, то символически за словом «свет» в Библии сокрыты знание и мудрость.

Нам обещано:

«Народ, ходящий во тьме, увидит свет великий; на живущих в стране тени смертной свет воссияет» (Ис 9:2);

«И ночи не будет там, и не будут иметь нужды ни в светильнике, ни в свете солнечном, ибо Господь Бог освещает их…» (Отк 22:5);

«И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло» (Отк 21:4).

Что же, читатель, приблизились ли мы к должному пониманию любви? Предполагаю, что вопросы ещё остаются.

Если так, то обратим внимание на важную подсказку. Часто в библейских текстах любовь упоминается вместе с верой и надеждой: «…пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше» (1Кор 13:13). Да, в этом ансамбле любовь наверху пьедестала, но разве мы забудем евангельское замечание: «Верный в малом и во многом верен, а неверный в малом неверен и во многом» (Лк 16:10)? Сначала обратим своё внимание к вере и надежде. Какой смысл на символическом языке Писания несут эти две малых, но столь важных спутницы любви? Перед тем как мы более пристально рассмотрим веру и надежду по отдельности, напомним, что в библейских притчах любовь, вера и надежда имеют прямые соответствия в ряду природных стихий: любовь — воздух, вера — земля, надежда — вода. Можно привести много цитат из канонических книг Библии, но наиболее лаконично это уподобление представлено в апокрифическом Евангелии от Филиппа: «Наша земля есть вера, в которую мы пустили корень; вода есть надежда, которой мы питаемся; воздух есть любовь, благодаря которой мы растем; а свет есть знание…» (Филипп 115).

Итак, постараемся разобраться, о чём же идёт речь, когда Писание упоминает феномен веры.

Первое и, возможно, сейчас наиболее важное для обретения духовной любви состоит в том, что вера — абсолютно необходимый инструмент спасения, то есть достижения и вмещения любви. Спаситель многократно повторяет: «Иди, вера твоя спасла тебя»; «Прозри! вера твоя спасла тебя». Но качество веры у человека может быть разным.

Этому посвящена евангельская притча о сеятеле:

«Вышел сеятель сеять семя свое, и когда он сеял, иное упало при дороге и было потоптано, и птицы небесные поклевали его; а иное упало на камень и, взойдя, засохло, потому что не имело влаги; а иное упало между тернием, и выросло терние и заглушило его; а иное упало на добрую землю и, взойдя, принесло плод сторичный. Сказав сие, возгласил: кто имеет уши слышать, да слышит!

Ученики же Его спросили у Него: что бы значила притча сия? Он сказал: вам дано знать тайны Царствия Божия, а прочим в притчах, так что они видя не видят и слыша не разумеют. Вот что значит притча сия: семя есть слово Божие; а упавшее при пути, это суть слушающие, к которым потом приходит диавол и уносит слово из сердца их, чтобы они не уверовали и не спаслись; а упавшее на камень, это те, которые, когда услышат слово, с радостью принимают, но которые не имеют корня, и временем веруют, а во время искушения отпадают; а упавшее в терние, это те, которые слушают слово, но, отходя, заботами, богатством и наслаждениями житейскими подавляются и не приносят плода; а упавшее на добрую землю, это те, которые услышав слово, хранят его в добром и чистом сердце и приносят плод в терпении. Сказав это, Он возгласил: «кто имеет уши слышать, да слышит!»» (Лк 8:5–15).

Итак, памятуя слова апостола Павла: «Вера — от слышания, а слышание — от слова Божия» (Рим 10:17), посмотрим на нюансы притчи со всем возможным вниманием.

Притча рассказывает нам, что не каждая вера приносит плод. Есть люди с сердцами, подобными проходному двору; есть такие сердца, где нет ничего, кроме забот века сего. Отсюда есть невежи в вере, есть маловеры, есть те, кто «возделывает нечестие и пожинает беззаконие».

Но посмотрите, что написано в книге Иова о вере — земле, приносящей плоды: «Земля, на которой вырастает хлеб, внутри изрыта как бы огнем» (Иов 28:5). По букве слова темны и непонятны; опираясь на уже приоткрытые начала библейской символики, мы понимаем: земля, изрытая огнём, — это вера, подвергшаяся воздействию знания. Литературно правильнее сформулировать: «осмысленная вера». Что же общего может быть между верой и знанием? У тщетной, слепой, бесплодной веры — ничего! А вот у веры, приносящей плод, такая связь прослеживается. Не зря апостол Павел писал: «Верою познаем».

Обратим внимание и на то, что на символическом языке вера описывается как земля, по которой движется всякий духовно страждущий. И как обычный путешественник в материальном мире испытывает на своём пути невзгоды и опасности, порой отклоняясь от цели, так и в пространстве веры человек может заблудиться, выбрав не ту дорогу.

Цена ошибки в вере высока: «широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими…» (Мф 7:13). Что же происходит с теми, кто в испытаниях и поисках обретает истинную веру? Иоанн Богослов в Откровении описывает это так: «…сии облеченные в белые одежды кто, и откуда пришли? … это те, которые пришли от великой скорби; они омыли одежды свои и убелили одежды свои Кровию Агнца. За это они пребывают ныне перед престолом Бога…» (Отк 7:13–15).

Вере как способу познания можно посвятить не одну книгу. Но нас интересует любовь, поэтому перестанем множить цитаты. Истолкуем, в чём же состоит отличие веры от других, пока не упомянутых видов приобретения знания.

Вера — тип познания, базирующийся на Божественном откровении. Верующий — человек, находящийся в особом состоянии души, — получает знание вне прямой связи с жизненным опытом или образовательным цензом. Как это происходит? Истина всегда пребывает в тварном мире. Каждый из нас погружён в неё, как в живительный воздух, но большинство людей подобны больным астмой, они обречены на поверхностное дыхание. Мы привыкли к этому и не пытаемся вдохнуть полной грудью; впрочем, иногда нам удаётся сделать полный вдох и удержать воздух истины в лёгких.

Такой момент человек воспринимает как озарение или как голос совести — в зависимости от того, к какому аспекту бытия относится это наитие. Далее всё в соответствии с притчей о сеятеле: кто-то получает, но не знает, что с этим делать; кто-то радуется, но в суете забывает о прозрении; кто-то принимает и пробует использовать, но, столкнувшись с первыми трудностями и искушениями, отказывается от дара. Но есть немногие, кто претерпел и, пройдя многочисленные искушения лжи, научился пользоваться своими интуицией и совестью ровно так, как человек, научившийся навыкам верховой езды, спокойно управляет конём и едет, куда считает необходимым.

Вера — состояние, когда человек не сомневается в получении помощи или грядущем результате своих действий, при этом опирается не на то, над чем он трудился. Он, как ребёнок, знает: чудо не только возможно, но обязательно осуществится, Бог-Отец благодатен и милосерден. Следствием истинной веры бывает осуществление ожидаемого или безусловная уверенность в том, как устроено нечто, сокрытое от человека.

Вера — состояние сознания, в котором основной доминантой является взаимодействие с откровением. Без веры невозможно спасение, но она и источник опасности. Всегда помним, что в попытке опереться на веру мы сталкиваемся с великим искушением: принять за Божественное откровение флюиды собственных мыслей и желаний, человеческие суеверия или учения псевдопророков. Поддавшись искушению, мы можем верить «не так» — не зря апостол Павел в послании к ефесянам написал: «Но вы не так познали Христа». В этом случае наша вера будет подобна осквернённой, бесплодной земле. Пусть каждый хвалящийся верой в великом трепете задаст вопрос об истинности своей веры. Всегда помним, что вера — это осуществление ожидаемого; никогда не забудем: «Если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: „перейди отсюда туда“, и она перейдет; и ничего не будет невозможного для вас» (Мф 17:20).

Я, пишущий эти строчки, далеко не первый ученик в познании тайн Царствия Небесного. Однако свидетельствую: слова о перемещении горы — правда. Имеющие уши — да слышат! А кто не разумеет, не горюйте! Всему своё время, в том числе и пониманию.

Пусть тот, кто не понял, просто примет к сведению: вера — драгоценный дар, инструмент познания, ниспосылаемый человеку для его духовного спасения. Использование этого уникального инструмента сопряжено с обучением, необходимостью ежедневной практики и наличием у человека цели. Излишне говорить, что цель должна соответствовать предназначению и мощи этого Божественного дара.

Так и стоило бы завершить наш краткий экскурс к сути веры. Но с моей стороны было бы своеобразным проявлением жадности оставить читателя наедине с первоисточниками и теорией, не поделившись тем, как я сам понимаю и ощущаю работу веры.

Большинство из нас по характеру образования имеет навык позитивного познания, этим способом последние три века человечество изучает мир. Наука проводит свои эксперименты в попытках уразуметь, из каких деталей состоит мир и по каким законам эти составные части взаимодействуют друг с другом. Люди науки изобрели широкий спектр правил, по которым оценивают достоверность результатов своих исследований и экспериментов. В фундаменте лежит научный метод. Используя этот подход, учёные задают вопросы природе и, исследуя её в целом или дробя на всё более мелкие части, получают ответы, эти ответы позволяют формулировать законы; используя знание законов, мы прогнозируем будущее. Этот тип познания — основа научно-технической революции последних веков. Одной из важнейших основ науки является «объективность» (воспроизводимость) результата. Человек является наблюдателем; если все прочие условия эксперимента воспроизведены точно, то результат не должен зависеть от того, кто наблюдает за экспериментом.

Вера работает иначе. Человек, обладающий даром истинной веры, не задаёт природе вопросов, не расчленяет бытие на мелкие элементы, не анализирует причины и следствия мирских дел. Главный прибор познания в этом случае — сам человек. Вопросы или просьбы адресуются Богу. Без посредников! Для такого типа познания необходим навык работы с двумя типами рецепторов: интуицией и совестью. Каждый из этих двух «органов ощущения» до́лжно содержать в духовной чистоте, ибо этими рецепторами человек способен прикасаться к Истине.

Кроме прочего, должен сказать, что «в духе» человек получает ответы, общий контекст которых, как правило, интуитивно понятен: да — нет; делать — не делать; хорошо — плохо. Но если вопрос сложен, нужно быть готовым к тому, что ответ придёт в виде символа или притчи. Наши знания ограниченны — есть темы, которые нам нельзя изъяснить иначе.

2021, ДЕКАБРЬ

Через несколько секунд всё исчезнет. Я лежу на операционном столе центральной клинической больницы, на моём лице повязка с узкой щелью для глаз. Анестезиолог сделала укол, улыбнулась и исчезла из ограниченного поля зрения. Операция будет проходить под общим наркозом. Я не веду учёт, но сегодняшний — где-то в середине второго десятка общих наркозов, перенесённых за жизнь. Знаю, что уходить в небытие легко; просыпаться, как правило, значительно труднее. Но сейчас тело даже не пытается бороться с лекарственным туманом. Засыпаю…

Первые проблески сознания не вселяют оптимизма. Тяжело дышать, тяжело шевелиться, больно смотреть. Прежний опыт понуждает к действию. Чем быстрее заставишь себя превозмочь безразличие и наркотическое отупение, тем быстрее встанешь на ноги.

Осматриваюсь. Я в палате интенсивной терапии операционного блока. Рядом несколько кроватей, но они пусты. Прямо в ногах, в нескольких метрах от меня, стеклянная стена. За ней стол дежурной медсестры, она что-то пишет. Мне очень хочется пить, но все мои едва заметные попытки привлечь её внимание безрезультатны — сестра не слышит моего шёпота. Почему-то для меня важно позвать её по имени. Мысленно спрашиваю: «Как её зовут?» И вдруг внутри себя получаю ответ: женщину зовут Татьяна Ивановна; у неё сегодня очень важный день, она хочет уйти с работы пораньше и заполняет медицинские карты, чтобы при появлении сменщицы не терять ни минуты.

В этот момент медсестра поднимает голову и обнаруживает, что я проснулся. Немедленно покидает свой прозрачный кабинет и подходит к моей кровати. Я говорю: «Здравствуйте, Татьяна Ивановна! Хочу пить». Женщина объясняет, что много нельзя, но она смочит мне губы и даст маленький глоток. Пока она подготавливает салфетку и воду, я испытываю комфортное ощущение. Интуиция подсказывает, что медсестра очень хороший человек. Более того, я каким-то образом понимаю, что знаю о ней значительно больше, чем её имя. Как раз в это мгновение женщина спрашивает меня: «Александр Борисович, откуда вы знаете, как меня зовут?» Я отвечаю: «Мне кажется, я знаю о вас всё». Она смеётся: «Хорошо, расскажите о моей семье». Нет ничего легче. То, что я вижу, похоже на слайды презентации. Это её родители; вот муж: фото, имя возраст, профессия; вот дочь — всё то же самое; и ещё маленький мальчик, но имени я никак не могу различить — видимо, устал. Пока я говорил, женщина оставила свои занятия и замерла. Потом вплотную подошла к моей кровати, очень серьёзно сказала: «В реанимации всякого насмотришься, но вы переплюнули всех. Ни в чём не ошиблись. Со мной и мужем живёт наша взрослая незамужняя дочь, два дня назад она родила сына. Сегодня после смены я еду забирать их домой. И, кстати, у мальчика пока нет имени».

БЕЗ ДАТЫ

Я не могу ничего сказать о том, как чувствуют состояние веры другие люди. Для меня это как внезапно раскрытое зимним ветром окно: ещё мгновение назад ты дышал тёплым комнатным воздухом, и вдруг — немыслимая обжигающая свежесть. Мир расширяется прямо в космос. Другое бытие, другое качество дыхания.

Переход в восприятие через веру для меня всегда ошеломляющая встряска. Вовсе не потому, что на мой вопрос или просьбу следует ответ или случается то, что по прагматическому разумению невозможно. Это невероятно, но мне понятно. Существование Творца, Его величие и сила для меня абсолютная реальность. Меня совершенно потрясает Его снисхождение к моим несовершенству, невежеству и нечистоте. Да что я такое, чтобы Он призрел на меня?! Соприкосновение с Богом порождает во мне ощущение не поддающейся загрязнению чистоты. Когда я нахожусь в состоянии, которое называю верой, могу брать столько знаний, сколько сможет вместить моя трепещущая плоть. Безвозмездно, даром. Просто потому, что верю.

Перед тем как перейти к размышлениям о феномене надежды, хочу процитировать шутку: «Не стреляйте в пианиста, он играет как может». Автор много времени отдал поиску формы описания своего метафизического опыта. Но как дитя, постепенно раздвигая границы физического мира, нуждается во всё более широком словаре, так и душа, выходя за пределы естественных начал, нуждается во всё более нетривиальных средствах для описания своего духовного опыта.

Цитирование Писания, аллегорическое переосмысление притч, сугубая сосредоточенность на смысле нужны для того, чтобы каждый, предпринявший труд прочитать этот путевой дневник, смог понять, в чём же заключалось моё многолетнее усилие, с какими событиями, искушениями и заблуждениями связан мой личный духовный опыт. И если я выбрал из множества способов изложения именно этот, значит, по зрелом размышлении считаю его наилучшим.

Пришло время продолжить. Надеюсь, за сонмом слов читатель не забыл, что самой важной задачей для человека, дерзнувшего искать Создателя, является «достижение любви».

В попытке понять, о чём идёт речь, мы внимательно читаем Писание. В библейских текстах говорится, что вместе с любовью в мире пребывают вера и надежда; впрочем, «любовь из них больше».

Но коль скоро мы уделили много внимания вере, то должны попытаться понять, какой духовный смысл скрывается за словом «надежда». Для тех, кто всё ещё сомневается в символичности библейских текстов, напомню: «…многими притчами проповедовал им слово, сколько они могли слышать» (Мк 4:33).

Напомню также, что в Писании присутствует ряд параллельных взаимосвязанных символик, описывающих духовный мир в своих терминах. Существует символика духовной пищи, от младенческой — молока и мёда, до пищи совершенных — мяса и рыбы. Есть символика одежд, описывающая уровень духовного сознания человека: от опоясания из листьев и кожи до белых одежд. Что касается любви, веры и надежды, то в символике природных сред им соответствуют воздух, земля и вода. Вооружившись этим знанием, приступим к одной из самых трудных для понимания тайн библейской символики. Мы помним: достижение любви — это цель; вера — спасает; но в чём смысл надежды?

Приведём несколько цитат:

«… надежда не постыжает, потому что любовь Божия излилась в сердца наши Духом Святым, данным нам» (Рим 5:5);

«Блажен человек, который на Господа возлагает надежду свою и не обращается к гордым и к уклоняющимся ко лжи» (Пс 39:5);

«И всякий, имеющий сию надежду на Него, очищает себя так, как Он чист» (1 Ин 3:3);

«А все, что писано было прежде, написано нам в наставление, чтобы мы терпением и утешением из Писаний сохраняли надежду» (Рим 15:4);

«ибо закон ничего не довел до совершенства; но вводится лучшая надежда, посредством которой мы приближаемся к Богу» (Евр 7:19);

«Чем меньше надежды внутри, тем больше представляется неизвестность причины, производящей мучение» (Прем 17:12).

Легко заметить, что содержание цитат не позволяет сразу сделать однозначный вывод о некоем универсальном смысле или значении, стоящем за словом «надежда».

Возможно, к пониманию нас приблизит сравнительный анализ двух слов: «желание» и «надежда». Любая попытка наскоком провести чёткую границу между этими сходными состояниями души обречена на провал. При всей интуитивно ощущаемой разнице главное различие ускользает и прячется в дебрях семантики. Попробуем обходной манёвр. Мы ясно понимаем предложение «хочу, но не надеюсь» и считаем нелепым высказывание «надеюсь, но не хочу». Отбросим второе и обдумаем то, что стоит за первым. «Хочу, но не надеюсь»; почему? При каких обстоятельствах возможна такая фраза? Вероятно, существуют причины, внешние или внутренние, не позволяющие нам надеяться на осуществление желаемого, каким бы острым или справедливым по нашему разумению это желание ни было. Эти непреодолимые причины могут осознаваться в рамках нашего рационального мышления или ощущаться как природная данность. Наконец, могут находиться вообще за пределом осознаваемого бытия. Как бы то ни было, внутри нас есть рецепторы, фиксирующие наличие этих причин. Впрочем, возможно, речь идёт о единственной причине.

Давайте внимательно вчитаемся в несколько библейских отрывков, сопряжённых с водой. В контексте нашего исследования лучше написать: с водой-надеждой.

В своём втором послании апостол Пётр делает весьма странное для буквального понимания Писания замечание: «Думающие так не знают, что вначале словом Божиим небеса и земля составлены из воды и водою» (2 Пет 3:5). Безусловно, эту духовную тайну необходимо соотнести с важным моментом Творения. Этот момент Пётр обозначает со всей определённостью: «вначале». Если мы заглянем в книгу Бытия, то прочтём о первом моменте Творения: «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою» (Быт 1:2). Коль скоро сам глава земной церкви утверждает, что небеса и земля сотворены из воды и водою, то нам совершенно необходимо понять, что же за надежда была у Бога вначале. Несколькими абзацами ранее мы не зря пытались найти семантические различия между словами «желание» и «надежда». Размышляя, пришли к выводу, что надежда — это некое обусловленное желание, то есть желание, существующее в рамках обстоятельств внутренних или внешних. «Да нет же! — воскликнут некоторые. — Какие такие обстоятельства или условия могут ограничить Творца?» И будут правы, ибо до акта Творения нет ничего внешнего по отношению к Богу. Образовалось ли что-то внешнее после сотворения мира? Завершено ли Творение во времени и в вечности? Эти темы выходят далеко за рамки моего скромного мемуара. Но само Писание указывает нам: «Бог, давая обетование Аврааму, как не мог никем высшим клясться, клялся Самим Собою» (Евр 6:13). И ограничить себя в чём-то Творец, безусловно, может — Он всемогущ. Причина такого самоограничения Творца весьма значима: Отец наш небесный существует в вечности, а Творение осуществляется во времени. Поэтому Писание, в котором каждое слово богодуховно, называет материалом Творения воду-надежду, то есть обусловленное Божественное желание. За символом воды стоит то, что, по сути, является Божественным планом или Божественным замыслом. Этот замысел несёт в себе и импульс первичного желания — цель Творения. Сложно? Жизненный опыт показывает нам, что не всякий человек, впервые столкнувшийся с гениальной музыкой, способен её вместить, тем более оценить изысканность идей, посредством которых композитор реализует свой замысел. То же и в отношении сакральных текстов: человеку нужно иметь дар и практический навык восприятия духовной подоплёки источника.

Давайте посмотрим, как элегантно и лаконично Писание повествует об акте безмерно сложного содержания. В только что созданном свете Бог переходит к осуществлению замысла Творения: «И сказал Бог: да будет твердь посреди воды, и да отделяет она воду от воды. И создал Бог твердь, и отделил воду, которая под твердью, от воды, которая над твердью. И стало так» (Быт 1:6–7).

Творец делит Свой замысел, символизируемый водой, на две части. То, чем производится разделение, получает название «небо». Функция неба — разделять две части Божественного плана. Над небом остаётся в неприкосновенности первоначальный замысел, включающий и цель Творения. Под небом, где располагается изменяющийся мир, остаётся та часть плана, которая, осуществляясь во времени, станет материалом для сотворения всего земного.

Далее нижняя вода, отодвинувшись, явит сушу — землю. Земля, по Слову Господа, произрастит зелень, траву, деревья, скотов, гадов, зверей земных.

Вода, находящаяся под небом, произведёт пресмыкающихся, птиц и рыб.

Всё Творение Бог произвёл «из воды и водою» — замыслив и осуществив Свой план через Слово. В библейских книгах этот план сокрыт за словами «вода» и «надежда».

Предполагаю, что среди тех, кто читает книгу, найдутся люди, для которых эта часть повествования кажется отвлечённой и не имеющей практического применения. Для того, чтобы опровергнуть пессимизм относительно практики и дать немного передохнуть от теории, расскажу забавную историю.

2015, АПРЕЛЬ

Я уже упоминал, что начал интересоваться магическими и духовными практиками по необходимости — они стали для меня своеобразной соломинкой, за которую пытается ухватиться утопающий. Мой личный мотив — освобождение, желание разорвать кандалы болезни и выжить.

По прошествии времени мне удалось объединить вновь открытый источник знаний с уже жившим во мне острым интересом к естественным наукам и искусству. Но если с математикой, физикой, музыкой или живописью я давно предпочитаю общаться один на один в прямом контакте, то в области духовного мой опыт первично формировался через общение с людьми. Именно люди, пассионарно исповедующие те или иные духовные учения, представлялись мне примерами того, как великие идеи воспринимаются душою, изменяя и плоть человека, и его жизнь.

В какой-то момент мы с друзьями и единомышленниками решили, что нам будет интересно собираться вместе, приглашая на встречи людей с редкими интеллектуальными или психологическими способностями. Оптимальной оказалась форма фестиваля-тренинга. Мы придумали название: «Шёпот Небес». В течение некоторого времени на старте этого многолетнего проекта мне довелось участвовать в выборе приглашаемых для выступлений.

Богословы, йоги, экстрасенсы, проповедники экзотических духовных практик, шаманы, гипнотизёры, народные целители… Спектр наших ведущих был очень широк. Предварительный отбор производился весьма тщательно. Общение с такими людьми было эмоционально насыщенным, иногда и весьма поучительным. Между теми, кто предлагал себя в качестве экспертов или наставников, реально одарённых людей было ожидаемо немного, однако и среди тех, кто более мнил о себе, чем знал и умел, встречались харизматичные персоны.

Помню весьма активного человека с очень эклектичным мировоззрением. Его стержнем была идея иллюзорности окружающего мира. Соискатель был мужчиной средних лет; ладная фигура, ухоженное лицо; кроме прочего, бархатный баритон — в совокупности с прекрасно поставленной речью он был неотразим для определённой части нашей аудитории. Однако предварительное собеседование выявило слабое место претендента: при великолепной памяти и артистическом таланте он был подобен проигрывателю, воспроизводящему ограниченный запас пластинок. К месту и не к месту упоминая об иллюзорности окружающего, он, похоже, не осознавал смысла изрекаемых цитат, понимал их поразительно буквально. Сожалея о потере такого фактурного докладчика, мы были вынуждены отклонить его предложение о сотрудничестве. Последовала эмоциональная сцена — крайне уязвлённый эксперт требовал всё новых и новых объяснений: «Почему мне отказано?»

Наконец, осознав невозможность иного разговора, я спросил мужчину: «Вы уверены в том, что корректно понимаете идею иллюзорности бытия?» Получив утвердительный ответ, я попросил собеседника встать и удариться лбом о стену. «Вы утверждаете, что и стена, и ваш лоб иллюзорны, — проверьте это на практике». Покраснев и опустив глаза, мужчина спросил: «А вы? Как вы понимаете эту великую идею?» Я ответил ему, что для того, чтобы стена стала иллюзией, человек должен оказаться на том уровне бытия, где эта стена является просто идеей. И не только оказаться, но и стать вровень с Автором идеи «материального мира», чтобы иметь возможность управлять физической реальностью только посредством собственной мысли. Впрочем, человек волен биться головой о стену до той поры, пока не поймёт, почему теоретически иллюзорная стена является для его головы непреодолимым препятствием. Бытие — важнейший оселок, на котором человечество обречено оттачивать свои мировоззренческие гипотезы.

Этот рассказ — попытка ещё раз выразить мысль о том, что люди могут взаимодействовать со знанием в двух качественно различных формах. Первая сопряжена с механистическим сохранением и тиражированием информации и навыков, полученных в результате обучения; вторая базируется на усвоении людьми сути того, что они познают в процессе обучения. Познавая суть, человек обретает навык самому умножать знание, делать его достоянием других, встраивать его в ткань повседневного бытия. Второй тип познания несомненно превосходнее первого.

Приведём пример. Гениальное озарение Эйнштейна об эквивалентности массы и энергии могло бы бесконечно долго передаваться от профессоров к студентам в качестве научной теории, но острое желание физиков проверить теорию практикой породило новый уровень ядерных технологий, новую реальность в глобальной политике, вплотную приблизило человечество к обретению неисчерпаемого источника энергии. Ровно так же со Словом Божьим: сам феномен Слова в виде священных книг и церковного Предания крайне важен для человечества, но как кусок урана — просто камень в руках несведущего, так и духовный текст надёжно скрывает неизмеримую мощь за покровом буквального смысла.

Так и не выступивший на фестивале «Шёпот Небес» эксперт по иллюзорности мира не мог понять, что преодоление материального возможно только через усилие в пространстве мысли и духа. Душа может взаимодействовать с миром как с иллюзией, если она обретает единство с духом; пока душа не осуществила этого перехода, действует правило, сформулированное Спасителем: «Человекам это невозможно».

БЕЗ ДАТЫ

Уже в который раз призвав читателя к усвоению духовной сути Писания, вернёмся к рассуждениям о воде-надежде как замысле Божьем. Ранее мы упоминали, что Творец разделил первичную воду на две части, одна осталась над небом, а другая помещена под ним. Напомним также, что и суша, названная землёю, образовалась весьма своеобразно: вода, ранее покрывавшая всё, собирается в одно место, освобождая часть пространства для суши; далее собрание нижних вод называется морями.

В библейской символике стихий земля соответствует вере, а воздух — любви. Попробуем изъяснить действия Творца в пространстве духовного смысла. Итак, у Бога имелось некое первичное желание; возможно, желание Самопознания.

Для того, чтобы познать нечто, нужно сравнить это нечто с чем-то другим. Но с чем может соотнести Себя вечный всеобъемлющий Господь? Вероятно, Бог решил соотнести Себя со Своим Творением. Для того, чтобы осуществить желание Самопознания, нужно было его обусловить, то есть ограничить. Бог пребывает в вечности, а Творению предстоит осуществиться во времени; эта надежда, или Божий замысел, становится и планом и материалом Творения одновременно.

На первом этапе Творения была создана и использована сущность, которая названа небом. Обратим внимание на то, что свет и твердь-небо создаются Словом Божьим, а вода существовала до акта творения; значит, замысел предшествовал появлению времени, ибо чтобы создать и само время, нужно запланировать это действие.

Итак, план-надежда разделяется на две части: одну, сохраняющую цель и смысл Творения, Господь размещает над небом, а вторую, которая станет морями, Он помещает под небом. Моря станут частью изменяющегося мира, но вода морей обретает некое особое состояние. Мы знаем, что главная особенность морской воды — её солёность. Только начав осваивать аллегорический язык Библии, мы выяснили, что за символом соли скрывается тайна, помните? В Евангелии от Матфея: «Если же соль потеряет свою силу, то чем сделаешь ее соленою? Она уже ни к чему не годна, как разве выбросить ее вон на попрание людям».

Хочу рассказать небольшую историю о том, как горька для человека бывает солёная вода замысла Божьего.

2014, МАРТ

Дорогой читатель, эту печальную и поучительную историю мне хочется предварить строчками Ф. И. Тютчева:

Москва, заканчивается зима; грязный снег ещё прижимается к бордюрам, но асфальт уже просох. Еду в небольшую фармацевтическую компанию, которую несколько лет назад создал со своими друзьями. Настроение приподнятое: завтра праздник, есть и другие поводы для оптимизма. Недавно в компанию влились новые молодые сотрудники — небольшая, симпатичная и очень амбициозная команда. Во главе две молодые женщины, очень разные, но гармонично дополняющие друг друга. На заднем сиденье моей машины гора подарочных пакетов, каждой девушке — что-то особенное. Предстоит весенний корпоратив; цветы, шампанское, традиционный торт, поздравления, анекдоты — всё как положено.

Вечеринка прошла весело и шумно. Через три часа в общем зале остались только воздушные шары и пустые бумажные стаканчики. В кабинете генерального директора четверо: сам директор — мой старинный приятель, я и два топ-менеджера — те молодые женщины, которые пришли к нам со своей командой. Пьём чай и говорим о работе.

В бизнесе, особенно связанном с реальным фармацевтическим производством, всегда есть проблемы, требующие внимания. Разговор перетекает от одного к другому; от оперативных задач и разного суетного переходим к обсуждению стратегических перспектив. Мнения разнятся. Одна из девушек замечает, что долгосрочные прогнозы в нашей бурлящей стране дело неблагодарное: человек и своей судьбы предсказать не может, не говоря уже о ситуациях, в которые вовлекаются десятки миллионов. Мой товарищ не соглашается. Пытается говорить о статистике, о закономерностях, сокрытых в хаосе бесчисленных единичных случайностей; вспоминает о нашем практическом опыте. И вдруг, остановив сам себя, указывает на меня пальцем: «Вы говорите, что человек не может знать предначертанной судьбы? Дайте ему посмотреть свои ладони, и он расскажет, как разложится колода и на чём успокоятся ваши сердца».

Все начинают говорить одновременно; несколько раз звучит слово «хиромантия»; я без особого успеха пытаюсь уклониться. Вообще-то, я не люблю показывать то, что называю фокусами, разве что под настроение и близким людям. Но разве две эти улыбающиеся и протягивающие ладони девушки не взвалили на себя ответственность за успех нашего бизнеса? Разве они не разделили с нами все сложности и перипетии борьбы с конкурентами? Кроме того, завтра их праздник; можно сказать, он уже начался. Что ж, по законам жанра магия должна осуществиться в подобающих декорациях: если речь пойдёт о судьбе, то только в полумраке, глаза в глаза, без свидетелей. Девушки аплодируют и кричат: «Да!»

Ещё ничего не началось, но внутри у меня что-то ёкнуло: произойдёт нечто непредвиденное. Не то чтобы почувствовал конкретную опасность, просто опытность души нажала на красную кнопку.

К любому метафизическому действию лучше готовиться заранее. Как спортсмену перед единоборством необходимо разогреть мышцы и сконцентрировать психическую энергию, так и желающему выйти за границы рутинного восприятия нужно делать это в полной осознанности. Истина не любит праздного любопытства. Экспромты возможны, но представляют собой, скорее, исключение из правила.

Рассматривая первую доверчивую ладонь, я остро чувствовал, что не удерживаю равновесия, необходимого стороннему наблюдателю; теряя опору, как бы становлюсь частью движения, похожего на воронку водоворота. Более концентрируясь на контроле своего незавидного положения, нежели на линиях руки, я почти механически пересказал девушке всё, что она надеялась услышать в этот предпраздничный вечер, — именно пересказал, как бы считывая текст, заранее подготовленный её сознанием. Затем пригласил войти другую.

В момент, когда подружки смеялись и перешёптывались в дверях, я не удержался на конической поверхности воронки и сорвался вниз, к её основанию…

Некоторое время я не слышал звука, просто видел приближающуюся девушку. Её губы шевелились, однако я не мог разобрать ни единого слова. Наконец слух вернулся. Первым из услышанного был вопрос: «Так каково же моё будущее?»

Скорее пытаясь понять, что со мной, нежели сосредоточиться на разговоре, я неожиданно для себя произнёс: «Я не вижу вашего будущего». Мучительно захотелось смягчить, или объяснить, или немедленно добавить что-то, но я не успел. Девушка вскочила; не только её лицо, но и тело исказило какое-то спорадическое, болезненное движение. Ничего не сказав, она вышла из комнаты, отстранив поджидавшую у двери подругу.

Медленно, будто из тяжёлого наркоза, я вернулся в офисную реальность. Вечеринку заканчивали скомканно. У девушки, с которой я общался последней, были заплаканные глаза. Всем было неловко, как будто мы совершили нечто непристойное. Потом я долго сидел в машине, пытаясь воспроизвести случившееся заново. Выводы были очевидны, но никак не объясняли мне, что так ошеломило мою собеседницу.

Во-первых, мне не стоило нарушать установленное самим собой правило и входить в изменённое состояние сознания для развлечения. Во-вторых, коль скоро обет был нарушен, не стоило уповать на «лёгкую прогулку», нужно было отнестись к делу со всей серьёзностью — погружение в жизнь другого человека может оказаться не столь безобидным, как представляется вначале. Третье состояло в том, что я сказал правду. Всматриваясь в будущее этой женщины, я не видел и не чувствовал ничего, кроме пустоты; это была лишённая чувственной осязаемости, «непрозрачная» пустота. Соврал ли я, говоря, что не вижу её будущего? Нет! Да и я ли говорил то, что было произнесено? Ответить с полной уверенностью я не мог. Кроме прочего, мне стало не по себе, подступила особого рода тошнота. Я сразу распознал душевный токсикоз — своеобразное отторжение некоей части себя. Той, которая, по разумению внутреннего суда, не выдержала духовного испытания. Я завёл мотор, решил возвращаться домой. Желание встать под горячий душ было едва переносимо. Я включил радиоприёмник. Молодой ведущий, видимо заканчивая какой-то праздничный спич, со смехом выкрикнул: «Вот тебе, бабушка, и Восьмое марта!»

Наша коллега, девушка, которой я так легкомысленно взялся предсказать судьбу, умерла через несколько месяцев. Ей стало плохо на работе; директор компании, в прошлом врач, поехал вслед за машиной скорой помощи. Когда через два часа я разговаривал с ним по телефону, то с трудом узнал его голос. Мой совсем не юный товарищ, много повидавший на своём веку, не мог взять себя в руки: «У неё СПИД! Она знала, но не лечилась! Помочь уже невозможно».

Никто не знал. Ни родители, ни самая близкая подруга…

БЕЗ ДАТЫ

Итак, Божий замысел доступен и в мире, но сокрыт покровом тайны. В библейских текстах он символизируется солёной водой морей.

Мы могли бы и дальше собирать причудливый пазл из смыслов, сокрытых в многочисленных фрагментах тех мест Писания, где фигурирует вода-надежда, но и то, что уже приоткрыто нами, позволяет вместить символическое содержание некоторых библейских притч.

Итак, мы знаем основную заповедь, данную человеку для исполнения: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всею крепостию твоею, и всем разумением твоим, и ближнего твоего, как самого себя» (Лк 10:27).

Для того, чтобы яснее понять грядущие размышления о любви, мы попытались разобраться с триадой: вера, надежда, любовь.

Любовь — главная; о ней мы выскажемся в последнюю очередь. Вера — особый, спасительный для человека способ познания. Надежда же символизирует замысел Божий, существующий на двух уровнях — в тварном мире и над Небесами, то есть в вечности.

Сделаем ещё несколько замечаний о надежде. Первое, практически очевидное: человеческое чувство надежды всегда направлено в будущее. Божественная надежда, предваряющая человеческую, при взгляде из нашего мира имеет ту же направленность, ибо надежда-замысел предвосхищает то, что должно сбыться. Кроме того, надежда содержит внутри себя цель или причину предстоящих изменений. Воспроизведём уже упоминавшуюся цитату: «Чем меньше надежды внутри, тем больше представляется неизвестность причины, производящей мучение» (Прем 17:12).

Посмотрим и восхитимся простотой и образностью передаваемого смысла. Чем меньше надежды, то есть чем более смутно наше представление о замысле Божьем, тем плотнее мрак человеческого неведения, производящего смятение и ужас в людских душах.

С изумлением и трепетом взирает несведущий человек на бесконечную череду реальных или предполагаемых испытаний и бедствий, часто воспринимая уроки, преподносимые миром, как несправедливость и чёрствость Отца. Значит, качество людской надежды зависит в том числе от развитости человеческого рассудка.

Вот как об этом написано в Библии:

«Пустые и ложные надежды — у человека безрассудного» (Сир 34:1);

«Братия! не будьте дети умом: на злое будьте младенцы, а по уму будьте совершеннолетни» (1 Кор 14:20).

Впрочем, важен не только ум, но и эмпатия, сердечная вовлечённость: «Надежда неблагодарного растает, как зимний иней, и выльется, как негодная вода» (Прем 16:29).

Но как человек может использовать свой ум в постижении замысла Божьего?

Знание духовной символики позволяет сделать достаточно неожиданный вывод. Для того, чтобы было легче это понять, приведём цитату:

«Вот происхождение неба и земли, при сотворении их, в то время, когда Господь Бог создал землю и небо, и всякий полевой кустарник, которого еще не было на земле, и всякую полевую траву, которая еще не росла, ибо Господь Бог не посылал дождя на землю, и не было человека для возделывания земли…» (Быт 2:4–5).

Надеюсь, что мы не забыли: земля-вера предназначена в том числе для того, чтобы человек обрабатывал её и кормился её плодами. Любой плод, произращиваемый верою, символизирует некий вид духовной пищи (не всегда съедобной). Для получения урожая необходим дождь.

Коль скоро ещё нет того, кто должен реализовывать план, то и дождевая вода плана-надежды не требуется.

Перейдём к моменту, когда люди созданы и даже успели проявить своеволие.

Что заповедует Господь Адаму при изгнании из рая? «За то, что ты послушал голоса жены твоей и ел от дерева, о котором Я заповедал тебе, сказав: „не ешь от него“, проклята земля за тебя; со скорбью будешь питаться от нее во все дни жизни твоей; тернии и волчцы произрастит она тебе; и будешь питаться полевою травою; в поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься» (Быт 3:17–19).

В этом небольшом фрагменте из книги Бытия столько тайн, что ему одному можно посвятить громадную работу. Наша задача чрезвычайно дерзновенна, но, к счастью, не требует полного истолкования текста. Мы понимаем, что главное испытание Адама (духа человека) заключается в необходимости самому добывать духовный хлеб и что не только взращивание, но и попытки насытиться им будут сопряжены с тяжёлым трудом. Однако важно, что Господь не бросает человека на земле одного — скажем, наедине с его человеческой верой. Бог взаимодействует с людьми, посылая им дождь-надежду. На землю проливаются потоки верхней воды — первоначального Божьего замысла. Земля-вера производит необходимые для спасения человека хлеб — духовное учение; вино (виноград) — духовное откровение; елей — любовь, обретаемую через веру. Благодарно и разумно вкушая эти дары, мы приближаемся к спасению.

Ниже несколько отрывков, подтверждающих этот тезис:

«От юности твоей предайся учению, и до седин твоих найдешь мудрость. Приступай к ней, как пашущий и сеющий» (Сир 6:18);

замечательно написано в третьей книге Ездры: молим Бога о «даровании сердцу нашему семени и разуму возделания, чтобы произошел плод, которым мог бы жить всякий… кто будет носить имя человека»;

«Хлеб одушевит язык у юношей и вино — у отроковиц» (Зах 9:17);

«Иисус же сказал им: Я есмь хлеб жизни; приходящий ко Мне не будет алкать, и верующий в Меня не будет жаждать никогда» (Ин 6:35);

«как новорожденные младенцы, возлюбите чистое словесное молоко, дабы от него возрасти вам во спасение» (1 Пет 2:2);

«Самарянин же некто, проезжая, нашел на него и, увидев его, сжалился… перевязал ему раны, возливая масло и вино…» (Лк 10:33–34).

Вот какие замечательные и необходимые людям плоды приносит земля-вера, орошаемая дождями Божественного замысла!

Вспомним также и притчу о мудрых девах, запасших масло в своих сосудах. На брачный пир попадут только души, получившие любовный опыт в мире; тем же, кто не имеет масла, жених ответит: «Истинно говорю вам: не знаю вас» (Мф 25:12).

Довольно цитат. Вернёмся к поставленному ранее вопросу: как внешний человек постигает Божественный замысел? Владение основами символики позволяет без труда указать на евангельское чудо в Кане Галилейской; это первое чудо, совершаемое Христом в Его земном служении. Надеюсь, читатель помнит, что оно совершается на свадьбе:

«На третий день был брак в Кане Галилейской… И как недоставало вина, то Матерь Иисуса говорит Ему: вина нет у них… Иисус говорит им: наполните сосуды водою. И наполнили их доверху… Когда же распорядитель отведал воды, сделавшейся вином… тогда распорядитель зовет жениха и говорит ему: всякий человек подает сперва хорошее вино, а когда напьются, тогда худшее; а ты хорошее вино сберег доселе» (Ин 2:1, 3, 7, 9–10).

Что такое брак? В символическом контексте это соединение души и духа человеческого. Процесс соединения в Библии синонимичен познанию. Размышлениям об этом мы посвятили немало времени. Поскольку соединение мужского и женского, духовного и душевного и по плоти, и по духу интимно, значит, речь идёт о сокровенном знании, связанном с любовью. Ритуал свадебного пира в Кане Галилейской проходит в третий день; тройка — арифмологический символ любви.

Дух и душа, собравшиеся соединиться и познать друг друга, нуждаются в вине Божественного откровения. Душа, как неискушённая в делах любви девочка-подросток, смутно представляет слияние с духом. Откровение необходимо именно душе. «Хлеб одушевит язык у юношей и вино — у отроковиц!» (Зах 9:17).

Таким образом, Божий замысел доводится до человека, стоящего на пороге обретения единства через душу. Божественный план, символизируемый водой, становится вином откровения. Как осуществляется это чудо? Вода становится вином через участие Слова. Для того, чтобы вместить Слово, человеку нужен совершенный разум. Крайне важно ещё раз заметить, что в вине на брачном пире нуждается внешний человек — душа; духу предназначается хлеб-учение.

У читателя может возникнуть вопрос: в цитате из Захарии говорится об отроковицах, а первое чудо Христа явлено на свадьбе; как соотносится статус невесты с возрастом, в котором девочку называют отроковицей? Не будем заниматься историческими исследованиями о возрастных ограничениях вступления в брак еврейских девушек. Читатель может ознакомиться с этой темой в Талмуде. Нас интересует духовная подоплёка притчи.

Внимательно прочтём текст Евангелия от Иоанна: «На третий день был брак в Кане Галилейской, и Матерь Иисуса была там. Был также зван Иисус и ученики Его на брак. И как недоставало вина, то Матерь Иисуса говорит Ему: вина нет у них. Иисус говорит Ей: что Мне и Тебе, Жено? еще не пришел час Мой…» (Ин 2:1–4).

В духовном пространстве статус души человека символически может быть различен и обозначаться: младенец, отроковица, дева; градация определяется качеством сознания внешнего человека. Для того, чтобы отроковица стала девой и вошла в брачный шатёр, она должна вкусить вина-откровения, это оживит её язык. Что значит оживление языка? Ранее ответ уже найден нами: это переход от мёртвой буквы к духовному смыслу языка. Откуда в обычной жизни берётся вино? Это продукт земледелия. За духовное земледелие отвечает внутренний человек, которому, в лице Адама, Господь заповедал тяжёлый труд на земле.

Итак, притча повествует нам о том, что дух и душа собираются познать друг друга, но дух не заготовил достаточного количества вина. Без вина язык отроковицы не будет оживлён, дух и душа не смогут общаться, то есть не смогут познавать друг друга. Именно поэтому Христос-Слово так странно отвечает Своей Матери: «Еще не пришел час Мой».

Чтобы соединиться с внутренним человеком, внешний человек сначала должен получить и вместить сокровенное знание, содержащееся в Божественном замысле. Божественный план преобразуется в откровение-вино только чудом. Чудом, осуществляемым в человеческой душе Словом Божьим.

Тут можно было бы и остановиться в наших размышлениях о вере и надежде, но слова апостола Павла не дают основания для довольства и умиротворённости: «Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто» (1 Кор 13:2). Что же не так? Что остаётся невыполненным? В конце концов, что значит ничто, к которому приравнивается человек, не имеющий любви?

Как ни парадоксально, ответ на последний вопрос достаточно прост: пока человек отделён от Бога, он — ничто. Вспомним, что благовествовал о таком состоянии Исайя: «Но вы ничто, и дело ваше ничтожно…»

Чем отделён человек от Отца? С какого момента это состояние внутренней безбожности сменяется чем-то другим? И в чём суть этой перемены?

Обратимся к притче о блудном сыне евангелиста Луки:

«… у некоторого человека было два сына; и сказал младший из них отцу: „отче! дай мне следующую мне часть имения“. И отец разделил им имение. По прошествии немногих дней младший сын, собрав все, пошел в дальнюю сторону и там расточил имение свое, живя распутно. Когда же он прожил все, настал великий голод в той стране, и он начал нуждаться; и пошел, пристал к одному из жителей страны той, а тот послал его на поля свои пасти свиней; и он рад был наполнить чрево свое рожками, которые ели свиньи, но никто не давал ему. Придя же в себя, сказал: „сколько наемников у отца моего избыточествуют хлебом, а я умираю от голода; встану, пойду к отцу моему и скажу ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим; прими меня в число наемников твоих“. Встал и пошел к отцу своему. И когда он был еще далеко, увидел его отец его и сжалился; и, побежав, пал ему на шею и целовал его. Сын же сказал ему: „отче! я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим“. А отец сказал рабам своим: „принесите лучшую одежду и оденьте его, и дайте перстень на руку его и обувь на ноги; и приведите откормленного теленка, и заколите; станем есть и веселиться!“ … Старший же сын его был на поле; и, возвращаясь, когда приблизился к дому, услышал пение и ликование; и, призвав одного из слуг, спросил: „что это такое?“ Он сказал ему: „брат твой пришел, и отец твой заколол откормленного теленка, потому что принял его здоровым“. Он осердился и не хотел войти. Отец же его, выйдя, звал его. Но он сказал в ответ отцу: „вот, я столько лет служу тебе и никогда не преступал приказания твоего, но ты никогда не дал мне и козленка, чтобы мне повеселиться с друзьями моими; а когда этот сын твой, расточивший имение свое с блудницами, пришел, ты заколол для него откормленного теленка“. Он же сказал ему: „сын мой! ты всегда со мною, и все мое твое, а о том надобно было радоваться и веселиться, что брат твой сей был мертв, и ожил, пропадал, и нашелся“» (Лк 15:11–32).

Дорогой читатель, я уже говорил о том, что разбору некоторых евангельских притч можно и должно посвятить целые книги. Притча о блудном сыне, бесспорно, одна из самых значительных, здесь за разнообразными видами символики сокрыты величайшие духовные тайны. Мы же, следуя своей цели, возьмём из текста только то, что поможет нам приблизиться к пониманию таинства любви между Богом и человеком.

С величайшим сокрушением души вынужден опустить многие нюансы и разъяснения, которые были бы весьма уместны при детальном истолковании притчи.

Однако к сути. Главными действующими лицами этой истории являются отец и два его сына. Что касается отца, то этот персонаж притчи не представляет загадки: речь идёт об Отце нашем Небесном. С сыновьями отца всё не так просто. Достаточно вспомнить цитату из книги Иова: «И был день, когда пришли сыны Божии предстать пред Господа; между ними пришел и сатана» (Иов 1:6).

Но коль скоро наше изложение должно быть предельно лаконично, то, упоминая о старшем сыне, обратим внимание на слова Иисуса Христа о Себе: «Я и Отец — одно» (Ин 10:30); «… Я всегда делаю то, что Ему угодно» (Ин 8:29); «… Я люблю Отца и, как заповедал Мне Отец, так и творю…» (Ин 14:31); «Я в Отце и Отец во Мне» (Ин 14:11).

Соотнесём это с тем, что в притче отец говорит старшему сыну: «Сын мой! ты всегда со мною, и все мое твое». Да и сам сын свидетельствует о себе: «Я столько лет служу тебе и никогда не преступал приказания твоего».

В совокупности с тем, что в библейской символике слово «поле» соответствует миру, считаем, что старший брат в притче это Слово Божье (Иисус Христос). Слово всегда пребывает в мире, осуществляя замысел Творца. Сын-Слово с полным правом может сказать: «Я и Отец — одно», ибо Слово проистекает от Отца. Впрочем, не пропустим и другого важнейшего свидетельства Спасителя: «Отец Мой более Меня».

Считаю немаловажным напомнить и то, что с некоторого момента Христос, обращаясь к апостолам, говорит: «Я уже не называю вас рабами, ибо раб не знает, что делает господин его; но Я назвал вас друзьями, потому что сказал вам все, что слышал от Отца Моего» (Ин 15:15). Именно об апостолах, символика которых до времени останется неистолкованной, старший сын говорит отцу: «Ты никогда не дал мне и козленка, чтобы мне повеселиться с друзьями моими».

Если читатель предпримет собственные изыскания или прочтёт книгу Евгения Полякова, то сможет понять, почему тот вид духовной пищи, который сокрыт за символом «мясо козлёнка», не подходит для апостолов Слова. Мы же обратимся к младшему сыну. За этим символом в притче о блудном сыне скрыт внутренний человек; в рамках библейской антропологии речь идёт о духе человека. Далёкая сторона или страна, о которой идёт речь, — плотский мир. Не зря апостол Павел пишет: «Водворяясь в теле, мы устранены от Господа».

Направляясь в это великое, многотрудное и многожизненное путешествие, называемое в Евангелии от Матфея «пакибытие» или «палингенезия», сын получает от отца причитающуюся ему часть отцовского имения. Коль скоро речь идёт о духе человека, то получаемое имение состоит из разного вида духовных даров (их можно назвать и талантами) и некоего вида знания о бытии. Вот как о таком знании говорит царь Соломон: «Сам Он [Бог] даровал мне неложное познание существующего, чтобы познать устройство мира и действия стихий» (Прем 7:17). Проживая в пакибытии множество жизней, дух растрачивает свои дары и знания. В диалоге с отцом старший сын сообщает: младший брат живёт распутно; он говорит: «Этот сын твой, расточивший имение с блудницами». Ещё раз вернёмся к особенностям духовного строения человека: внешнее и внутреннее, душа и дух, символически — женщина и мужчина. Это подводит нас к выводу о том, что божественные дары и знания, принадлежащие внутреннему человеку, попадают к душам в духовном статусе блудниц. Кто это такие? Какой тип человеческой души Библия нарекает блудницей? Не устанем повторять: мы говорим о духовном. Оставим мысли о делах плоти, в духе нет мужского и женского в буквальном понимании; существует только аналогия, позволяющая нам приобщаться к пониманию Небесного.

Мы уже многократно цитировали отрывки, в которых процесс слияния духа и души называется познанием. Такое познание может иметь форму слияния-откровения или обмена духовной пищей — знаниями. Однако закон устанавливает массу ограничений на подобный контакт духа и души. Это обусловлено тем, что душа может находиться в духовно неразвитом состоянии, символически животном: свинья, телица, овца; именно в этом духовный смысл запрета на скотоложество: «Проклят, кто ляжет с каким-либо скотом!» (Втор 27:21).

Не имея форматной возможности погружаться в тему глубже, всё же обращу внимание читателя на то, что запрет обращён к духу человека. Именно он в первую очередь адресат Божественного закона.

Однако вернёмся к душам-блудницам, с которыми в притче младший сын расточает имение отца. Есть любопытные замечания в библейской книге Притч, облегчающие нам духовное понимание символа блудницы:

«Глубокая пропасть — уста блудниц: на кого прогневается Господь, тот упадет туда» (Прит 22:14);

«Таков путь и жены прелюбодейной; поела и обтерла рот свой, и говорит: „я ничего худого не сделала“» (Прит 30:20).

Вероятно, похоть души заключается в том, что она съедает нечто, что для неё не предназначено. В Деяниях апостолов есть предупреждение верующим о том, чтобы они «хранили себя от идоложертвенного, от крови, от удавленины и от блуда». Согласитесь, довольно странно в перечне запретной духовной пищи видеть через запятую запрет не на вид пищи, а на действие. Вероятно, это действие символически связано с приёмом пищи.

Но странность рассеивается, если принять во внимание, что отцовское имение предназначено не для присвоения душами-блудницами; оно уготовано духу — младшему сыну. То есть душа-блудница ест не своё. Если вспомнить, что духовное знание формирует сознание человека, описываемое символикой одежд, становится яснее духовный смысл запрета на ношение женщинами мужской одежды во взаимосвязи с символом прелюбодейной жены, отирающей рот и говорящей: «Я ничего худого не сделала».

Но мало того, что духовно неподготовленная душа ест не своё; она, неспособная познать слово в духе, измышляет своё представление о Боге, толкует Писание, подменяя дух закона Божьего схоластическими измышлениями.

Вспомним слова Иисуса Христа, адресованные нам, внешним человекам: «Лицемеры! хорошо пророчествовал о вас Исаия, говоря: приближаются ко Мне люди сии устами своими, и чтут Меня языком, сердце же их далеко отстоит от Меня» (Мф 15:7–8). Обратите внимание, как описывается процесс приближения к Богу в Евангелии от Матфея: «Приближаются… устами своими». Да и как же людям приближаться к Богу? Мы владеем великим даром слова, вся остальная часть земного творения бессловесна; но представим себе, что в своём неведении и невежестве мы превратно судим и говорим о Создателе. Если это так, то наши слова — хула на Бога. Богохульствующая душа-блудница, отвергнувшая любовь, превратив живое слово в мёртвое, обтирает свой рот и говорит: «Я ничего худого не сделала». По плотскому размышлению, возможно, и ничего худого, но не ей ли адресовано предостережение Павла: «Но вы не так познали Христа»?

А что же внутренний человек? Раздав всё отцовское имение блудницам, получает ли он что-то взамен? Ответ на этот вопрос не совсем тривиален. Ещё раз напомним, что отцовское имение выделяется сыну. «… по внутреннему человеку нахожу удовольствие в законе Божием» (Рим 7:22). Это знание предназначено в первую очередь для научения внутреннего человека, но в мирской цепочке сохранения и передачи духовного знания и внешний человек играет значимую роль. «Как же, — возмутятся некоторые читатели, — получается, дух человеческий передаёт эти знания через блудниц самому себе?» Да, так и есть. Не забудем, что, путешествуя от Отца к Отцу, внутренний человек переживает не только времена благополучия, но и нужду; вчитаемся в слова книги Экклезиаст: «Отпускай хлеб твой по водам, потому что по прошествии многих дней опять найдешь его».

Что же делают с Божественным знанием блудные души? Во-первых, они сохраняют богодуховные тексты в мире. Во-вторых, не посвящённые в истинный смысл символов, они всё же из поколения в поколение передают религиозные ритуалы. Наконец, люди ходят вслед неких чужих богов. В книге Судей написано: «… забыли Господа, Бога своего, и служили Ваалам и Астартам». В чём символический смысл этих разнообразных богов? Что касается внешних человеков, это их собственные представления о себе, об окружающем мире и о Боге; получая в распоряжение тексты откровений, неподготовленное человечество интерпретирует их под актуальные нужды, само создавая себе идолов и многочисленных богов.

Теперь вернёмся к притче. Распутный дух, растратив всё, оказывается перед лицом голода. Он соединён с большим количеством душ-блудниц, но они совершенно не заботятся о том, кто был источником их пропитания, никак не связывают себя с духом; более того, часто не хотят даже слышать о его существовании. Этот опыт сосуществования духа и сопутствующих ему душ можно описать цитатой: «Водворяясь в теле, мы устранены от Господа» (2 Кор 5:6).

Итак, находясь в далёкой стране, которая символизирует человеческий мир, внутренний человек, расточивший отцовское имущество, остаётся без духовной пищи. Что делать? Выражаясь словами героя другой библейской притчи, «копать не могу, просить стыжусь». Наш герой пристал к одному из жителей страны той, а тот послал его на поля свои пасти свиней.

Сразу обратим внимание на нюансы русского синодального перевода: в оригинале стоит не «житель», а «гражданин» (политон) страны той. Статус гражданина определяется участием в судебной и государственной власти; значит, это не просто житель, а тот, кто уполномочен судить и управлять.

Второе наше замечание относится к слову «пристал». Древнегреческое «эколиффи» восходит глаголу «коллао», что значит «приклеивать, прикреплять, соединять воедино». А теперь вспомним сцену искушения Христа в пустыне. «И, возведя Его на высокую гору, диавол показал Ему все царства вселенной во мгновение времени, и сказал Ему диавол: Тебе дам власть над всеми сими царствами и славу их, ибо она предана мне, и я, кому хочу, даю ее» (Лк 4:5–6). Предполагаю, этого отрывка достаточно для усвоения символа «жителя страны той».

Нахожу необходимым добавить, что особый статус гражданина страны подчёркивается в тексте и числительным «один». В евангельской нумерологии единица символизирует истину; истина этого эпизода заключается в том, что князем мира сего является диавол. Весь ужас ситуации, в которой оказывается внутренний человек, сопряжён с тем, что он не просто «пристаёт» к упомянутому персонажу, он прикрепляется к нему. Другой вариант перевода ещё более вопиющий: соединяется с ним воедино. Это наиболее драматичная точка путешествия духа в пакибытии, состояние наибольшего удаления от Бога. Речь, безусловно, идёт не о расстоянии, а о единстве с Богом. Именно об этом моменте отец говорит старшему брату: «О том надобно было радоваться и веселиться, что твой брат сей был мертв, и ожил…» Именно пребывающим в таком состоянии иудеям Спаситель говорит: «Ваш отец — диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего» (Ин 8:44).

Какое же задание получает от князя мира сего младший сын? «Тот послал его на поля свои пасти свиней». Символ поля как мира нам хорошо известен, но мир, как мы знаем, состоит из разных царств; поля, на которых пасутся свиньи, многочисленны и отличаются друг от друга разными видами пищи для четвероногих стад. Впрочем, эта пища, «рожки», имеет важную особенность: на разных полях она представляется свиньям различной по форме и вкусу. Но внутренняя суть этой пищи одна и та же: это превратное представление о Творце и Творении, проще — ложь. Предполагаю, что читатель уже понял: за символом свиней скрываются внешние человеки, неспособные к духовной жизни, то есть неспособные к различению добра и зла. Жизненный опыт учит нас, что любые усилия по «изменению» людей с таким душевным устройством обречены на провал; «вымытая свинья идет валяться в грязи» (2 Пет 2:22). Только страх или выгода мотивируют таких людей соблюдать закон. Приведём и цитату из книги Притч: «Что золотое кольцо в носу у свиньи, то женщина красивая и — безрассудная» (Прит 11:22). Внешний человек, не имеющий рассудочного навыка различать добро и зло в рамках библейского символического ряда, — свинья.

В чём же трагическая суть выпасания свиней блудным сыном? Почему внешние человеки обличаются Христом: «Вы хотите исполнять похоти отца вашего»?

Развёрнутый ответ потребует многих глав, но и уклониться от комментария считаю невозможным. Дело в том, что прилипание внутреннего человека к дьяволу (временное слияние с ним) превращает блудного сына в человекоубийцу и лжеца. Приведём весь отрывок из Евангелия от Иоанна: «Ваш отец — диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего. Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нем истины. Когда говорит он ложь, говорит свое, ибо он — лжец и отец лжи» (Ин 8:44).

Слипнувшись с дьяволом в единое целое, дух человека становится ретранслятором лжи для душ, ещё не способных различать добро и зло; он вместо зёрен истины сеет плевелы в неподготовленные души. Однако от образного языка перейдём к конкретике. В притче сказано, что пища свиней это рожки, по-древнегречески — «кэратион»; в ряду переводов этого слова на русский язык есть значение «вершина». Библейская символика трактует вершину или гору (вид земного рельефа) как некий аспект веры, причём коннотации могут быть как позитивными, так и негативными. Например: «Да принесут горы мир людям и холмы правду» (Пс 71:3); «Народ Мой был как погибшие овцы; пастыри их совратили их с пути, разогнали их по горам; скитались они с горы на холм, забыли ложе свое» (Иер 50:6).

Дело в том, что горы символизируют догматы веры. Но догматы — плод осмысления человеком откровения Божьего; не всегда это осмысление совершенно. Иногда вместо духовного смысла люди абсолютизируют собственный вымысел, но что ещё хуже, за Божественное откровение может быть принята ложь, исходящая от диавола и служащего ему нечистого духа. Вот этими рожками вымысла и лжи и кормят свиней на полях мирских царств. Что же в этот момент переживает блудный сын? «И он рад был наполнить чрево свое рожками, которые ели свиньи; но никто не давал ему».

Здесь чрезвычайно важны слова «никто не давал ему». Внутренний человек — дух, он может питаться тем, что исходит от Бога, либо посредством помощи душ-жён, находящихся в мире. Но души, пребывающие в животном состоянии, не могут быть источником знания, соитие духа и подобных душ — скотоложество. Оно запрещено законом Божьим, и внутренний человек знает об этом. Кроме того, душам-свиньям просто невдомёк, что они существуют не сами по себе, а во взаимосвязи и взаимодействии с духом. Наконец, самое важное: житель страны той действительно послал младшего сына пасти свиней и сын действительно хотел есть рожки, но сам он свиней не пас. Позже мы объясним, чем он был занят.

Что касается пищи небесной, то, водворясь в теле, дух отделён от Бога, служит другому хозяину. А как известно, «никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и маммоне» (Мф 6:24). Но до какого момента служит младший брат князю мира сего? В чём состоит импульс, меняющий его состояние соединённости с диаволом и заставляющий, как написано в притче, «прийти в себя»?

Об этом говорит другая евангельская притча:

«И когда Он [Иисус] прибыл на другой берег в страну Гергесинскую, Его встретили два бесноватые, вышедшие из гробов, весьма свирепые, так что никто не смел проходить тем путем. И вот, они закричали: что Тебе до нас, Иисус, Сын Божий? пришел Ты сюда прежде времени мучить нас.

Вдали же от них паслось большое стадо свиней. И бесы просили Его: если выгонишь нас, то пошли нас в стадо свиней. … И вот, все стадо свиней бросилось с крутизны в море и погибло в воде. Пастухи же побежали и, придя в город, рассказали обо всем, и о том, что было с бесноватыми. И вот, весь город вышел навстречу Иисусу; и увидев Его, просили, чтобы Он отошел от пределов их» (Мф 8:28–34).

Нужно заметить, что притчу передают три евангелиста — Матфей, Марк и Лука — и в изложении каждого есть свои нюансы. Комментируя, сосредоточимся на основных разночтениях.

У Матфея бесноватых два, а у Марка и Луки — один. Кроме того, два последних евангелиста информируют нас, что прибежавшие за пастухами городские жители нашли бесноватого одетым и в здравом уме. Как догадывается прозорливый читатель, за символом бесноватого скрывается блудный сын в тот период своей жизни, когда он соединён с дьяволом. Разное мнение евангелистов относительно количества бесноватых объяснимо: мы помним, что в древнегреческом тексте младший сын вовсе не пристал к гражданину страны той, а практически слился с ним воедино. Ввиду того, что мы не готовы немедленно обсуждать, какой смысл или бытийная функция стоит за символом дьявола, ограничимся аллегорией. Пусть читатель представит себе антропоморфного космического робота, внутри которого сидит управляющий им человек. Внешняя среда, например токсичная атмосфера чужой планеты, не позволяет человеку двигаться самому, но симбиоз машины и человека может справиться с этой задачей. Сторонний наблюдатель в зависимости от того, какого рода мысль хочет выразить, может сказать, что движется один объект, но так же правильно будет и замечание о том, что движутся двое.

Так что же случается с духом человеческим в этой экстремальной точке его мирского путешествия, когда он и себя, и всё окружающее видит и разумеет как падший ангел? Согласно притче о бесноватом младший сын встречает Иисуса Христа — ипостась Слова Божьего в мире; Оно же — старший брат в притче о блудном сыне.

Встреча человеческого духа со Словом происходит в тот момент (вспомним притчу о добром самарянине), когда внутренний человек почти мёртв. Теперь вспомним, чему радуется отец, принявший блудного сына. Тому, что он был мёртв и воскрес, и тому, что принял его здоровым. Именно человека одетого и в своём уме обнаруживают жители города, прибежавшие посмотреть на бесноватого. Надеюсь, читатель не забыл, что́ символизируют одежды в библейских книгах.

Это объясняет нам суть импульса, изменяющего мышление внутреннего человека и заставляющего его «прийти в себя».

Встреча со Словом Божьим, специально посланным в мир, меняет образ мышления блудного сына, позволяет ему сбросить морок забвения и сказать: «… сколько наемников у отца моего избыточествуют хлебом, а я умираю от голода; встану, пойду к отцу моему и скажу ему: „отче! я согрешил против неба и пред тобою, и уже недостоин называться сыном твоим; прими меня в число наемников твоих“».

Вот перед вами и раскрылась одна из величайших тайн Царствия Божьего! Постарайтесь вникнуть в написанное, ибо если ваш разум (символически — чрево) справится с этой задачей, то из него «потекут реки воды живой» (Ин 7:38).

Впрочем, въедливый ум порождает массу вопросов. Чаще всего спрашивают про «бедных» свиней: почему им уготована страшная смерть? Друзья, помним, что речь идёт о свинье как об уровне духовного развития человеческой души. И если это свинское качество преодолевается утоплением в символическом море (о духовном смысле моря мы уже упоминали в рассказе о надежде), то сочтём это не трагедией, а благодатью. Для внешнего человека такое крещение заканчивается переходом на более высокий уровень мышления; прежнее, плотское, смывается солёной водой, предуготавливая душу к новому бытию. Таким образом, при встрече со Словом на анализируемом этапе духовной жизни внутренний человек приходит в себя, возвращаясь к жизни, а внешний научается.

Как тут не вспомнить строчки из послания ефесянам апостола Павла: «И вас, мертвых по преступлениям и грехам вашим, в которых вы некогда жили, по обычаю мира сего, по воле князя, господствующего в воздухе… Бог, богатый милостью, … оживотворил со Христом» (Еф 2:1–2, 4–5).

С того момента, как человек способен вместить то, что написано выше, становится возможным изъяснить и одно из самых трудных для истолкования мест Евангелия от Матфея. Речь идёт о первой заповеди блаженства из Нагорной проповеди Иисуса Христа: «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное». Помним, что проповедь произносится Христом перед внешними человеками. Первый совместный шаг объединённых в одном теле внутреннего и внешнего к Богу осуществляется только после того, когда дух пройдёт точку, близкую к смерти. Для внешнего человека внутренний предельно умалён, его как бы нет; душа проживает состояние нищенства духом. В чём же состоит блаженство, благовествуемое душе? Почему к ней обращено обетование Царства Небесного?

Тайна в том, что Слову-Спасителю предстоит родиться именно в ней.

«В шестой же месяц послан был Ангел Гавриил от Бога в город Галилейский, называемый Назарет, к Деве, обрученной мужу, именем Иосифу, из дома Давидова; имя же Деве: Мария. Ангел, войдя к Ней, сказал: радуйся, Благодатная! Господь с Тобою; благословенна Ты между женами. Она же, увидев его, смутилась от слов его и размышляла, что бы это было за приветствие. И сказал ей Ангел: не бойся, Мария, ибо Ты обрела благодать у Бога; и вот, зачнешь во чреве, и родишь Сына, и наречешь ему имя: Иисус. Он будет велик и наречется Сыном Всевышнего, и даст ему Господь Бог престол Давида, отца Его; и будет царствовать над домом Иакова вовеки, и царству Его не будет конца.

Мария же сказала Ангелу: как будет это, когда Я мужа не знаю? Ангел сказал Ей в ответ: Дух Святой найдет на Тебя, и сила Всевышнего осенит Тебя; посему и рождаемое Святое наречется Сыном Божиим» (Лк 1:26–35).

Именно так, через человеческую душу, не знающую внутреннего человека, является внутреннему человеку и миру духовное понимание Слова Божьего.

Вспомним пророчество Иеремии: «Ибо Господь сотворит на земле нечто новое: жена спасет мужа». И Слово Божье, уподобленное евангелистом доброму самарянину, вырывает блудного сына из страны мрака и тени смертной. Как пишет Павел в послании евреям, «жены получали умерших своих воскресшими». Здесь будет уместно напомнить и слова Самого Спасителя: «Никто не приходит к Отцу, как только через Меня».

По ходу написания этой главы я неоднократно хотел обратить внимание читателя на то, что каждый отдельный фрагмент библейского текста обладает уникальным качеством: это и тайна и ключ одновременно. Притчи взаимно дополняют и объясняют друг друга, создавая единое поле смысла. Если при работе с текстом верующий вмещает духовный смысл конкретного слова или фразы, то он универсально прилагаем к любому другому эпизоду повествования. Человек, получающий такой ключ, обретает способность приоткрыть завесу тайны над многими, ранее казавшимися неразрешимыми затруднениями.

Обратим внимание на то, что в притче о блудном сыне не освещается факта спасения младшего брата старшим. Этому событию посвящена притча о добром самарянине. При совместном рассмотрении притч о блудном сыне и о добром самарянине мы легко найдём подсказки, позволяющие идентифицировать того, кто сокрыт за фигурой старшего из братьев.

Начнём с того, что местом работы старшего сына является поле — символ мира. И закончим уже не подсказкой, а вопиющим указанием — словами отца: «Сын мой! ты всегда со мною, и все мое твое». Помните, как Христос свидетельствует о Себе: «Я и Отец — одно»?

Однако вернёмся к тексту притчи о блудном сыне: «Встану, пойду к отцу моему, и скажу ему: „отче! я согрешил против неба и пред тобою, и уже недостоин называться сыном твоим; прими меня в число наемников твоих“. Встал и пошел к отцу своему. И когда был еще далеко, увидел его отец его и сжалился; и, побежав, пал ему на шею, и целовал его». Уже с первого слова, «встану» — «анастас» (древнегреческий), мы столкнёмся с удивительным открытием. Более корректно это действие сына было бы перевести деепричастием «встав», деепричастие более точно передаст духовный смысл намерения блудного героя. Дело в том, что в древнегреческом языке глаголы «просыпаться», «рождаться», «выздоравливать», «воскресать» однокоренные; существительное «воскресение» — «анастасис» — имеет тот же корень. Таким образом, речь идёт о том, что блудный сын намерен пробудиться, выздороветь, воскреснуть и только потом пойти к отцу. Без указанной трансформации поход к Отцу Небесному невозможен.

После разбора последнего отрывка мне хочется предложить читателю и более сложную ассоциативную задачу.

Как мы видим, воскресший к новой жизни младший сын собирается просить отца о включении его в число уже работающих на отца наёмников. Именно они, как упомянуто в притче, избыточествуют хлебом.

Давайте посмотрим, что делают наёмники в доме отца и чем отец воздаёт за их труд. А чтобы мы не забывали о богодуховности и символизме текста, евангелист Матфей начинает свою притчу так:

«… Царство Небесное подобно хозяину дома, который вышел рано поутру нанять работников в виноградник свой и, договорившись с работниками по динарию на день, послал их в виноградник свой; выйдя около третьего часа, он увидел других, стоящих на торжище праздно, и им сказал: «идите и вы в виноградник мой, и что следовать будет, дам вам». Они пошли.

Опять выйдя около шестого и девятого часа, сделал то же.

Наконец, выйдя около одиннадцатого часа, он нашел других, стоящих праздно, и говорит им: «что вы стоите здесь целый день праздно?» Они говорят ему: «никто нас не нанял». Он говорит им: «идите и вы в виноградник мой, и что следовать будет, получите».

Когда же наступил вечер, говорит хозяин виноградника управителю своему: «позови работников и отдай им плату, начав с последних до первых».

И пришедшие около одиннадцатого часа получили по динарию.

Пришедшие же первыми думали, что они получат больше, но получили и они по динарию; и, получив, стали роптать на хозяина дома и говорили: «эти последние работали один час, и ты сравнял их с нами, перенесшими тягость дня и зной». Он же в ответ сказал одному из них: «друг! я не обижаю тебя; не за динарий ли ты договорился со мною? возьми свое и пойди; я же хочу дать этому последнему то же, что и тебе; разве я не властен в своем делать, что хочу? или глаз твой завистлив оттого, что я добр?» Так будут последние первыми, и первые последними, ибо много званых, а мало избранных» (Мф 20:1–16).

Мы не будем подробно разбирать приведённую притчу, её символическое содержание важно нам в контексте истории о блудном сыне. Ведь он, раскаявшись и осознав свою неправоту перед небом и отцом, хочет попасть в число наёмников; он внутренне соглашается с тем, что его труд в течение дня — а как известно, у Бога и один день может быть как тысяча лет — будет оплачен только одним динарием. Великие тайны сокрыты в этой притче евангелиста Матфея. Одна из них состоит в том, что согласно смыслу библейской арифмологии один динарий — максимальная плата, которую может получить человек от Бога, ибо единица символизирует преодоление внутренней разделённости и обретение единства с Творцом. Но для того чтобы понять грандиозность этой задачи, человеку нужно сначала обрести навык выбирать доброе и отвергать худое, отличать временное и тленное от истинного и вечного.

Итак, в доме отца есть и сыновья и работники. Чем же отличаются одни от других? Апостол Павел в Послании галатам пишет: «Еще скажу: наследник, доколе в детстве, ничем не отличается от раба, хотя и господин всего: он подчинен попечителям и домоправителям до срока, отцом назначенного».

Кто же эти попечители и домоправители, которым подчинены сыны до обретения полноты сознания? Ответ найдём в последующих строках того же послания: «Доколе были в детстве, были порабощены вещественным началам мира» (Гал 4:3). Но порабощены до времени, ибо после наследуют.

И как старший сын, Иисус Христос, до времени находился в повиновении у плотских родителей (Лк 2:51), так и блудный сын, дух человеческий, — у гражданина далёкой страны, дьявола. Но именно младший, по мнению старшего не перенёсший тягости дня и зноя, входит в дом отца первым.

Нет в евангелиях слов, сказанных для литературной красоты! Вспомним, чем заканчивается притча о работниках: «Будут последние первыми, и первые последними».

Что же, несправедлив Господь к Своему старшему Сыну, Спасителю нашему Иисусу Христу? — по немощному человеческому разумению спрашиваем. Никак! Ибо со Слова всё началось и Словом всё завершится. «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» (Ин 1:1).

А в последней главе Откровения Иоанна Богослова: «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, … Первый и Последний».

Вот и подходим мы, драгоценный мой читатель, к завершению разбора притчи о блудном сыне. Милосердный отец, не вменивший сыну греха отступничества и забвения отчего дома, уже бежит и падает на сыновнюю шею. Целует, облачает в лучшую одежду и дарует перстень. Вводит в дом.

Много тайн притчи оставили мы без изъяснения, но и того, что написано, довольно, чтобы переосмыслить два фрагмента из апостола Павла:

«Вас, мертвых по преступлениям и грехам вашим, в которых вы некогда жили, по обычаю мира сего… Бог, богатый милостью, по Своей великой любви… оживотворил со Христом» (Еф 2:1–2, 4–5);

«Так и мы, доколе были в детстве, были порабощены вещественным началам мира; но когда пришла полнота времени, Бог послал Сына Своего [Единородного], Который родился от жены, подчинился закону, чтобы искупить подзаконных, дабы нам получить усыновление. А как вы — сыны, то Бог послал в сердца ваши Духа Сына Своего, вопиющего: „Авва, Отче!“ Посему ты уже не раб, но сын; а если сын, то и наследник Божий через Иисуса Христа» (Гал 4:3–7).

В последнем фрагменте Павел не поясняет, в каком месте о каком из Сыновей Божьих идёт речь. Что скажем? Апостол не скрывает своей позиции: «Если кто почитает себя пророком или духовным, тот да разумеет… А кто не разумеет, пусть не разумеет» (1 Кор 14:37–38).

Возможно, этими строчками стоило бы и завершить.

Многие тайны раскрыты, ещё большее количество обозначено для самостоятельного размышления тех, кто нашёл в себе силы дочитать до этого места. Хочу ли я добавить что-то к тому, что уже написано? И да и нет. Нет — потому что по сути уже всё сказано. Да — потому что всегда остаётся то, что стоило бы узнать о Божественной любви.

БЕЗ ДАТЫ

Мы многократно говорили о том, что духовный мир, описанный в Библии символическим языком, отражается подобиями в нашем мире. Воспользуемся этим и поговорим об апофеозе плотской любви как образе любви духовной.

Посмотрим на физическое единство мужчины и женщины не только как на чувственное чудо, обеспечивающее непрерывное возобновление рода людского, но и как на устойчивый символ, позволяющий человеку, владеющему аллегорическим методом, проникать за завесу в мир духа к первопричинам бытия.

Так что же происходит между духом, символическим мужем, и душою, символической женою, в момент любовного единства?

Обратимся к библейским текстам. Начнём с уже усвоенного — взаимосвязи любви и познания:

«Адам познал Еву, жену свою; и она зачала…» (Быт 4:1);

«Мария же сказала Ангелу: как будет это, когда Я мужа не знаю?» (Лк 1:34).

Поговорим о душевной анатомии внешнего человека во взаимосвязи с духовным познанием. Получение знаний душою символически сопряжено с двумя физиологическими процессами: приёмом пищи и соитием.

Хочу предупредить читателя, что существуют и другие символики, описывающие приобщение к знанию в других терминах. Например, как дорогу — в рамках символики природных сред: «Во все дни жизни моей ходил путями истины и правды» (Тов 1:2). Или как процесс получения и хранения огня: «Ты возжигаешь светильник мой, Господи; Бог мой просвещает тьму мою» (Пс 17:29).

Но сейчас мы сосредоточим своё внимание на том, как описывается познание в символике, относящейся к человеческому телу. Здесь нам придётся рассмотреть приём пищи и физическую близость как процесс. Начнём с первого:

«Ибо, судя по времени, вам надлежало быть учителями; но вас снова нужно учить первым началам слова Божия, и для вас нужно молоко, а не твердая пища. Всякий, питаемый молоком, несведущ в слове правды, потому что он младенец; твердая же пища свойственна совершенным, у которых чувства навыком приучены к различению добра и зла» (Евр 5:12–14);

«Обретены слова Твои, и я съел их» (Иер 15:16);

«И взял я книжку из руки Ангела, и съел ее; и она в устах моих была сладка, как мед; когда же съел ее, то горько стало во чреве моем» (Отк 10:10).

Итак, место, в которое попадает духовная пища, символически именуется чревом. В чрево попадает не только благое, но и разное, в том числе то, что может повредить пытающемуся вместить: «Слова наушника — как лакомства, и они входят во внутренность чрева» (Прит 26:22).

Из приведённых отрывков видно, что одни из задач символического чрева — принятие духовной пищи и её усвоение; такой работой в человеческом теле занят разум. Однако чрево выполняет и другие функции. Например, внутри чрева находится сердце. Уже сейчас стоит обратить внимание на слова из Ветхого Завета «я принесу хлеба, и вы подкрепите сердца ваши» (Быт 18:5). Чрево не просто усваивает духовную пищу, у этого процесса есть цель: подкрепить сердце. Но как? В чём суть этого подкрепления? Ответ и глубок и прост одновременно. Вспомним, как два ученика после крестной смерти Иисуса узнали Его при преломлении хлеба (Лк 24:30–31). Ученики узнают Спасителя, вкушая хлеб духовного учения.

Другими важнейшими функциями чрева внешнего человека является зачатие и вынашивание младенцев. Что стоит за символом порождаемых душою детей? Мы уже говорили об этом: главные плоды души — чувства и мысли. Если перейти к философскому обобщению, то речь идёт о Слове. Размер буквы зависит от того, какое семя душа принимает внутрь своего чрева:

«И сказал Ей Ангел: не бойся, Мария, ибо Ты обрела благодать у Бога; и вот, зачнешь во чреве, и родишь Сына, и наречешь Ему имя: Иисус.

…Дух Святой найдет на Тебя, и сила Всевышнего осенит Тебя; посему и рождаемое Святое наречется Сыном Божиим» (Лк 1:30–31, 35).

В противоположность этому чуду бывают результаты зачатия от суетного людского: «Слушай, земля: вот, Я приведу на народ сей пагубу, плод помыслов их; ибо они слов Моих не слушали и закон Мой отвергли» (Иер 6:19).

Именно слово или Слово лежит в основе любой человеческой мысли, любого дела; но пока дитя находится внутри чрева, оно — замысел, неявно для мира. Однако настаёт момент, когда тайное открывается: «По плодам их узнаете их. … Так всякое дерево доброе приносит и плоды добрые, а худое дерево приносит и плоды худые» (Мф 7:16–17).

В символическое чрево попадает разнородная духовная пища. Сюда же попадает и духовное семя — например, нисходит Дух Святой. Сюда же сатана сеет свои плевелы. Но совершенно очевидно, что способы попадания внутрь чрева для духовной пищи и духовного семени различны: путь пищи проходит через символические уста и гортань, путь семени — через символические чресла.

Для того чтобы укрепить уверенность читателя в том, что речь идёт не о плотском понимании чрева, приведём цитату из Евангелия от Иоанна: «… истинно, истинно говорю тебе, если кто не родится свыше, не может увидеть Царствия Божия. Никодим говорит Ему: как может человек родиться, будучи стар? неужели может он в другой раз войти в утробу матери своей и родиться? Иисус отвечал: истинно, истинно говорю тебе, если кто не родится от воды и Духа, не может войти в Царствие Божие. Рожденное от плоти есть плоть, а рожденное от Духа есть дух» (Ин 3:3–6).

Приведённый фрагмент свидетельствует: есть плотское чрево, рождающее в плоть, а есть духовное, рождающее в дух. Мы ещё вернёмся к пути семени в утробу; сейчас обратимся к более простому — вкушению пищи.

В чём мирская суть феномена духовной пищи? Безусловно, в том, что в мире присутствует знание о Боге, это знание принимает разные формы: оно сокрыто в священных книгах, устном предании и религиозных обрядах; оно проявляется в закономерностях, открываемых наукой, и в произведениях искусства. Вольно или бессознательно мы принимаем это знание в себя, но вкусив, мы по-разному относимся к этому приобретению: кто-то трепетно, кто-то безалаберно.

Вот что пишет Павел о небрежных: «И как они не заботились иметь Бога в разуме, то предал их Бог превратному уму — делать непотребства» (Рим 1:28). Что скажем? Немного переиначив известную поговорку, заметим: иногда не в коня корм.

Понятно, что за символом чрева стоит разум. Чрево-разум через символические уста вкушает духовную пищу аналогично тому, как это происходит в обычной жизни. Во время духовной трапезы уста пробуют и подготавливают пищу к перевариванию, то есть к осмыслению. Отметим важное: духовные учения вкушаются человеком в том виде, как их сохранили и проповедуют люди. С ними нас знакомят духовные учителя или те, кто считает себя таковыми, ровно так, как мы учим своих детей собственному пониманию жизни, сообразуясь с собственными знаниями и практическим опытом. Это значит, что чаще всего духовная пища входит в наш разум не как прямое Божественное откровение, а как продукт осмысления человечеством откровения Святого Духа. Прошу зафиксировать этот важный вывод.

Но у чрева есть и иной рецептор, он предназначен для прямого взаимодействия с Творением. Символически он называется чреслами. В этом месте мы заострим внимание читателя на том, что всё, о чём мы сейчас рассуждаем, касается внешнего человека, то есть души.

Все люди, вне зависимости от гендерной принадлежности, — жёны своего духа, поэтому мирское разделение на мужское и женское по плоти не отражается на единой духовной анатомии внешнего человека. Все души имеют женский тип духовных чресел. Чресла души отличаются от чресел духа.

Есть то, что может служить нам прямой подсказкой в попытке уяснить суть, стоящую за этими духовными символами. Обратимся к плотской анатомии любовного акта, аналогия позволит нам перебросить мостик от видимого к невидимому. Высший момент физической любви сопряжён с полным единством плоти, когда геометрия вмещающего женского соответствует форме наполняющего мужского; ровно так происходит и в духовном бытии — чресла души полностью наполняются чреслами духа. Контакт плотен и всеобъемлющ. Уверен, прозорливый читатель уже понял, к чему мы ведём: всё, абсолютно всё, что входит в человеческий разум непосредственно, я бы сказал — физиологически, и есть искомый нами ответ. Каждый из нас погружён в бытие, материальным проявлением которого является Вселенная; чтобы не затруднять восприятие многочисленными синонимами, используем богоданное название — Творение.

Материальная компонента, составляющая Творение и открывающаяся человеку через органы чувств, — вот что скрывается за символом чресел духа. А значит, всё, что видит, слышит, ощущает наша плоть, — детородный орган духа. Нетрудно назвать и то, посредством чего душа воспринимает Творение: это наши органы чувств. Итак, за символом женских чресел стоит чувственное восприятие внешнего человека.

Что скажем? Лучший способ маскировки тайного — выдать скрываемое за общедоступное, общеизвестное и обыденное.

Утром, открывая глаза, думаем ли мы о том, что ровно в это мгновение, когда мы восстаём из сонного забытья, Святой Дух предстаёт перед нами в сокровенной наготе Своего естества? Всегда ли мы рады встрече с Ним? Хотим ли быстрее раздвинуть шторы? Улыбаемся ли утренним звукам и запахам? В своём отношении к окружающему миру не бываем ли мы часто подобны человеку, охладевшему к своему любовнику? Без любопытства, преисполненные равнодушия взираем мы на возбуждённую наготу Духа, она не порождает в нас ни отклика, ни сочувствия, ни страсти — ничего! Иногда нам даже хочется отстраниться и по возможности не смотреть вокруг.

Конечно, для многих не всё так мрачно, окружающее представляется им не столь приевшимся и отталкивающим. Разглядывая обнажённое естество Духа, они говорят: «Недостатки есть, но жить можно». Однако представим себе альковную мизансцену, где любовница, придирчиво осматривая своего кавалера, говорит: «Вообще-то, ты не красавчик, не очень хорошо пахнешь, твои мужские достоинства ниже среднего, общаться с тобой скучно. Ну да ладно, иди ко мне!» Стоит ли ожидать интимной гармонии в такой паре? Не думаю. В сакральной действительности аналогия такой любовной коллизии обращается в катастрофу. Пренебрежительно или безучастно относясь к окружающему миру, мы, не ведая о том, пренебрегаем общением со Святым Духом. А если нет общения — нет и познания. Вспомним слова из Откровения: «… знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих» (Отк 3:15–16). Как тут не вспомнить реплику главной героини из пьесы Лопе де Вега «Собака на сене»: «Кто б ни был тот, кто грезит счастьем, нас оскорбляют безучастьем».

Примем во внимание ещё одно важное обстоятельство: человек далеко не всегда хранит в сердце Слово Божье. Порой Оно вытесняется житейской суетой, похищается из души князем мира сего, утрачивается нами в погоне за кумирами; наконец, иногда Слово покидает человека, возвращаясь к Отцу. Чем же мы дышим, живём и движемся в такую пору? Ответ очевиден: мы погружены в мир. И если пристально вглядываемся в него, если с трепетом принимаем дары жизни, то находим в этом утешение и надежду, «ибо невидимое Его [Творца], вечная сила Его и Божество, от создания мира через рассматривание творений видимы…» (Рим 1:20).

Евангелист Матфей сохранил для нас странные слова Спасителя: «Посему говорю вам: всякий грех и хула простятся человекам, а хула на Духа не простится человекам; если кто скажет слово на Сына Человеческого, простится ему; если же кто скажет на Духа Святjго, не простится ему ни в сем веке, ни в будущем» (Мф 12:31–32). Зачем Христос озвучивает это грозное предупреждение? Безусловно, чтобы предостеречь нас от этой фатальной ошибки.

Вдумаемся! Всякий грех простится человекам. Всякий!!! Как тут в безумии души не воскликнуть: «Отбросим заботу обо всём другом! Дерзнём понять о Духе Святом! Ибо если справимся с этим, то всё остальное нам простится».

Несколькими абзацами ранее мы открыли: за символом чресел Духа скрывается вся материальная составляющая Творения. В соприкосновении с природой через органы чувств, символом которых являются женские чресла, душа зачинает во чреве-разуме. Закономерен вопрос: а в чём суть семени, которое утверждается в чреве людском? Что́, развиваясь в душе, в установленный срок становится Словом или словом?

Ответ содержится в гениальной догадке Платона, описавшего два мира — материальный и мир идей. И коль скоро мы говорим об аналогиях между плотской и духовной любовью, то семенем Духа, безусловно, являются идеи.

Вспомним о символике воды, находящейся над и под твердью неба; вспомним о великой тайне, что мир создан из воды и водою. А вспомнив, узрим духовным зрением, как капли Божественного плана осеменяют бытие и прорастают в нём немыслимым разнообразием жизни. Но чтобы нам увидеть всю завораживающую красоту и совершенство Творения, нужно вместить: ценны каждая капля, каждый атом, каждое малое семя Божественного замысла; нет ничего порочного и нечистого ни в чреслах Духа, то есть в том, что нас окружает, ни в Его семени. Божественные идеи, как вопросы малых детей, не бывают грязными; согласитесь, «порочность» или «бесстыжесть» в детских вопросах существуют только внутри несовершенного сознания взрослых.

Наш Отец, как сеятель, бросает семена идей в наши сердца, и ни одна из них не должна быть выкорчевана нами до момента вызревания и сбора урожая. Именно так заповедано в притче о пшенице и плевелах: «Царствие Небесное подобно человеку, посеявшему доброе семя на поле своем; когда же люди спали, пришел враг его и посеял между пшеницею плевелы… рабы сказали ему: „хочешь ли, мы пойдем, выберем их?“ Но он сказал: „нет, — чтобы, выбирая плевелы, вы не выдергали вместе с ними пшеницы, оставьте расти вместе то и другое до жатвы; и во время жатвы я скажу жнецам: соберите прежде плевелы… чтобы сжечь их, а пшеницу уберите в житницу мою“» (Мф 13:24–25, 28–30).

Внимательно всматриваясь в грандиозную картину жизни и смерти великих цивилизаций, каждый может увидеть, как сжигаются плевелы порочно реализованных желаний и заблуждений. Всё, что остаётся в сухом остатке, переходит из времени в вечность. Вечность, возможно, и есть квинтэссенция жизненного опыта всего сущего.

Понимаем ли мы, души человеческие, сложность и цель этого процесса? Далеко не все. Даже самые продвинутые из нас видят фрагментарно и гадательно. В преодолении неведения мы обречены на совершение ошибок. Мы, люди, как правило, более увлечены созданием своего образа, нежели реальным постижением собственной сути; нас остро интересуют внимание и оценка со стороны окружающих, и только для единиц предметами вожделения являются Истина и Бог.

Поэтому Спаситель говорит о нас: «… кому уподоблю род сей? Он подобен детям, которые сидят на улице и, обращаясь к своим товарищам, говорят: „мы играли вам на свирели, и вы не плясали; мы пели вам печальные песни, и вы не рыдали“» (Мф 11:16–17). Адресатами своих усилий и надежд мы выбираем себе подобных. Иметь Святого Духа постоянным Наблюдателем, Соратником, Судьёй и Любовником — непомерная нагрузка для людской психики.

Мы часто пеняем друг на друга, укоряя в отсутствии эмпатии, ибо те, кто рядом с нами, часто остаются равнодушными и к нашему лицедейству, и к нашим подлинным желаниям. Мы не ведаем того, что каждой мельчайшей частицей мироздания Отец ощущает наши скорби и радости; вместе с нами Он переживает наши страхи и наши победы; Он улыбается звуку нашей свирели и плачет, внимая нашим печальным песням. Вместе. Всегда. Он неотделим от Творения.

Что скажем? До времени в невежестве, в ослеплении гордыни, по неразумению доброго и злого мы можем считать себя отделёнными от Творца, но Отец любовью Своей преодолевает это наше смертельное заблуждение: «Ибо мы Им живем, движемся и существуем» (Деян 17:28).

Обратимся же к Нему и мы. Дерзнём назвать Его по Имени, проявляющемся сквозь тексты библейских притч, через каждую мельчайшую былинку Творения.

Не убоимся собственных ошибок и несовершенства! Любовь покрывает все грехи! Да будет так!

Вот и пришла пора закончить эту странную книгу. В последних абзацах я предполагал описать, как человек от мифов и сказок, от младенческого понимания жизни и смутных догадок о цели собственного существования переходит к вере. К вере в существование единого основания бытия, его единственного источника и единственной причины.

Мне очень хотелось поговорить о великом чуде обнаружения и осознания духовной ипостаси Слова, о том, в чём состоит суть спасения посредством Слова. Мне представлялось важным показать, как вера становится инструментом познания, как она понуждает человека к пристальному всматриванию в себя и в окружающий мир, как вера подталкивает нас к поиску и осознанию законов, управляющих видимым и невидимым; изъяснить, как вера и надежда трансформируют человека и подготавливают к таинству высшей формы любви.

Мне хотелось показать, где именно пребывает Святой Дух, ниспосылаемый Отцом для того, чтобы стать Утешителем наших скорбей; рассказать читателю, что естественные начала мира выступают в качестве сурового воспитателя каждого из нас только до момента безусловного внутреннего разворота к Творцу.

Наконец, поделиться великой тайной: нет никакой отдельной «нашей», «человеческой» любви к Богу, есть вездесущая, всегда пребывающая и единственная Божественная любовь. Память о ней заложена в нашу духовную генетику. Искры этой любви, сокрытые в глубинах людских душ, жгут и понуждают нас к мыслям и действиям по мирскому разумению «странным».

В какой-то момент своего многожизненного бытия человек принимает крещение Духом; возрождаясь из тени смертной, обретает новое сознание и начинает путь к Создателю.

Отец по Своему безмерному милосердию выходит навстречу каждому из воскресших, принимает в объятия и облекает в любовь совершенную. Она и есть наш Отчий дом.

Посвятив размышлению о таком финале много дней, я решил не писать ничего подобного. Ибо если человек дочитал эту книгу, то он более не нуждается в повторениях и дополнительных пояснениях.

НЕ КОНЕЦ

Дорогой читатель! Вместо послесловия хочу поделиться историей, которая предшествовала началу работы над этой книгой.

Свой рассказ хочу предварить важным замечанием. Уже при первых проблесках разумения духовного многие жизненные приоритеты постепенно начали терять для меня былую ценность; конечно, не всё было отринуто, но почти всё пришлось переосмыслить. Из того, что подверглось существенной переоценке, особо выделю сверхчувствительность. С какого-то момента способность видеть ауру, прану или считывать мысли собеседников стала для меня скорее бременем, нежели подспорьем: избыточный поток информации, усиленный эмоциональным контекстом, мешал сосредоточиться на новых задачах. Пришлось направленно купировать часть душевных рецепторов, хотя раскрытию некоторых были отданы годы усилий. Примерно через год цель была достигнута — чувствительность притупилась, однако иногда блокировки сбрасывались сами собой, и я погружался в причудливый мир обострённого восприятия.

То, о чём я хочу рассказать, случилось в двадцатых числах августа 2021 года, немногим более десяти лет после ухода Евгения Полякова.

Десять лет — большой срок. Достаточный для принятия потери. Но порой без видимой причины утрата напоминала о себе, потихоньку начинало поднывать внутри, как у стариков перед резкой сменой погоды.

День, о котором я пишу, был именно таким.

Я жил в Москве, в доме на Воробьёвых горах. Окна квартиры выходили на Университетский парк, вид с лоджии создавал иллюзию большого лесного массива. Посередине, над зеленью, подобно миражу парила бежевая громада МГУ. Впрочем, в тот дождливый день ко всем цветам природа подмешала изрядную долю серого. Через раскрытые рамы лоджии внутрь задувало прохладную сырость.

Стоило бы уйти в комнаты, но я не мог оторваться от завораживающего зрелища. Здание университета представлялось мне яхтой с высокой мачтой. Кончик шпиля чертил на тучах причудливую линию. Мне пришло в голову, что всё облечённое в плотскую оболочку, проживая жизнь, оставляет два следа: один — на земле, а другой — на Небесах.

Постепенно ветер утих, дождь прекратился. В разрывы туч хлынуло светлое. Университетский корпус, ранее представлявшийся мне миражом, обрёл устойчивые очертания. Почему-то мне захотелось пойти и посмотреть на Москву с площадки его главного входа. Не вняв аргументам расслабленности и лени, я переоделся и вышел.

Во дворе меня ожидала ночь. Краски сгустились, полутона отсутствовали. Перебежав на удивление пустой Университетский проспект, я свернул на первую подвернувшуюся дорожку парка; углубившись, остановился, давая глазам привыкнуть к темноте. Переминаясь на одном месте и озираясь вокруг, я, к собственному удивлению, обнаружил: парк пуст.

Ничего подобного невозможно было припомнить. Даже глубокой ночью здесь гуляют собачники и их питомцы, влюблённые целуются в потаённых местечках, поздние алкоголики в медитативном трансе лежат на скамейках у детской площадки. Однако сейчас парк был пугающе пуст.

Вторым необычным обстоятельством оказался насыщенный жёлтый свет. Кроны ближайших деревьев перекрывали прямой обзор, и чтобы увидеть источник света, мне пришлось дойти до ближайшей поляны. Наконец загадка разрешилась: между небом и землёй, как бы отделённая от купола небосвода, сияла полная, неестественно большая луна. В первую секунду мне показалось, что это искусный муляж, созданный лазером, или что-то вроде того. Вместе с пониманием, что это не так, я ощутил холод около сердца; тут же понял и абсолютную тишину, и отсутствие людей, и странную насыщенность красок. Раньше я много раз переживал подобное, но последние годы без надобности не входил в изменённое состояние сознания.

Не в силах преодолеть неизбежное, я снова вдохнул тяжёлый, медленный воздух иной вселенной.

Когда-то, при такой же полной луне, мы сидели с Поляковым в этом парке; пространство, как плотное прозрачное желе, подрагивало в ответ на каждое наше движение. Мы говорили о самом важном. Слова и смыслы образовывали живую поверхность, по которой мы скользили, будто невесомые водомерки. Нас переполняло ощущение свободы. С момента той встречи прошло двенадцать лет, и вот я стою в невозможно пустом парке, наполненном тишиной, вязким воздухом и осязаемо плотным светом. Зачем? Я сделал шаг, услышал, как заскрипел мокрый песок, и вспомнил: я иду к МГУ.

Тропинка вывела меня к воде, к искусственному водоёму идеально круглой формы. Два облака — одно белое, а другое матово-серое — медленно переползали из воды на берег. Небо в воде было настолько достоверным, что я невольно посмотрел вверх.

От пруда я поднялся к Мичуринскому проспекту, такому же пустому, как и парк. Несколько полос шоссе к центру и за город были покрыты свежей разметкой. Никого, только исчезающая во тьме череда перемигивающихся светофоров.

Я осознал и принял как данность: сегодняшний сценарий не подразумевает участия автомобилей и пешеходов; видимо, единственным источником слова и действия в этом мире предстоит быть мне самому. Поразмыслив, я крикнул: «Вот я!» Ответ прозвучал немедленно: «Тише! Иди и смотри».

Идти? Куда? Я стоял в аллее у входа в ботанический сад. Впереди поднимались стены основного корпуса, в жёлтом лунном свете они казались почти белыми. Пространство ещё больше уплотнилось. Время замедлилось. Триста метров до главного входа дались мне великим трудом. Остановившись в центре портика между колоннами, я посмотрел в направлении Новодевичьего монастыря, однако ни монастыря, ни лежащего внизу центра Москвы не увидел.

Гигантский мерцающий лунный диск перекрывал обзор. Нижняя его часть, видимо, касалась реки и была скрыта Воробьёвыми горами; верхняя, бо́льшая, часть занимала всё свободное пространство. Между луной и портиком главного входа двигалось нечто тёмное и блестящее; присмотревшись, я различил покатые волны из чего-то, похожего на мельчайшие крупинки слюды или чёрного песка. Внутри угадывались полупрозрачные человеческие тела. Чёрные волны мерно накатывали на нижнюю часть портика, и их песчаные брызги оседали на балюстраде и скульптурах.

Места, на которые попадали тёмные капли, превращались в чёрный песок, потоком он стекал по гранитным ступеням лестницы. Не в силах сопротивляться, я спустился к самой кромке этого завораживающего прибоя.

Недалеко, на расстоянии трёх шагов, среди фантомов неизвестных мне людей промелькнуло знакомое лицо. Это был Евгений. Сквозь шелест волн я услышал его голос: «Здравствуй!» Мгновенно мне открылась чудовищная суть происходящего: я должен разрушить его внешнюю форму! Он просил именно об этом. Я замер. Лучше сказать, оцепенел. Разница между «смотреть» и «совершить действие» была вопиющей.

Я ничего не знал о мире под названием Луна, я даже предположить не мог последствий, которые повлечёт за собой исполнение просьбы. Мне очень хотелось спросить Полякова: «Зачем?», но горло пережала судорога; я хрипел, едва всасывая вязкий воздух. Тело Евгения начало медленно относить от лестницы. Волей переборов ужас плоти, я сделал шаг к прибою.

Фигура Полякова с опущенным вниз лицом угадывалась в полумраке, его голова начала медленно поворачиваться и подниматься к поверхности. Сначала я увидел лоб и глаза, потом появился рот в обрамлении бороды и усов. Я различил движение губ и явственно услышал: «Не бойся!» По наитию предвосхитив страшное бремя предстоящей рефлексии, всё-таки ударил ногой. Прямо в лицо.

Лопнула поверхностная плёнка, моя правая нога по колено провалилась вниз. Я увидел тысячи мелких светящихся капель, подобно ртутным шарикам разбегающихся от места удара. Пытаясь вернуть равновесие, упал на упругую, чуть подрагивающую, подсвечиваемую изнутри поверхность. В мерцающем сумраке, как бы сквозь тёмное стекло, я увидел незнакомые лица и протянутые вверх руки. Закрыв глаза, я перекатился к лестнице и выскочил на ступени, в ужасе стал прыгать, пытаясь стряхнуть с себя налипший песок. Мысль о необходимости прикоснуться к грязной одежде руками вызвала желудочный спазм, меня вырвало на нижней ступени лестницы. Всё, что было извергнуто телом, поглотили тёмные волны. Голова закружилась. Сглатывая и судорожно вдыхая, я пятился от линии прибоя, спотыкаясь о каждую очередную ступень. Не было никакой возможности оторвать взгляд от проявляющихся и исчезающих человеческих лиц. Пытаясь преодолеть новый приступ тошноты, я закрыл глаза.

Вдруг сзади, от колонн портика, послышался нарастающий шум, похожий на многоголосую человеческую речь. Обернувшись, я увидел группу молодых людей, среди гомона и смеха разобрал несколько раз повторённое «скоро!». Девочка в дредах забралась на плечи крупного парня; посмотрев в смартфон, она закричала: «Через десять секунд начнётся новый день!» Компания начала обратный отсчёт; проорав «ноль», они, не сговариваясь, начали спускаться по лестнице.

Я стоял внизу и улыбался, мне было приятно приближение этого облачка радости и юности. Всходило солнце. Вместе с первым полноценным вдохом я осознал, что вернулся в обычную жизнь, дурманящую и желанную. Тут же вспомнил, что ниже, прямо у основания лестницы, остались следы пережитого мной токсикоза. Мне не хотелось, чтобы это пятно прикоснулось к нарождающемуся дню, к веселью и надеждам этих беспечных девчонок и мальчишек. Я расстегнул ветровку, чтобы бросить её под ноги, но, посмотрев вниз и вокруг, увидел лишь чистый, блестящий от утренней влаги асфальт.