Как уметь умирать, нету хитрости в этой науке;
Получасу, сержант, тебе хватит для сказок про то,
Как шагнуть из окопа, раскинув озябшие руки
И не глядя упасть в отворенной земли решето.
Нас не примет крыло двухголовой клекочущей славы —
Эти крылья устали, а им ведь и так тяжело:
Суматошною волей мятущихся кормчих державы
Нас к туманному зеркалу принесло.
Ах, сержант мой, сержант, не грусти, что парадного шагу
Не изведали мы и не знаем, как честь отдавать,
Нам не надобно чести твердить за тобою присягу
И расшитую мокрую тряпку смеясь целовать.
Наша родина то ли, что в рупорах давится ложью,
Что звенит ни о чем и не верит себе самому,
Что, зевая в кулак, на щекастую молится рожу
И бесплатно бесплатную строит тюрьму?
Наша родина то ли, что в пытницких жрет осетрины,
Что вонючим портвейном сжигает извечную боль,
Что развинченной куклой глядит с потемневшей витрины
На трамвая бескрылую моль?
Я скажу тебе, сука, сержант Охрименко Григорий:
«Наша родина то, что тебе заколочено в кровь,
Что тебя заставляет креститься на крематорий
И угрюмо смеяться, поднявши косматую бровь!»
Сколько по городу я ни разъезживаю,
Все не проездил последний пятак,
Был на Расстанной, съезжал на Разъезжую
И по Марата ходил просто так.
Боже, вложи в мою руку дошкольную
Потное эскимо в серебре!
Боже, верни меня на Колокольную —
В августе, не в сентябре!
— Нет-нет, не сплю, а умер —
Задохся этими стихами я.
ПОНИЗОВСКИЙ ЗДЕСЬ ***
— Где Понизовский? — Понизовский здесь. — А я где?
— А я дорожкой мимо иду,
лопуху, чертополоху, волчьей ягоде
робко кланяюсь на ходу.
Я до Лены дошел, и до Дины Морисовны дошел,
и простился, как когда-то не смог...
...Облачков расшелся шелк зáнавесный,
в нем расшился горький дымок...
... — Понизовский где? Понизовский здесь? — И даже если
здесь, во всей его подситцевой наготе, —
не скажу — потому что не знаю — весь ли,
но знаю: лучше здесь, чем нигде.
— Понизовский где? — Понизовский-то здесь, а ты где?
— Я далёко, в чужедальной стороне,
там и лягу — не к своей да и к ничьей выгоде...
Поскучайте мимолетом по мне.
В стране широколобых тепловозов
В стране широколобых тепловозов
Звезда звенит, за провод задевая,
И пар съедает бледную луну.
Закат обледенелый звонко-розов,
Над ним звезда жужжит как неживая
И вертится монеткой на кону.
Я вышел в ночь. Закат вдруг стал багровый.
Под кроликом намокшим стыли уши
Такси кричали: едем, командир?
Широкоствольные наклонные дубровы
Стояли, как взведенные катюши,
И целили в задымленный надир.
В стране широкополых чернобурок
И на века построенных шинелей
Я счастлив был, но этого не знал.
Сухой стучит по наледи окурок,
Плывет из общепита запах кнелей,
Синеет Грибоедовский канал.
ВЛАДИМИРСКИЙ САД
Я был когда-то маленький,
Насупленный и хороший,
С Кузнечного рынка валенки
Из ДЛТ галоши.
Во лбу шаровидной ушаночки
Красной Армии звезда,
А за спиною саночки,
Всё едущие не туда.
Я шел гулять во Владимирский сад
Сквозь ограды пролом с Колокольной,
В этот сад не смеет зайти снегопад
И уличный свет малахольный.
И нагло моргающий свет площадной,
Останавливается перед решеткой,
И всё пахнет неместной ночной тишиной
И счáстливой тьмою нечеткой.
Там сугробы немы, там деревья слепы,
Но меня туда больше не тянет —
Там заделан пролом, там гуляют попы.
Больше нет его... но и меня нет...
В ДОМАХ У ЖЕНЩИН СО СПИНОЙ, КАК СОМ (НОВЫЙ ГОД)
В домах у женщин со спиной, как сом,
Шипит и пышет рыба-фиш.
— Малыш, ты спишь?
— Нет-нет, не сплю, а невесом,
Лечу во тьме, капиш?
Я умер и не встану до наполеона
И тейглах, спекшихся пузыриков дыхания...
Музыка булькает из бандонеона
Железного — тангó восточных вод,
И вот,
Пока поет и пляшет рыба-фиш,
Огни со льдинкою в глазу ползут с афиш
И неотложный замерзает зуммер...
— Нет-нет, не сплю, а умер —
Задохся этими стихами я.
II, 2017
Дом тот, где лаковое солнце
Оплыло в досточках стола