Кітаптан алынған дәйексөздер Красные туманы Полесьяавтор Александр Тамоников
Язык знаю в совершенстве, все же в посольстве служил, документы отличные. Но главное в том, что я же товарищ самого штандартенфюрера СС, а это большая шишка у немцев.
– Как говорится, Миша, на бога надейся, а сам не плошай.
– Я постараюсь.
– Иди.
Шелестов с Буториным подняли крышку потайного входа в бункер.
Капитан Сосновский, он же Хельмут Легер, выбрался на поляну, подошел к машине, кивнул диверсанту и спросил:
– Саша, а почему ты не встречаешь старшего по званию так, как положено?
– Мне что, руку вперед выбросить и прокричать: «Хайль Гитлер»? Так меня свои же с поста, который тут неподалеку, очередью срежут, не разобравшись.
– Ладно. Стало быть, ты у нас теперь обершарфюрер Крузе?
– Так точно, герр гауптман! Но чин не велик. По-нашему это всего лишь старшина.
– Немецким, надеюсь, владеешь?
– А без знания языка врага командиром группы для работы в тылу не отправляют. Смогу объяснится с патрулем. До тебя мне, конечно, далеко. Я слышал, ты даже в посольствах работал. Это правда?
– Да, в Германии и Франции.
– Ты и по-французски можешь?
– Могу.
– Нам дороги часа на полтора, если без остановки. Так что готовься поведать, что же такое буржуйская жизнь.
– Как-нибудь в другой раз, Саша. Сейчас настроения нет.
– Ничего, и без настроения пойдет. Другого раза может и не быть.
– Будет. Думаю, нам еще предстоит вместе поработать.
– Да? Ну так садитесь, господин гауптман. Извините, дверку вам открывать не буду.
– Обойдусь.
Офицеры сели в «Опель» и отправились в путь.
– Ладно. Пошли, сын.
Коняев с сыном вышли из палатки.
После этого начальник разведки спросил у политрука:
– Ты же, Иван Михайлович, был заместителем Калача?
Карасько кивнул.
– Да, был.
– Как же Калач долгие годы маскировался под активиста, советского гражданина?
– Он и был советским гражданином, краснознаменцем, крепким хозяйственником. Но в душу-то ему не заглянешь!
– Отловим и заглянем. – Лазурин перевел взгляд на командира отряда. – Павел Дмитриевич, я как сюда шел, обратил внимание, что бойцов в отряде как бы меньше стало. Мне это показалось?
Осетров вздохнул и ответил:
– Нет, Игнат, не показалось. Восемь человек ушли из отряда, двое из первого взвода и по трое из остальных.
– Как это ушли?
– А так, жены их увели. Такой гвалт подняли. Мол, не желаем, чтобы и нас расстреляли. Целый бунт устроили. Вот мужики и подались по домам.
– Их надо было остановить.
– Как? Их никто не мобилизовал, пришли добровольно, так же и ушли. Остались только те, у кого семей больше нет, и молодые, которые не успели еще ими обзавестись. Есть, правда, четверо бойцов, у которых родные в Павлинке. Те пока в отряде. Но надолго ли?
Тут подал голос кадровый военный лейтенант Образцов:
– Об этом жалеть не стоит. Толку нет от таких вояк, которые оглядываются на свои семьи. Зато те, что остались, биться будут по-настоящему. Отсюда у меня вопрос к командиру отряда.
– Слушаю, лейтенант.
– Как мы отомстим гитлеровцам за их кровавые дела?
Осетров потер виски. От последних событий у него раскалывалась голова.
Он посмотрел на Образцова и проговорил:
В тексте стояли условные знаки, подтверждающие этот факт.
Разведчик провел их в гостиную, попросил помощницу сварить кофе.
Бонке велел Калачу, полицаи которого были отряжены на охрану административной зоны, временно изолировать Шефера, упал в кресло покойного Фишера и проговорил:
начальник штаба склонились над схемой.
– Семьдесят
В этих условиях провалился и план советского руководства организовать партизанское движение в тылу германских войск.
Старший майор пожал офицерам руки, указал на стулья, стоявшие за столом совещаний, сам устроился в кресле с торца.
На южной опушке Осиповского леса стояли Осетров и Карасько.