ПЛЕЙЛИСТ

• Vas’, Margosha — «Бинго»
• Lemaitre, Jennie A. — Closer
• Екатерина Яшникова — «Я останусь одна»
• Mosimann, Peter Cincotti — 2 Young
• OLGA KOUKLAKI, Liset Alea — Hollow Lives
• Nilüfer Yanya — Hey
• Supermassive, Smogy — Reason
• Максим Свобода — «Атлантида»
• Дельфин — «Любовь» (Radio Edit)
• Linkin Park — Somewhere I Belong
• UNTONE CHERNOV — «Неси меня к берегу»
• Peter Cincotti — Make It Оut Alive
• Tommee Profitt, Jessie Early — Will I Make It Оut Alive
• BLVKES — No Time Тo Love
• «Агата Кристи» — «Как на войне»
• Stereophonics — Bust This Town
• Максим Свобода — «Мимо подъездов»
• Lighthouse Family — Run
• Cream Soda & Хлеб — «Плачу на техно»
• Caravan Palace — Lone Digger
• «Сегодня ночью» — «Танцуй»
• «Сегодня ночью» — «Слова те, что были не сказаны»
• Massive Attack, Elizabeth Fraser — Teardrop
• Unlike Pluto, Mike Taylor — Everything Black
• Trettmann — Grauer Beton (Lambert Rework)
• Рavluchenko, Alexey Krivdin — «Река»
• Jules Gaia — Shake Down
• Queen — The Show Must Go On (Remastered 2011)
• Шура Кузнецова — «Молчи и обнимай меня крепче»
• Garbage — You Look So Fine
• Lexy Panterra — Bloodshot
• Екатерина Яшникова — «Проведи меня через туман»
• Ocie Elliott — I Got You, Honey
• Briston Maroney — Under My Skin
• Hooverphonic — Mad About You (2020)
• Алиса — Vaarka
• Placebo — I Know
• Sara Hartman — Stranger In A Room
• Demo Club, Tender — Shrine
• Massive Attack, Hope Sandoval — Paradise Circus
• Andreas Johnson — Glorious
• Corinne Bailey Rae — Like a Star
• Atric, Frida Darko — Blueprint (Short Edit)
• NЮ — «Три дня»
• Ли´са — «Помятые простыни»
• Joywave — Traveling at the Speed of Light
• Shinedown — Beyond the Sun
• Tag Bo Nee — 이누야샤 OST — 시대를 초월한 마음 band ver 탁보늬 Violin Cover
• «Сплин» — «Прочь из моей головы»
• Sandra — Little Girl
• Shane Alexander — Feels Like the End
• САТИСФАЕР — «В мутной воде» (Verse 1)
• Sounduk — «Близкая»
• ZAPOLYA — «Корабли»
• NЮ — «В сердце»
• Максим Свобода — «Новокаин»
• SHENA? — «Одинокая звезда»
• SHENA? — «Катастрофически»
• СЛОТ — «Круги на воде» (Radio Version)
• «Чичерина» — «Уходя — уходи»
• «в чем дело?» — «Целую»

I. Выиграл

Пятница, а это значит, что в огромных окнах школы снова шоу. Никто так и не потрудился наклеить на стекла пленку, чтобы по вечерам «школьницы» невольно не провоцировали своими откровенными танцами прохожих и всякую шушеру. А стало быть, смотри кто хочешь. Что ж, в народе, конечно, говорят, что смотреть не возбраняется. Может быть. Хотя в данном конкретном случае он предпочел бы, чтобы не только возбранялось, но и каралось жесткими санкциями.

Но что уж... Раз так... Раз можно... То... Егор и смотрел. Сидя на детской площадке в гордом одиночестве. С тех пор, как он повадился приезжать сюда минут за десять-пятнадцать до окончания занятия, в местном дворе стало спокойнее: зрители рассосались. Достаточно было бросить на жаждущих хлеба и зрелищ несколько многообещающих взглядов, пару раз наглядно продемонстрировать им, кого конкретно он тут забыл, ненароком достать из кармана брюк перочинный ножик — и все, у глазеющих желание пообщаться поплотнее отваливалось напрочь. Что с ней, что с ним. Кстати, тех охламонов малолетних он так ни разу больше здесь и не видел. Молодцы, взвесили риски, поверили на слово. И правильно, тогда он не шутил, отнюдь: на такие темы он редко шутит. Вообще не шутит, если уж совсем начистоту.

Егор не назовет день, когда стал появляться тут пораньше. Недели три, наверное, как — после истории на мосту. А сегодня притащился аж за полчаса. Просто так — посидеть в тишине на лавке, покурить и посмотреть в эти окна. Она там такое вытворяла! Сердце заходилось от беспокойства и уважения к ее смелости одновременно. По ощущениям, самое страшное — это когда опасные сами по себе элементы выполняются в динамике, самое стремное — это трюки вниз головой в процессе верчения. Остальные ученицы предпочитали статичное положение пилона, и на их фоне Ульяна выглядела ведьмой на метле. А вот эти постоянные висы, оттяжки на руках, смена ног, кажется, в полете... Только и оставалось надеяться, что под ней там маты. Потому что в его голове в такие моменты — только маты. Но раз от раза выбегала соседка целой и довольной, а значит, разумным было бы уже перестать волноваться и начинать расслабляться.

Но нет. Он лишь больше и больше напрягался. И не только потому, что каждый раз ее выкрутасы выглядели еще немного сложнее и опаснее. Он в принципе все больше и больше напрягался. А последние недели — особенно: нутро задергалось, как стрелка вольтметра при скачках в электросети. Чертовщина какая-­то, от которой не по себе.

Вот что он тут делает через полчаса от начала занятия, за полчаса до его окончания? Хорошенький вопрос без конкретного ответа. Сидит. Курит. Смотрит. Стоит прикрыть веки, перед внутренним взором встает дымный, тлеющий взгляд, которым его встретили в понедельник. Румянец на щеках, лихорадочный блеск в глазах, который не смогли скрыть длинные ресницы, растрепанность, бледные, пересохшие губы. В моменте Егор решил, что за те жалкие двадцать-тридцать минут, что прошли между ее внезапным уходом и его появлением с наушниками, она успела заболеть и слечь пластом. На секунды ему привиделось... Что-­то в этих глазах ему привиделось. Пригрезилось.

Конечно пригрезилось: неважное самочувствие, она и сама подтвердила. Но развидеть уже не удается.

От предложения зайти на чай влет отбрехался, в смятении ляпнув, что нужно еще по делам отъехать. Никуда ему, конечно, не нужно было, развернулся и пошел на общий балкон курить. Просто... Без «просто». Оторопь взяла и больше не отпускает. И пухлые щечки не мерещатся. И это странное напряжение внутри донимает. Оно другого цвета, другой интонации, другой ноты, другой температуры, вкуса. Оно другого сорта. Оно неясное, незнакомое, тянущее и тем раздражает. Замер, застыл, впал в ступор, а больше всего бесит голова. Она вдруг решила, что хозяину в этой жизни не обязательно думать о чем-­то еще, и гоняет туда-сюда одно и то же. Сбивает с толку! Его черепная коробка годами и годами не загружалась мыслями о людях: зачем тратить время, внимание и умственные силы на тех, кто не играет в жизни никакой роли? А тут мозг вдруг решил с ума своего хозяина свести, видимо. Там поселились, освоились, бросили на пороге тапочки, а в стакане оставили собственную зубную щетку. И пижамку на полку убрали.

Это напряжение — с темными примесями, которые не идентифицировать. Столько всего намешано в каше противоречивых, далеких от адекватности эмоций.

Какая-­то неведомая фигня.

Стоит прикрыть глаза — перед внутренним взором встает другой образ, от картинки не избавиться, как ни пытайся, пижама с мишками ситуацию не спасает, он не понимает... Стоит открыть глаза — и малая на своем пилоне танцует. И это красиво. И изгибы тела... И он не понимает. Стоит прикрыть глаза, и...

Хоть ты тресни, вместо мишек Егор видит мотокомбез! Какого хрена он выбрал мотокомбез?!

Не понимает.

Окончательно и бесповоротно признать следует одно: какая же она малая? Он уже не так давно задавался этим вопросом и в целом пришел к определенным очевидным выводам, но на дальнейшие размышления его не хватило, потому что залитый спиртом мозг наотрез отказался поработать еще немного. Она... Не малая, однако он упорно продолжает так ее называть. Возможно, потому, что успел учуять слабый запах пороха, этот запах интуитивно ему не нравится, и, обращаясь к детскому прозвищу, он пытается напомнить себе самому о непреложных ролях.

Не малая. Но ответа на вопрос «Так и кто?» как не было, так и нет. Привычное восприятие рассыпалось по кирпичикам, а новое не спешит рождаться, погружая в состояние глубокого затяжного замешательства. А усугубляет положение однажды озарившее осознание: это не девочка-лучинка. Не костерок, у которого приятно греться. Это бушующее пламя. Лично его.

И прямо сейчас это пламя полыхает в окнах второго этажа, затмевая собой искусственный свет. От зрелища невозможно отвести взгляд. В приоткрытые створки доносится звучащая в зале музыка, и он отчетливо видит танец в фигурах, полете рук, ног и взмахах головы. И волей-неволей заглядывается, про себя отмечая красоту, эстетику, экспрессию и чувственность. Зависает. Он пришел сюда пораньше, чтобы позависать. Погадать, о чем она там думает в такие моменты. Вот так приглядеться, и заподозришь, что тут скорее не «о чем», а «о ком»: эти движения все — это же немой разговор, который она с кем-­то ведет. И с кем?.. Что-­то давненько ничего про «товарища» ее не слышно. Затаилась, бережет в себе. Ну... да, неудивительно: он и сам никогда личным не делится. Они же с ней похожи, он ясно помнит момент ослепляющего прозрения.

И ведь напрямую-­то не спросишь, как там «товарищ» поживает. В чужую душу ломиться, положа руку на сердце, хреновая идея. По крайней мере, у него самого вероломные попытки вторгнуться в личное пространство всегда вызывали лишь одно желание: понавешать новых замков и огромных красных табличек с надписью «Не влезай — убьет!». И гнать, гнать взашей поганой метлой. За порог.

А он за ее порог не хочет.

Сейчас внутри громко от какофонии звуков и как-­то... непривычно, подозрительно ярко, пусть на пороге встала тьма. Вокруг тихо и темно, лишь огонек тлеющей сигареты и свет в окнах домов. Августовские вечера довольно прохладны, но мысли отвлекают от холода. Сегодняшний бессмысленный бег закончен: Егор сидит и каждой клеткой своей чувствует, как же от него — бестолкового и глупого — устал. Бесполезно бежать. Страх привязанности толкает на борьбу с ломкой, но раз за разом борьба кончается срывом и новой дозой. Новая доза придает сил на борьбу с другим страхом. Замкнутый круг. Какой уже по счету? Десятый? Двадцатый? Тысяча триста двадцатый? Может, разумнее сдаться и сойти с дистанции? Дать себе слететь с трека в кювет?

Черт знает.

— Малая, ноги-­то к потолку, вертясь вокруг своей оси на одной руке, не страшно задирать?

Ульяна выскочила из школы непривычно напряженная, он бы даже сказал, раздраженная. Что там могло произойти за те пятнадцать минут вне поля его зрения, предположить Егор не мог даже примерно, но сам факт внезапно встревожил, тут же захотелось растормошить и выяснить все нюансы. Правда, от нее в таком взвинченном состоянии на вопрос в лоб прямого ответа не добиться, так что начинать придется издалека.

Обычно она румяная выходит, так что понять, смутилась или не очень, не получилось. Прищурившись, Уля окатила его пристальным взглядом.

— Облеты. Страшновато, да. Весь вес приходится держать на руке, можно сорваться, вылететь и что-­нибудь себе отбить. Что еще с улицы видно?

— Все-е-е, — сделал страшные глаза Егор.

— Совсем все? — с толикой ехидства уточнила она.

— Ну, когда вы стойки делаете, только ваши пятки в окне сверкают, а на верхотуре — совсем все.

— Угу, понятно, — прищур ее стал еще ýже, еще выразительнее, и тут-­то в ночном воздухе и почувствовался отчетливый запах жареного. У кого-­то пригорало так, что все до одной провокации оказались пропущены мимо ушей. — Как свадьба? Хорошо погуляли?

«Свадьба?..»

— Свадьба? — искренне удивился Егор. — Малая, ты о чем?

— Мой братец уже почти месяц как женат, а я про это до сих пор ни сном ни духом, — негодующе выдохнув, скрестив на груди руки, закипятилась Уля. — Не понимаю, как же так вышло? Как он мог скрыть от родной сестры такое важное событие? Как избранницу-­то хоть зовут? Наверное, нам следует познакомиться? А то ж она думает, поди, что у ее муженька родня вообще неадекватная?

«Какой еще братец?.. У тебя есть братец?.. Родня?.. Что, блин?!»

Отзеркалив скрещенные руки, Егор исподлобья уставился на сверкающую глазами Ульяну. Ощущение возникало такое, что с секунды на секунду прилетит, причем почему-­то ему, а не конспирологу, о котором она тут вещает. А еще такое возникало ощущение, что дальнейших пояснений не последует. Сам типа соображай.

Они так, сверля друг друга взглядами, наверное, минуту или даже две простояли. Уля склонила голову к плечу и, притопывая ножкой, терпеливо ожидала его озарения. А Егора, как назло, никак не озаряло. Эти летящие из васильковых глаз искры и плотно сжатые губы мешали мыслительному процессу, от него отвлекая.

— Маша, — наконец подсказала Ульяна сдержанно. От глаз ее одни щелочки остались.

«Маша?.. Какая еще Маша?..»

— Какая Маша, малая? — мозг начал лихорадочно перебирать всех знакомых Маш. Или Наташ. Глаш... Даш? Лица мелькали перед глазами как в калейдоскопе. Десятки стертых лиц без имен. — Прекращай! — взмолился о пощаде Егор.

— Наш администратор, — гробовым голосом уточнила Уля. — Рыжая. Маша.

«Рыжая?.. Администратор ваш?

... ... ... ... ... ...

Твою ж мать!»

Вот так и проси людей держать язык за зубами! Надейся на лучшее, ага. На что вообще он рассчитывал? Тем более когда речь идет о болтушках, которых еще и видишь впервые?

— Надеюсь, ты ей сказала, что брат благополучно женился? — силясь изобразить на лице максимально невозмутимое ребяческое выражение, поинтересовался Егор. Это называется «встрял». Блин, ну... Что-­то не нравится ему это все. Пока смутно, пока непонятно, чем именно, но эмоции внутри просыпаются очень далекие от приятных и даже нейтральных.

— Нет. Боюсь, я тебя спалила, слишком долго тупила, — гордо вздернув нос, огрызнулась Уля. — Предупреждать надо.

«До твоих ушей это вообще не должно было дойти!»

— Как-­то не подумал... — отозвался он глухо, ощущая, как нутро захлестывает смятение, неясно чем вызванное: ее бурной реакцией на его самодеятельность, своим невнятным откликом на поднятый ею кипиш, самим фактом вскрывшегося вранья, фактом оседания в ее восприятии от балды придуманного себе статуса брата или чем вообще? Конечно же, не собирался он малую, Ульяну то есть, ни о чем предупреждать. Вот еще! Наоборот, он сделал все, чтобы она о его визите не узнала.

Все тайное рано или поздно становится явным. Народная мудрость. Истина, от которой ему всегда было очень не по себе.

— А зря. Отличная легенда! — рубанула она, даже не пытаясь смягчить язвительность тона. — Жаль, я ее запорола.

В глазах полыхал огонь. Но в этот раз он был другим, яростным. С примесью обиды. Тоже красиво и по-своему провоцирует, но Егор внезапно успел отловить пронесшуюся испуганной ланью и мгновенно скрывшуюся за горизонтом мысль, что не прочь бы вновь увидеть тот, тлеющий. Понедельничный. Фигня! Фигня — она фигня и есть. Вот это затянувшееся помутнение в башке просто до чертиков бесит! Что происходит?!

— Да ладно тебе, подумаешь, — стряхивая оторопь, примирительно протянул он. — Не повод так уж кипятиться.

Ну правда. Ну назвался братом, и что теперь? Как-­то же он должен был добыть интересующую информацию. Абы кому с улицы ее бы точно не предоставили.

— Я просто не люблю дурой перед людьми себя чувствовать, знаешь ли... — выразительно округляя глаза, выдохнула Уля.

«Ну да, возможно, с этой Машей и впрямь вышло неудобно».

Во взгляде напротив читалось:

«Ты что вообще здесь делал? И когда? И зачем?»

«Слушай, ну извини. Должен же я был убедиться, что Стриж не при делах и что это не слишком опасно!»

Так, вслух на ее вопрос отвечать он не станет. Сделает вид, что в темноте не разглядел.

— И когда мне не верят, тоже не люблю! — воскликнула Ульяна, уже не пытаясь сдержать эмоции. Боги, да что-­нибудь от нее скрыть можно вообще? — А ты, Егор, выходит, совершенно мне не доверяешь! Я чем-­то успела это заслужить?

«Да нет вроде...»

Пожалуй, не стоит говорить ей, что у него в целом большие проблемы с доверием этому миру. Но что значит «совершенно»? Уж кому-кому, а ей он доверяет поболее остальных, общее прошлое как-никак сказывается. И вообще, в первую очередь его интересовало, не являются ли эти синяки следствием рукоприкладства. И вообще, зачем он оправдывается, пусть и мысленно?!

— Вроде нет. Ладно, прости, — надевая шлем, извинился Егор растерянно. — Ну и что ты ей ответила?

— Ничего. Попросила описать брата, — уже чуть спокойнее ответила Уля. — А потом посоветовала снять с ушей лапшу, впредь быть поосторожнее с моими друзьями и не вестись на их красивые глаза, вот что.

Нога на мгновение замерла где-­то на полпути через седло «Ямахи». Даже не знает, что царапнуло больше: про друзей или красивые глаза. На которые не стоит вестись. Очень разумный совет... Казалось, еще чуть-чуть — и внутри что-­то бабахнет! Как один человек в один момент может проводить другого через такой вал состояний? Он к такому не то что не привык, это в принципе за пределами его понимания реальности. Каждая отдельно взятая личность если и умудряется вызвать некое чувство, то очень конкретное. В основном к людям он безразличен, бывает, что насторожен. Если подпускает ближе, то чаще всего по итогу общение разочаровывает или начинает вызывать раздражение. Иногда он чувствует досаду. Беспокойство. Очень редко рождается симпатия. А за симпатией — страх. Ну и все на этом, дальше не продвигались. А Ульяна — это движение по хайвею от эйфории до тоски, поднимающей в нем острое желание немедленно завязать (и тут же сдохнуть, конечно, а как же?). И обратно. И пока его по этому хайвею туда-сюда на бешеной скорости мотает, на голову обрушивается весь спектр эмоций. И часть из них он, возможно, и назвать не сможет: он с ними не знаком.

— А она? — заводя мотор, вяло уточнил Егор. Не то чтобы его волновало, что там о нем в тот момент подумала какая-­то Маша, но надо же что-­то сказать. Надо дать человеку возможность выпустить пар. Еще немного — и Уля успокоится. Как обычно.

— Телефончик твой пыталась у меня стрельнуть, но тут уж я ничем ей помочь не смогла, — часто-часто захлопав ресницами, «ласково» улыбнулась Ульяна. — Извини. Сам оставишь, если надумаешь.

«Даже не рассчитывай на мою помощь!» — сообщали каменное выражение лица, но пылающий взгляд.

«Вообще-­то вся эта история про свадьбу и придумана была для того, чтобы его не оставлять, если что!»

Егор жадно втянул носом воздух. Точно сейчас бабахнет что-­то, на счет три. Раз. Два. Два с ниточкой. Два с иголочкой...

— Угу, понял. Ладно, прыгай давай, — пытаясь сохранять спокойствие, кивнул он за плечо. — Нам пора.

Ага, конечно. Разбежался. Никуда прыгать Уля не торопилась. Взяв в руки второй шлем, вопросила:

— Можно мне повести?

«Чего?! Щас!»

— Не-а.

— Да почему? — задохнулась она, явно не ожидая, что сейчас ее лесом пошлют. — Тут же близко совсем! Две улицы!

— Потому. Права получишь, тогда и поговорим. ПДД учи.

Ульяна окатила его прожигающим взглядом и надула губы. Видимо, после устроенного разноса она надеялась на какие-­то поблажки в свой адрес — в качестве жеста извинения, например. Но фигушки ей. Пустынный полигон и сумасшедший город, где ухо востро необходимо держать ежесекундно, — это не одно и то же. Даже близко нет. С ума сошла, что ли? Не говоря уже про вес на хвосте: это ж роль второго номера тогда ему достанется.

Мгновенно нарисовавшаяся в голове картинка вызвала странную щекотку где-­то в районе солнечного сплетения.

— Поехали, — повторил Егор безапелляционным тоном, напряженно прислушиваясь к внутренней вакханалии. Ульяна вскинула подбородок, обиженно фыркнула, но ломать комедию дальше не стала: подчинилась. Вот ладонь легла на плечо, вот взлетела нога, и через секунду мотоцикл чуть просел под ее весом. Вот руки обвили грудь, складываясь в уже ставший таким привычным замок, а коленки коснулись бедер. Раз коленка, два коленка. Все как всегда.

Нет. Ему не нравится определенное ею расстояние, не нравятся еле ощутимые касания. Он что, ваза хрустальная? Надо ближе. И тогда, хмурясь, скосив глаза в сторону, Егор произносит... Нет, он требует:

— Крепче, малая.

Слушает ее протестующий вздох и себя. Колени чуть смелеют, руки усиливают хват, и спина чувствует тело. Едва-едва.

Уже получше.

Странный замес, но к никуда не девшемуся смятению примешивается чувство успокоения. Куда бы и насколько Ульяна ни намылилась в сентябре, с кем бы там ни проводила время, с кем бы ни общалась, прямо сейчас она тут, с ним. Вот эти короткие три-пять минут пути до дома. Внутри неровно. Внутри полный фарш из эмоций, которые рождает единственный человек. Он знает ее двадцать два года. Она — это просто она. Сейчас уже кажется, что в его жизни она была всегда.

Стремительно проскакивает и исчезает смытое неожиданно мощным приливом страха понимание, что если и даваться в чьи-­то руки, то вот эти руки.

Она там дрожит. Еще бы! По ощущениям сейчас градусов тринадцать, не выше.

«Вечно выскочит из дома в чем ни попадя...»

Дорога, пусть и правда короткая, отвлекла на себя внимание. Движение в транспортном потоке он любит в том числе за это. Необходимость постоянно быть начеку опустошает голову, лишает возможности загружать ее всяко-разно мыслями, цепляться за них и раскручивать. Ты должен постоянно бдеть. Пока Ульяна этого не понимает, упрямице все кажется простым, но первый же самостоятельный выезд в город покажет ей, что здесь к чему.

Основная опасность, конечно же, — «слепые» водители. Глаз автомобилиста запрограммирован на обнаружение крупных препятствий, и мотоциклистов в потоке они частенько не замечают. И начинают перестроение на соседнюю полосу, выскакивая прямо перед байком. Петляют в собственной широкой полосе, не глядя в зеркала. Не соблюдают положенную дистанцию. Перекрестки — отдельный кошмар: попытки автомобилистов проскочить на поворот или разворот в образовавшееся во встречном потоке окно заканчиваются весьма плачевно для едущих в этом же встречном потоке мотоциклистов и велосипедистов. Даже во дворе небезопасно: когда прямо перед твоим носом внезапно распахивается дверь машины, вариантов у тебя несколько: впилиться в эту самую дверь, резко сманеврировать и въехать в другое припаркованное авто, на­ехать на случайно оказавшегося на дороге прохожего, вылететь на газон или, вдарив по тормозам, перелететь через руль.

Так что дуться она может сколько влезет. Удачи.

Свернул во двор, и глаза тут же начали искать свободную дыру для парковки. У заставленного легковушками и «паркетниками» подъезда приткнуться оказалось негде, так что Егор проскочил чуть дальше, ближе к торцу дома. Мысли, отключившись от дороги, переключились на прогноз погоды, который внезапно решил: «А что бы и не сбыться?» На эту ночь синоптики обещали ливень, вот уже и накрапывать начинало потихоньку: на визоре появились первые капли. А значит, «Ямахе» понадобится чехол. Да, понадобится, он уже поплатился за свою лень, оставив мотоцикл мокнуть под проливным дождем в ночь на понедельник. Как итог, воздушный фильтр и проводку залило, и в результате несколько часов жизни ушло на то, чтобы разобраться в проблеме и все просушить. Ну, все, до чего удалось дотянуться. Колупаться вновь вот вообще не хотелось.

Не успел поставить на землю ноги, как Ульяна расцепила руки и слетела с хвоста, забирая ощущение уюта, тепла и особенности момента. Хорошего понемножку. Отведенные ему пять минут внутренней тишины закончились, истекли сроки перемирия с собой. Черт-те что, честное слово...

— Секунду, — ответил Егор на Улин вопросительный взгляд. Можно, конечно, сказать ей, чтобы не ждала и поднималась, но нет уж, фигушки. Во-первых, нечего в такое время по подъездам одной шарахаться: ту погань все-­таки прищучили, но это не значит, что мир резко от скверны очистился. Во-вторых, нужно кое-что ей вернуть.

— Угу.

Спустя мгновение Ульяны уже и след простыл — направилась к лавочке. Он неторопливо спешился сам, открыл кофр и достал оттуда плотно свернутый чехол. Подумал о том, не поговорить ли с Анькой, и тут же отмел эту мысль, потому что Анька же с него не слезет после таких вопросов и признаний. Нутро яростно протестовало против демонстрации окружению собственных уязвимых мест. В конце концов, если уж совсем прижмет, можно будет, наверное, спросить у кого-нибудь не из окружения. Да хоть у Элис[1]: она ведь там вроде как в чем-­то похожей ситуации, может, что подскажет. Зашуршал чехлом, раскидывая над мотоциклом полотно, как...

Как вдруг до ушей донеслось: «Шмара!», и тут же — звон хлесткой, смачной оплеухи. Резко обернувшись, Егор на мгновение застыл с брезентом в руках.

— Ах ты гнида!

Это, пожалуй, последнее, что он запомнил. Метрах в десяти, у подъезда, над Ульяной, схватив ее за запястье, нависал озверевший, судя по перекошенной роже, Стриж. И орал пьяным матом что-­то про лапшу. Егор особо не разобрал смысла, потому что в голове помрачилось мгновенно — по факту быстрее, чем он успел идентифицировать в этом ублюдке бывшего приятеля. Все, о чем успел подумать, так это о том, что... Да ни о чем. Еще через секунду Уля отлетела на землю. А еще через несколько Егор, игнорируя чужой перегар, тошнотворную кривящуюся ухмылку и лишенный всякой осмысленности взгляд, хладнокровно выбирал точку приклада. Челюсть, нос или под дых? Колени? Почки? Кадык? Пах?

«С левой».

Мгновение — и переносица, поддавшись, промялась под кулаком, миг — и по двору разнесся сдавленный стон: точеный профиль Стрижова только что таковым быть перестал. Ярость глушила, била по мозгам, и единственный вопрос, который Егор себе задавал, сидя на дезориентированном, потерявшем равновесие, но все еще пытающемся брыкаться Стриже, — это вопрос о том, почему не засадил по этой харе с колена. Впрочем, колени тоже пошли в дело: сейчас они с усилием вдавливали оба плеча поверженного врага в асфальт. Неприятные ощущения, он точно знает, но ничего, Вадик потерпит.

— Я тебя предупреждал, — наклонившись к обагренному уху, прошипел Егор. Из ноздрей Вадима, струясь по скуле и ­стекая к виску, сочилась кровь, а из уголков глаз — обильные слезы. Вестимо, перелом. — Предупреждал, что убью.

— Егор!

Ульяна. Где-­то совсем близко, очень.

«Уйди!»

— Урод... — простонал Стрижов куда-­то в пространство. Зрительного контакта он избегал. Трус.

— Малая, отойди, — голос дал хрипа, пальцы мертвой хваткой вцепились в чужую челюсть, вынуждая Вадима все-­таки повернуть голову и смотреть в лицо. Взгляд уперся в слезящиеся глаза: — Ты как предпочитаешь умирать, Стриж? Быстро? Медленно? Очень медленно?

— С-сволочь ты!

Булькающий голос намекал: слова Вадиму не даются. Еще бы: когда захлебываешься в собственной крови, говорить вообще довольно проблематично. Мразь. Для пущего эффекта можно бы еще что-нибудь ему сломать, палец-второй например, но лежачего не бьют — это, к сожалению, раз. Стрижов, похоже, все-­таки усвоил, что с «бро» шутки плохи, на данный момент закреплять пройденный материал необходимости нет, — это, увы, два. Ульяна крепко вцепилась в плечо, пытаясь оттащить, и мешает — три.

— Егор... Довольно... Хватит... Он все понял... — раздался за спиной умоляющий голос. Почувствовала, о чем думает.

Нормальная? Только что летела два метра, а сейчас просит пощадить этого ублюдка? Это еще предстоит выяснить, кто кому пощечину влепил. Резко развернувшись, Егор скользнул взглядом по бледным щекам. Нет, прилетело не ей, значит, била она. За дело! Вернулся к обидчику: тоже никаких следов. Может, Стриж во всех смыслах толстокожий?

— Травмпункт за углом, — резко поднимаясь с колен, безучастно наблюдая за попытками сплевывающего кровь Вадима встать на ноги, бросил он. Дождь усилился, потихоньку возвращая сознание и приводя в чувство. — Еще раз около нее тебя увижу, и разговор будет другим. На своих ногах не уйдешь.

Совсем другим разговор будет. Жестокость, с которой когда-­то в его кругу могли бить провинившегося, не знала границ. И нет, Егор не был исключением. Он тоже дрался не на жизнь, а на смерть за право не подчиняться командирам и их прислужникам. Они там вообще друг с другом никогда не церемонились: могли сцепиться прямо на месте, могли забить стрелку или затаиться, выжидая подходящий момент. Дрались все: парни, девчонки, совсем малышня. Нос ломали ему — стулом. Носы ломал он сам — дважды за первые восемь лет жизни. Ломал руку в полтора раза толще его собственной. Одному из своих обидчиков организовал сотрясение мозга. Но отстали от него после случая с кипятком.

Просканировав пристальным взглядом мертвенно-бледную Ульяну и придя к заключению, что в целом она как будто в порядке, задержался на запястье, которое еще несколько минут назад сжимала чужая лапища. Не церемонясь, взял под локоть и поднял руку в пятно света. С кожи до сих пор не сошло раздражение — вот они, эти красные полоски и вмятины от ногтей, а значит, усилие Стрижом было приложено чудовищное. А она ведь даже не пискнула в тот момент. Шкурой почувствовав за спиной движение, развернулся и, схватив с какого-­то хрена приблизившегося к нему Стрижа за грудки, с силой рванул на себя.

«Добавки захотел?!»

До ушей донесся треск рвущейся ткани и звон упавшей на асфальт цепочки. Наверное, металлическая нить предварительно больно врезалась в шею. Поделом. А тряпка на нем, судя по скромной нашивке, брендовая. Была ею.

Да еклмн, не интересно! Это чмо бухое даже сопротивление оказать толком не в состоянии. За Ульяну отметелить бы его до полусмерти! И отметелил бы, будь силы их сейчас равны.

— Еще раз — и тебе конец. Усек? — вглядываясь в Стрижова, угрожающе прохрипел Егор. — Вали!

Кое-как подавив в себе жгучее желание отшвырнуть Вадима прочь — так, чтобы вон до той тачки летел, как только что летела Уля, — толкнул в грудь и резко разжал пальцы.

— Заплатишь, — прогундел Стриж. Сплюнув, бывший приятель опустился на корточки и с задранной кверху головой кое-­как нащупал на асфальте порванную цепочку. Свободная ладонь прикрывала нос, из которого, заливая дорогую футболку, до сих пор хлестало. — Это Bvlgari...

«Ты конченый...»

— Без проблем, — прикрыл глаза Егор, смиряясь с осознанием, что в этой жизни Вадима вряд ли что-­то способно спасти. Его ценности — его несчастье. — Но знаешь... Сколько побрякушками дерьмо ни маскируй, все равно дерьмом нести будет. Подумай на досуге. Если есть чем.

— За все ответишь мне...

— Проваливай.

«Не доводи до реанимации...»

— Вадим, уходи, правда... — взмолилась Ульяна, неосмотрительно выступая из-за спины. Звенящий голос с потрохами выдавал ее волнение. Ну конечно: связалась на свою голову! Один — откровенный дебил, второй не вступает в переговоры, бьет сразу, первым. Так что, возможно, дебил не меньший. Нет, ну а как иначе? Или ты, или тебя. Или ты, или твоих. Подумалось о том, как вся эта живописная картина выглядит в ее глазах.

Выкинув в сторону левую руку, Егор вернул высунувшуюся Улю на место, за спину. Пусть стоит, где стояла. Просто на всякий случай.

— Все ответите... Ты тоже, — просипел Стрижов, уставившись за Егорово плечо.

«Что ты сказал?!»

— Молись.

Собственный голос он слышал словно со стороны. Если бы в то же мгновение его не обхватили сзади обеими руками, сегодня Стриж кончил бы плохо. Очень плохо кончил бы. Унесли бы Стрижа отсюда на носилках, как пить дать. Потому что чуть схлынувшая ярость поднялась вновь с демонической, сносящей все на своем пути силой, перед глазами поплыло, вдарило кровью по мозгам. Егор мутно видел цель и еще мгновение назад не видел к ней препятствий.

— Не надо... Он не соображает, что несет! — раздался сдав­ленный шепот. Шею обдавало теплым дыханием. — Ничего он мне не сделает, посмотри на него, он просто пьян.

Попробовал дернуться, вырваться, но захват у Ульяны оказался на удивление крепким. Железным. И в этом захвате сжирающее сознание бешенство вновь начало потихоньку сходить на нет. Она там прерывисто, часто дышала, Егор лопатками и позвонками чувствовал каждое движение ее грудной клетки. Замереть и не двигаться — вот все, чего сейчас просила душа. Стоять так...

«Может же, когда хочет...»

— Вадим, если ты сейчас не уйдешь, — зазвучал вдруг тихий, но неожиданно уверенный голос, — я напишу заявление в полицию. О том, что Вадим Анатольевич Стрижов 19 августа в 22.43 угрожал физической расправой сразу двоим. Ты меня слышишь? Если только у меня появится основание думать, что мне или ему действительно что-­то грозит, я туда пойду! Не сомневайся, я это сделаю. Привлеку соседей в свидетели. И непременно заявлю про состояние алкогольного опьянения, будет тебе отягчающее обстоятельство. Так что просто уходи. Молча. Пока я не приняла твои слова всерьез.

«Фига се...»

Обрисованные Улей перспективы Стрижова явно не обрадовали: он как-­то сник, словно бы потерялся. Перекошенное лицо в секунды преобразилось, отражая растерянность. Открыл было рот, но сказать еще что-­то не успел.

— Молча! — повторила Уля свое требование. Руки ее по-­прежнему двумя тугими лентами надежно оплетали ребра. Хватка чуть ослабла, лишь когда Вадим, пошатнувшись, все-­таки развернулся к ним спиной.

— Травмпункт в соседнем доме. Направо тебе, — бросил во всклоченный затылок Егор. В ответ прилетел вскинутый в воздух фак.

«Ну, как знаешь...»

Сейчас Вадику еще все равно: бухой, дезориентированный и оглушенный, он не чувствует боли, и залитый спиртом мозг наверняка уже решил, что хозяин относительно легко отделался. Скорее всего, в момент удара Стриж слышал в голове щелчок или звук, похожий на треск арбуза, и все на этом. Но еще минут десять-пятнадцать, и пойдет отек, а вместе с отеком придет она — острая, дикая, стреляющая в голову, невыносимая боль. И тогда в этот двор он вернется. За помощью.

За спиной послышался протяжный прерывистый вздох, и руки отпустили. Ульяна отстранилась, сделав шаг или два назад. Движение отозвалось внезапным холодом, пронзившим от макушки до пят, а водичка с неба добавила ощущений. Возможно, только что Уля уберегла его от пятнадцати суток в обезьяннике или чего похуже. Если бы не она, за последние свои слова Стриж бы ответил сполна. Сам бы уже точно с земли не поднялся.

Передернув плечами, поежившись, Егор делано спокойно произнес:

— Пошли, малая. А то там теть Надя уже, наверное, с ума сходит.

— Мамы, может, еще и нет, — только что звучавший уверенно, ее голос поник, зашуршал и задрожал. Ясно: вся эта ситуация действительно выбила Ульяну из колеи, а случившееся минутами ранее было всего лишь устроенным для Стрижова представлением. — Ее сегодня в театр пригласили.

«Фига се, дубль два...»

— Спасибо, опять из передряги меня вытащил, — пробормотала Уля. Прислонившись к стенке лифта и занавесившись копной волос, она изучала мыски собственных кед, а он — красивый косой пробор. Продемонстрированный у школы и во дворе боевой настрой соседки сменился апатией как по щелчку пальцев. И такое стремительное изменение состояния слегка удивляло: обычно девочкам нужно больше времени, чтобы успокоиться и выровняться. Хотя, возможно, прямо сейчас она просто себя держит: ходящие вверх-вниз плечи намекают, что эмоции все еще живы. Может, не справится и попозже ее накроет, кто знает?

Плохо.

«Опять вытащил»? Егор еле удержался, чтобы в ответ не хмыкнуть. Честно говоря, вопрос «вытаскивать или нет» не стоял никогда. Маленьких и слабых обижать нельзя — это первое. За мелких он впрягался всегда и иногда за это расплачивался. Ну а второе: пусть Ульяна уже не маленькая и, как внезапно обнаружилось у подъезда, вовсе не слабая, он все еще готов перегрызть глотку любому, кто посмеет поднять на нее руку, угрожать или мешать свободно дышать любым другим образом. Об этом вспомнилось вдруг, еще когда Вадиму только в голову взбрело к ней подкатить. Это отчетливо ощущалось каких-­то пять минут назад. И до сих пор отдается в груди. Может, потому что она — единственная ценность, которая у него здесь осталась. Пусть и концерты иногда устраивает, и куксится, и ножкой топает.

Зато не скучно.

Не успел рта раскрыть, как двери лифта разъехались, предлагая пассажирам выметаться вон. Вышедшая в коридор молодая соседка, въехавшая в девятую квартиру в начале лета, пересеклась с ними взглядами и приветливо улыбнулась. Егор сдержанно кивнул в ответ.

— Я знаю, что поднимет тебе настроение, — пропустив Ульяну вперед, бросил он ей в спину. Ну не хочется! Просто не хочется отпускать человека. Да, пять минут погоды не сделают, и вообще: если четырнадцать лет оно смогло подождать, то уж до завтра-­то точно подождет, но...

Не-а, не подождет.

Сейчас он ее встряхнет.

Нашел повод.

Обрадовался.

Фигня какая-­то.

— Да?.. — не оборачиваясь, выдохнула Уля. Ощущение складывалось такое, что из нее за полминуты разом всю энергию высосали. Казалось, пальцем тронешь, она и рассыплется. — Вряд ли что-­то способно мне его сейчас поднять.

«Вот и проверим».

— Спорим на... — «Блин, ну не на щелбан же с тобой спорить? Что вообще с тебя теперь взять, женщина?» — ...на Коржа? — быстро нашелся Егор. — Только сначала проверь, дома мать или нет? Если дома, то лучше завтра. В минуту мы не уложимся.

У самой двери Уля развернулась и таки уставилась на него с легким прищуром. Еще ничего не ответила, но он уже знал точно: повелась. Ну, как обычно тут все, ничегошеньки не меняется: в штиль и в бурю, при свете солнца или луны, заведенная, спокойная, подавленная, обессиленная — всегда! — всегда поведется.

— Ну... Ну, спорим, — гремя ключами, флегматично отозвалась она. Пока возилась, он отпер собственную квартиру, и под ноги с приветственным мяуканьем тут же вывалился кошак. Ульяна даже головы не повернула — ноль реакции.

«Проиграешь...»

Нет, сомнений у Егора не было никаких: равнодушной Уля точно остаться не сможет, и скрыть это у нее не выйдет, пусть на кону аж лавры победителя. Уши уловили поворот ключа в верхнем замке. Значит, никого.

— Верхний закрыт, — через секунду озвучила его догадки Ульяна. Их квартира встретила хозяйку темнотой. — Ма-а-а-м?..

Темнотой и звенящей тишиной.

— Кто-­то загулял... — оборачиваясь к нему, с взаправдашней растерянностью в голосе протянула она. — Вот как мне выговаривать, это пожалуйста, сколько угодно. Как самой ночью с кем-­то шляться, так это...

— Это другое, — фыркнул Егор, про себя отмечая, что отсутствие теть Нади обоим на руку. Во-первых, никто не слышал и не видел из окна разборок со Стрижом, а значит, и разнос Ульяне никто не устроит. Во-вторых, Кто-­то сверху, если Он все-­таки существует, о чем Егор лично начинает задумываться все чаще, сегодня милостиво решил подарить своему горе-­подопечному еще немного времени рядом. — Ну?

— Сейчас, я ее наберу только. Странное что-­то... Не похоже на нее.

Уже спустя полминуты все выяснилось: оказывается, теть Надя только-­только в такси загрузилась, а значит, у них есть плюс-минус полчаса. Взрослые люди, Господи...

— Нормально?! Такая довольная, словно казино ограбила, — озадаченно нахмурилась Уля. — Ну, что там у тебя?

— Ничего такого, малая. Сейчас увидишь.

Собственная квартира встречала не только темнотой и тишиной, но и бардаком, про который Егор за полный день на фотосъемках успел забыть напрочь. Последние недели его жизнь — это один сплошной бардак. Видимо, внутренний хаос находил отражение во внешнем, иначе эту трансформацию пространства не объяснить.

Все покатилось по наклонной после встречи с Андреем. Егор мог бы сопротивляться куда активнее и вести себя с бывшим приятелем много бесцеремоннее, но руки связывала внезапно проснувшаяся совесть. Дрона толкала навстречу память, всплывшие на поверхность чувства, которые не хотелось ранить: все же Егор знал, каково оно — одному. А Андрюха здесь крутился совершенно один, Новицкую, зная ее характер, в расчет пока можно не брать. И вот приятель время от времени объявлялся в мессенджере потрепаться и уже несколько раз предлагал потусить. А Егор искал и находил дела и отмазки, чувствуя, как внутри набирает скорость несущийся под откос поезд. По крайней мере, именно так оно ощущалось.

Нет, он не желал возвращения к прошлому. Не желал вновь видеть Дрона: один взгляд на него поднимал на поверхность воспоминания. Они проявились яркими, пестрыми красками, обросли забытыми, казалось, подробностями и деталями, расцвели в голове пышным цветом, капали на сердце соляной кислотой. Они множились в клетках метастазами, захватывая все новые территории. Все, что он упрямо стирал из памяти двадцать два года, вернулось одномоментно — с появлением Андрея. Ворвалось в нóчи кошмарами, захлестнуло мощным приливом страха разоблачения: теперь без мыслей о том, что будет, если Андрюха не удержит язык за зубами и проболтается Новицкой, не проходило и дня. Казалось, прошлое и страх потихоньку начали высасывать из него жизнь, по крайней мере, силы на поддержание вокруг себя порядка вдруг кончились. Весь ресурс оказался брошен на внутреннюю борьбу.

Егор надеялся, что со временем и с этим справится, смог же когда-­то. Все успокоится, Дрон не трепло, никому ничего не скажет, именно это тайное им и останется, воспоминания вновь поблекнут. Но пока... Пока вокруг себя, на подступах к душе, он вновь ощущал мглу.

Если бы не Ульяна, эта мгла, этот вакуум проникли бы внутрь, затопили до краев, без остатка. Черт знает, как оно работает, но вот она стоит за спиной, и темная пустая квартира уже не кажется пустой и темной. Уже не кажется, что ты один. Ты не один.

— Извини, тут бедлам, — включая в коридоре свет, произнес Егор. Он не столько извинялся, сколько озвучивал факт. — Можешь закрыть глаза и идти в комнату, все там.

Уля удивленно оглядела заваленную барахлом прихожую, опустила глаза на брошенный посреди прохода рюкзак с фото­техникой, кинула короткий взгляд чуть наискосок, в сторону кухни, и в замешательстве уставилась на него.

«Что это с тобой?» — читалось в глазах.

«Шторм...»

— Нет времени, много дел, — соврал Егор не моргнув глазом.

В принципе, поверить в это можно: он действительно стал реже бывать дома. В попытке как-­то гасить становящуюся все более невыносимой ломку, а заодно и освободить голову от мыслей об Андрее, прибегнул к проверенному способу: снова стал искать себе занятия. Работа — небо — скорость — работа. База — поля — дорога — база. Съемки. Правда, если скрываться от прошлого с переменным успехом еще удавалось, то справиться с жесточайшей внутренней ломкой оказалось задачей невыполнимой. Все это сильно смахивало на бег по кругу от себя самого. И в конкретной точке этого круга раз за разом его ждал срыв. Вот прямо как сейчас. Доза. Очередная доза дает сил на новый рывок. Ну и смысл в этом беге? Ему просто необходимо наконец определиться, что мучительнее: сдаться ей на милость и жить с силами и выжигающим душу страхом потери или завязать, лишиться света, стать тьмой. Зато не бояться уже ничего.

Ответ не кажется очевидным.

— Врешь... — апатично отозвалась Ульяна, скидывая кеды и проходя в указанном направлении.

— Откуда такая уверенность? — удивился Егор вполне искренне.

Раздался глубокий вздох.

— По глазам читать умею.

«Я уже понял...»

— Да ну?

— Ну да... Но я терпеливая, Егор. Подожду. Может быть, ты сам захочешь рассказать. — «Нет». — Может быть, когда-­нибудь, годам к семидесяти, твое доверие я заслужу, — встав посреди комнаты и окидывая блуждающим взглядом пространство, изрекла Уля в никуда. — Тебе будет семьдесят шесть, ты вый­дешь из подъезда, пощуришься на летнее солнце, крякнешь, схватишься за поясницу, присядешь рядом на лавочку, повернешь голову и задребезжишь: «Знаешь, малая, давно думал тебе сказать... Вот, надумал! Слушай!»

Ярко-голубые глаза испытующе уставились прямо на него. Картина, которую Ульяна только что так живо нарисовала, вызвала невольную улыбку, и разливающееся тепло растопило и смыло оставшуюся после стычки у подъезда злость. Он совсем не прочь дожить до столь почтенного возраста. Ну, наверное, она права: в семьдесят шесть можно будет уже и расколоться. А еще ей явно не нравится «малая». Но что уж, эту привычку ему в себе не искоренить. Хотя...

Нет.

— Знаешь, малая, давно думал тебе сказать... Вот, надумал, слушай. Язва ты редкая, — ухмыльнулся Егор, проходя в сторону заваленного объективами рабочего стола. Нужное ему спрятано в углу, между столом и стеной.

— А я обопрусь на свою клюку, повернусь к тебе и отвечу: «Ну, наконец-­то! Ну, тогда и мне есть что тебе сказать. Но не раньше, чем ты мне, ты первый», — пропустив подкол мимо ушей, как ни в чем не бывало продолжила Уля уже в спину.

«А вот это уже интересно. Хитрая лиса... И что же?»

Егор даже на мгновение забыл, куда и зачем шел. Развернулся к провокаторше и уперся взглядом в фактически непроницаемое выражение лица. Только огонь в глазах постепенно разгорался, снова незнакомый. Огонь в ее глазах постоянно разный, и этот он опять не узнает.

«Вот так, да?»

На его немой вопрос Ульяна попробовала ответить фирменной приторно-сладкой улыбкой, но этот раз вышло у нее натужно, вымученно как-­то.

— Подождать нужно всего-­то годиков сорок пять-пятьдесят, — делано равнодушно пожала она плечами. — И я все тебе скажу. Мне тогда уже точно все равно будет, меня будут заботить артрит и давление, а не всякие там... дедки. По рукам?

«А дедки заботить не будут, значит?..»

Егор склонил голову к плечу и чуть прищурился, пытаясь разглядеть зарытую собаку. Уля моментально сегодня зажигается. Еще пять минут назад в лифте вообще ничего не предвещало новых всполохов, но стоило попытаться обойти скользкую тему, и... И там, у школы, нечто похожее он видел. В чем дело? Очевидно, в нем. Ульяна злится, считает, что он ей не доверяет. Сама только что проблему и обозначила. Еще у школы она ее обозначила. Но вот же, тут точно что-­то еще есть, заботит ее что-­то. Голова его бедовая, видать. А голова его мало того что в принципе не лечится — в голове его рушатся представления о лично ему комфортных дистанциях и отношениях, — понимать хоть что-нибудь голова его отказывается и вот-вот треснет.

Но все-­таки интересно, что она там для него припасла? Узнает лет через пятьдесят, видимо. Если доживет.

— Расслабься, — прерывая затянувшийся зрительный контакт, усмехнулась Ульяна. — Ты рискуешь спор проиграть. Заберу Коржика с собой. Где мое настроение?

Корж, который все это время путался под ногами, курсируя от нее к нему и обратно, в подтверждение Улиных слов протяжно мяукнул. Ульяна победно вскинула подбородок: мол, слыхал? Подхватив кошака, высоко подняла на вытянутых руках и промурлыкала:

— Ну что, колбаса? Все-­таки идешь со мной!

С ракурса Егора Корж и правда напоминал длинную пушистую колбасу: казалось, в этом животном от кончика ушей до кончика хвоста весь метр наберется. В рыжем пухе утопали ее тонкие пальцы. Безвольно повиснув в руках своей хозяйки, кот совершенно не сопротивлялся, лишь локаторы свои мохнатые навострил и затарахтел как ненормальный.

Егор понял, что снова завис. Черт знает почему, но картина его гипнотизировала. От нее веяло домом, уютом и теплом. Человеческой добротой. Корж продолжал покорно болтаться в Улиных руках, мурчание усиливалось, две пары голубых глаз лениво жмурились. Между этими двумя царило полнейшее взаимопонимание. А ведь когда-­то она с улицы его принесла — дикого тощего оборвыша. Егор смутно помнит, как по осени они втроем встретились в общем коридоре. Года три, а то и четыре прошло. Ульяна с мокрым трясущимся комком шерсти в шарфе зарулила от лифтов в тамбур, а он, не очень трезвый, как раз на выход намылился — дверь закрывал. Кажется, тогда, скользнув взглядом по найденышу в руках соседки, он совсем не удивился, подумал: «Ничего не меняется». А может, и ни о чем он не подумал, не уверен. И вот, пожалуйста: откормленный холеный рыжий кот висит тряпочкой и разрешает делать с собой все, что ей вздумается. Они там молча друг с другом общаются, видно же.

Ульяна кого хочешь может приручить.

Вибрация телефона в кармане привела Егора в чувство. Выудив гаджет на свет, пробежал взглядом по сообщению:

23:12. От кого: Колян: Деньги нужны в течение недели, десять дней край.

23:12. Кому: Колян: Ок.

— С тобой? Ну нет, это мы еще посмотрим, — ухмыльнулся Егор, возвращаясь к картине маслом. Наклонился к коробке, что почти две недели назад снял с антресолей и так и не вернул на место. Что-­то сейчас точно будет, вопрос в том, что. Нужное ему лежало сверху, искать не пришлось.

«Вот твое настроение, прямо здесь».

На диван под раздавшийся шумный вздох полетели кассета и фотоальбом, а с тетрадью тот же номер он проворачивать не стал: это вещь чужая, ее. Тетрадь Егор достал осторожно, не слишком торопясь сразу показывать владелице. Развернулся, тут же пряча анкету за спиной, оперся о стол, сложил руки на груди и кивнул в сторону дивана:

— Падай.

Ульяна застыла посреди комнаты. С лицом ее за эти несколько секунд, что ему понадобились, чтобы вытащить из коробки вещи, случились метаморфозы. Выражение на нем уже кардинально поменялось, но все продолжало преображаться: относительное спокойствие сменяли осознание и растерянность. Глаза распахивались все шире, брови поднимались все выше. Взгляд метался от валяющихся на диване вещей к нему и ­назад, и с каждой секундой в нем обнаруживалось все ­больше и больше сухой воды: он становился все ярче, чуть больнее. Проступившие вдруг скулы, плотно сжатые губы... Егору даже подумалось, что, может, он неверно оценил возможные последствия? Недооценил значение этих вещей для нее самой? «Лучший друг»...

Нет, за эти недели он успел все взвесить и прийти к мысли, что показать нужно. Иногда в прошлое возвращаться тяжело. А в такое прошлое, как у них, тем более. А иногда возвращаться туда приятно. В такое, как у них, тем более. Так что прочь сомнения.

— Это я ее раздавила, — присаживаясь на самый краешек дивана и беря в руки кассету, дрогнувшим голосом сообщила Уля. — Как сейчас помню...

— Угу... — глаза неотрывно следили за тем, как подушечка пальца ведет по пересекающей пластиковую коробочку трещине, как она переворачивает кассету и бежит взглядом по списку песен, узнавая, кажется, каждую. Мозг, не оказывая ровным счетом никакого сопротивления, запустил по позвонкам уже знакомые мурашки. Сотрясать воздух, шевелиться вообще не хотелось, но нужно же что-­то сказать. — Но весело же было, малая!

Уголок рта потянулся вверх. Конечно весело. Очень, очень весело! И невозможно легко...

Ульяна вскинула глаза и неуверенно, растерянно улыбнулась. Определенно, как чуть ли не на потолке тут плясала, она помнит.

— А послушать ее есть на чем?

Ее голос звучал очень тихо, потерянно, беспомощно как-­то. Что же тогда дальше будет? Может, и впрямь откатить, пока еще не слишком поздно?

Нет.

— Условно — есть, отцовский центр я оставил, — пожал Егор плечами. Центр стоял в родительской спальне. — Но там что-­то с кассетной декой: она, оказывается, сломана. Так что сначала придется починить.

— Понятно. Жаль... — забавно поджав губы, вздохнула Уля разочарованно. — Позовешь, как починишь?

— Ну разумеется, — усмехнулся он. — Если я кому и дам прыгать на этом диване, то только тебе, по старой памяти.

Ульяна недоверчиво склонила голову к плечу.

— Да?

«Что за сомнения во взгляде?»

— Да.

— Ну... ладно. Не знаешь ты, на что подписываешься, Егор...

Егор округлил глаза. В смысле? Он не знает? Как раз он еще как знает! Шторы-­то кое-кто иногда задергивать забывает, да и в клубе все он видел. И в школе танцев тоже. И... кто, в конце концов, ураганом по его комнате носился когда-­то?

— А это... — Уля нерешительно потянулась к альбому и, едва коснувшись обложки, вскинула на него выжидательный, полный замешательства взгляд. «Можно?»

«Наверное, нужно...»

— А это интереснее, — чувствуя, как в груди защекотало перышком, произнес Егор. — Это... Посередине открывай, не промажешь. Их там немного, камеру мы не очень любили.

«Понеслась...»

Прикрыв глаза, застыв у стола, Егор подумал о том, что, когда отец настаивал, не стоило так упрямиться: куда больше фотографий вошло бы в этот альбом. От каждой внутри дергает, каждая поднимает в душе теплое цунами. Вспоминать тот отрезок, вспоминать светлое в собственной жизни — приятно. Сколько всего благодаря снимкам сейчас встало бы четкими кадрами прямо перед глазами, будь оба сговорчивее.

До ушей донесся тяжелый вздох, кто-­то расчувствовался и тихонько шмыгнул носом.

— Я их не видела...

«Конечно, ты их не видела... Я же тебе их не показывал».

Тишина в комнате настала оглушающая, лишь пленочные конверты изредка шуршали — это Ульяна переворачивала страницы, и шмыганье учащалось. И где-­то в ушах отдавался отчаянный стук собственного сердца. Не мог заставить себя открыть глаза. Потому что... Что он тогда увидит? В тех, напротив?

— Эти качели поменяли тринадцать лет назад, мне одиннадцать было... — и без того взволнованный голос зазвучал надсадно, задрожал уже в открытую. — Тут уже такие ржавые...

«Да... Поменяли. Спустя месяц... После того как... Черт!»

— И этот свитер я припоминаю, — немного помолчав, сипло продолжила Уля. Нет, возможно, он таки сильно недооценил значение, которое имели для нее эти кадры и вообще их детские отношения. — Ты же из него вообще не вылезал. Как у Фредди Крюгера[2], только полоска синяя.

«Да».

— А сам ты, похоже, не прочь был найти поинтереснее занятие, чем малышню соседскую развлекать... Видок у тебя, конечно... Забавный.

«Да. Нет, ну... Да ну тебя!»

— И вот на этой, с журналом, тоже... Одни вихры торчат! И вот тут... — кого-­то прорвало. Улю даже молчание его не смущало. А может, и смущало, и несколько напряженный, высокий тон был тому свидетельством. Впрочем, когда он сам впервые больше чем за тринадцать лет эти фото увидел, его тоже прорвало. По-своему. — Нет, тут ты просто недовольный, зато я подозрительно довольная. Только не помню, что там было...

«Пофиг что...»

Егор отчетливо слышал надсадный звон собственных нервов. Принимая решение показать Ульяне фотографии, он не думал о последствиях для себя самого. Хотелось на выдохе попросить прощения. Хотелось бежать со всех ног, под них не глядя. Он понял вдруг, что все ждет вопроса, все это лето ждет вопроса. Но сейчас не слышал в ее голосе ни намека на обиду: растроганная, обескураженная, она рассматривала фотографии, копалась в собственной памяти и сыпала комментариями. Она словно взяла и вырезала из жизни тринадцать лет. А после склеила те семь и эти месяцы. Почему? И стоит ли каяться, если таков ее выбор?

А главное, ведь если вопрос все-­таки последует... Он не объяснит. Это же придется провести вскрытие и вывалить перед ней собственное нутро. Распотрошить, препарировать, разложить на атомы. Рассказать совсем все. Возможно, не выйдет не сдать ее мать. Нет, он не готов.

А она... Она как чувствует и не спрашивает. «Забыла». «Подождет». «До семидесяти». Вот и все.

— Каре дурацкое у меня... — кое-как справившись с надтреснутым голосом, проворчала Ульяна себе под нос.

«Отличное каре!»

Следом послышался нервный смешок:

— Вообще, мы с тобой здесь на двух нахохлившихся воробьев похожи. Или волчат...

«Угу. Мы с тобой вообще похожи... На удивление... Не заметила?»

— А тут ты... как будто... рыжий? Мне кажется?

Все-­таки вынудила распахнуть глаза. Перевернув очередную страницу, Уля наткнулась на фото, где ему восемь или девять. Сзади, положив острый подбородок на тощее детское плечо, его крепко обнимала мама, еще совсем молодая. Сюрприз. Если хоть когда-нибудь Ульяна спрашивала себя, откуда взялась эта дворовая кличка, то вот ответ. Пришла из прошлой жизни в эту. Вместе с сигаретами.

— В детстве рыжиной отливал, — с трудом разлепив губы, вытолкнул из себя Егор. — Со временем потемнел. Так бывает.

— Да? — искреннее удивление, прозвучав в голосе Ульяны, тут же отразилось простодушным изумлением на лице. — А почему я не помню?

— Маленькая была? — пожал он плечами.

Совсем маленькие дети не запоминают нюансы внешности. Им не до таких мелочей. Они запоминают эмоции, которые в их жизнь привносят люди. Попроси Егора кто сейчас вспомнить цвет волос первой воспитательницы, он не сможет. Вроде темный. Зато он помнит гримасы на ее лице, повергающую в ужас огромную черную бородавку на щеке и свой страх.

— А есть совсем-совсем детские фото? — робко поинтересовалась Ульяна. — Интересно увидеть...

Егор покачал головой. Таким фото взяться просто неоткуда. Снимков, на которых он младше восьми с половиной, не существует в природе, а к десяти на прежний рыжий отлив одни намеки остались.

— Нет... — на всякий случай пряча взгляд, пробормотал Егор. — Первый фотоаппарат отец купил уже здесь, в Москве.

Что правда.

— Вообще-­то, знаешь, ты совсем не изменился, — констатировала Уля удовлетворенно. Даже голос повеселел. — Все такой же лохматый, такой же худой и смотришь на мир с тем же полным подозрений прищуром.

— А ты изменилась. Довольно сильно.

К этим выводам Егор на похмельную голову пришел, но с тех пор от них не отказался. И уже не откажется. Каждый новый день, каждая минута рядом показывают ему, как все-­таки она изменилась. Снова и снова. А пухлые щечки и пляшущие в глазах искорки провокатора — это просто маскировка. Должно же было в ней хоть что-­то от прежней Ульяны остаться. Остались смелость, открытость новому...

— Правда? — с неприкрытым скепсисом в голосе и глазах переспросила она.

— Угу...

— Я, вообще, про внешность...

— Я понял. А я, вообще, про всякое.

«Про всякое? Про „всякое“ мне тоже есть что тебе сказать», — сообщил косой взгляд, но озвучивать эту мысль Ульяна не стала. И спасибо. Хватит ему на сегодня впечатлений, и так голова кругом.

— Смотри, тут Смирнов на фоне затесался, — ткнула она ногтем в фигуру пацана где-­то за лавкой. — Подходить уже опасается.

Еще бы он не опасался. До Смирнова не дошло с первого раза, но зато со второго очень хорошо дошло сразу все. И с тех пор он не то что муляжи мышей в Улины сумки не подкладывал, не то что подножки в детсадовских коридорах не ставил, а вообще старался обходить ее стороной — во избежание третьего контакта с ее соседом. Во дворе Егору удалось очень быстро построить всякую борзоту. До того как семья Черновых переехала в этот дом, такие методы раз и навсегда решать вопросы местным домашним птенцам и не снились. Ни их возраст, ни их телосложение напугать Егора не могли: благодаря стараниям родителей его вообще мало что по-настоящему пугало в новой жизни. Разве что мысли о том, что однажды все всё поймут. А потом, после Ульяны, окреп страх потерять, со смертью семьи вросший в него намертво.

— Очень разумное решение, — глухо отозвался Егор.

Уля хмыкнула и вскинула на него глаза:

— Ты всегда меня защищал. Спасибо...

Столько признательности там, в этом взгляде, светилось, что неудобно стало. Ничего эдакого он не делал. Исполнял роль старшего брата, сначала без всякого энтузиазма, а потом уже в полной уверенности, что иначе и быть не должно. На «спасибо» принято отвечать «пожалуйста», но он не чувствовал, что заслуживает ее благодарности.

— Пожалуйста. Но не всегда, — возразил Егор. — О чем-­то ты умалчивала.

«А иногда просто была не права».

— Ну я же не могла ябедничать постоянно, — распахнув ресницы, тут же попыталась оправдаться Ульяна. Так себе аргументы, если честно. — Я же и сама иногда могла справиться...

«Ага. Я и смотрю, как ты сама со Стрижом справилась...»

Брови невольно поползли вверх. То-­то про ее проблемы узнавал он через раз, а то и через два — от левых людей. Вот и сейчас, вполне возможно, чего-­то не знает. «Товарищ» этот мутный все еще не дает ему покоя, хотя она даже не заикалась о нем с тех пор ни разу.

— Это не ты ябедничала, это кто-­то грамотно вытягивал из тебя информацию, — усмехнулся Егор добродушно. — Абсолютно разные вещи.

Кажется, такое видение Ульяну устроило, по крайней мере, по взгляду читалось, что спорить с ним сейчас она не станет. И впрямь: чуть подумав, вновь пролистав альбомные листы туда-­сюда, Уля набрала в грудь воздуха и выпалила:

— Можно... мне одну? Если не жалко... У меня вообще никаких нет.

— Забирай.

— Какую?

— Любую, — отозвался Егор, с интересом наблюдая за тем, на какой она остановится. Качели, лавка, две, сделанные дома, и с рожками. Выбор не ахти, но чем богаты. Через полминуты определились два фаворита: лавка и рожки. Он так и знал. В результате будут рожки, потому что ей не нравится каре.

— Эту, — Ульяна выудила из конверта фотографию с рожками. — Та тоже классная, но это каре меня бесит... — «Бинго». — Правда, тут теперь дыра...

— Ну, я-­то буду знать, у кого она. Каре классное, не гони. И вот это тоже забирай, малая. Извини, что задержал.

«На четырнадцать лет...»

Достав из-за спины анкету, Егор протянул ее хозяйке. Вот теперь все. Больше показывать и возвращать ему нечего. С одной стороны, тетрадь принадлежит ей, а с другой — отдавать жаль. Наверное, потому что это единственная здесь ее вещь. Но, конечно, стоило предъявить находку хотя бы ради того, чтобы увидеть Улино лицо. Такой гаммы эмоций он не ожидал. Они там с такой безумной скоростью чередовались, что Егор оставил попытки трактовать.

— Это же... — Ульяна трясущимися пальцами раскрыла тетрадь на первой странице, пошла по листам, внимательно ­вглядываясь в чужие почерки... Растерянная улыбка на ее лице, проявившись, постепенно становилась увереннее и шире. — Я... я думала, все... Ну, что... Я потом о ней вспоминала, но решила, что все...

Добралась до последнего разворота, глаза побежали по оставленным простым карандашом закорючкам.

— Ты что... Ты все-­таки заполнил? Недавно? — взгляд у Ульяны вышел какой-­то совсем беспомощный. Вода в глазах внезапно перешла из условного сухого состояния в свое естественное.

— Угу.

— Знаешь что, Егор?.. — потерянно протянула она, вкладывая фотографию в анкету и резко поднимаясь с дивана на звук брякнувшихся в коридоре ключей.

— Что?

— Ты выиграл.

Музыка:

Ocie Elliott — I got you, honey

Екатерина Яшникова — «Проведи меня через туман»

---

II. Брат

«Не понял... Какого черта?!»

Сначала Стриж, потом какой-­то мутный тип из интернета. А это еще кто?! Что за?..

Этого кого-­то рядом с ней Егор, кажется, успел заметить прежде, чем ее саму. Как свернул с улицы во двор, так и все. Сложно сказать, что именно бросилось в глаза первым: откинутая назад голова? Она смеялась. Вот эта довольная лыба от уха до уха на физиономии прилизанного дрыща — жертвы моды? Недопустимо маленькое расстояние между ними? Тот факт, что незнакомец этот, потеряв, видать, всякие представления о нормах и приличиях, с частотой раз в секунду касался пальцами рукава ее тренча? Телефоны в руках? В целом непринужденная, легкая атмосферка, что там у них царила?

Стоило на пять минут задержаться!

Ульяна медленно, будто неохотно, будто не желая отрываться от беседы, повернула голову на звук мотора и взмахнула рукой в приветственном жесте. И в то же мгновение самоуверенная улыбка спала с лица ее собеседника.

«Спокойно...»

Егор вдарил по тормозам аккурат напротив этих двоих, напугав группку высыпавших из школы танцев учениц и мамашу с коляской, которой в этот момент не посчастливилось идти мимо. Поднял визор и смерил затяжным неприязненным взглядом напрягшегося Улиного визави. Тот, впрочем, ответил ровно тем же. Опасность почуял? Очень хорошо, прекрасно! Посчитав, что нужный посыл считан верно, переключился на Ульяну.

— Прости, заработался. Погнали.

Ульяна ответила кивком, но прощаться со своим знакомым не торопилась — замешкалась. Какие-­то секунды промедления, но эти секунды — каждая! — буквально из себя выводили.

— А это кто? Парень? — вскинув брови, шкет с нехорошим, полным подозрений прищуром уставился на Егора. Явно оценивал небрежный внешний вид, «Ямаху» и, видимо, выражение лица, хотя что там, под шлемом, можно было разглядеть — большой вопрос. Впрочем, на выражение лица этому обозревшему наверняка намекал многозначительный взгляд.

«Тебе какая печаль?»

— Брат... старший, — пару раз невинно хлопнув ресницами, негромко отозвалась Ульяна. Уголки ее рта нервно дернулись, на секунду сложившись в подобие полуулыбки, васильковые глаза на мгновения задержались на лице. «Да? Брат же? Я нигде не соврала?» — вот что — без всякого сомнения! — в них читалось.

«С каких это пор?!»

Егор молча переводил взгляд с одной на другого, пытаясь осознать, какого лешего вообще происходит. Ему послышалось или он только что уловил в ее голосе нотки ехидства? До сих пор «брата» ему припоминает? Или действительно так думает? Или он здесь ей мешает просто? Почему хочется недоумка этого принудительно отодвинуть от нее метров эдак на двадцать? А затем самóй ей на пальцах объяснить, чем друзья от братьев отличаются?

Видишь ли, Ульяна, тут есть нюансы!

По мере того как расслаблялась физиономия ее спутника, по мере того как на его лощеную рожу возвращалось выражение бесконечного самодовольства, внутри рождалась злость, плавно переходящая в помутнение рассудка. На вид ему лет двадцать пять-двадцать шесть. Этот пацан что, всерьез полагает, что способен заинтересовать вот ее? Чем? Она не из тех, что на мишуру ведется.

— Ну тогда, может, телефончик оставишь? — ухмыльнулся парень, в мгновение ока теряя к «брату» всякий интерес. — Сходим куда-нибудь, на Тверской на днях классный клуб открыли. Говорят, топ!

«Пф-ф-ф! „Топ“!»

Склонив голову к плечу, все еще силясь себя контролировать, Егор продолжал безмолвно следить за развитием событий. Все интереснее и интереснее у него там внутри, страшнее все и страшнее. Там, внутри, кажется, вот-вот атомный снаряд сдетонирует. Камня на камне не останется, все полягут. Там уже закипело и булькает ядовитыми, кислотными пузырями, а язык так и чешется объяснить этому пафосному индюку, любителю бурной ночной жизни, что подходящую спутницу ему следует искать прямо там, у клуба, а вот она — не из этих! Не на ту напал! Нет, все, чего сейчас на самом деле хочется, — избавиться от угрозы. Сильнее языка чешутся лишь кулаки.

— Прости, но, наверное, нет, — опустив очи долу, смущенно извинилась Ульяна.

«Бинго! Сорян, братан, в пролете ты!»

Неимоверное облегчение! Груз с плеч! Торжество! Даже злорадство! Твою мать, какого хрена с ним вообще творится?!

Что бы ни творилось, факт остается фактом: Егор испытал огромное удовлетворение от ее ответа. Просто-­таки до неприличия огромное. Чего не скажешь о желторотике: судя по вытянувшейся физиономии, разочарован тот был знатно. На одну-­единственную секунду Егору даже стало немного его жаль. Дэшку[3]. На секунду.

— Почему? Классно же вроде пообщались... — скисая, протянул пацан недоуменно.

«Потому! Просто прими. И проваливай!»

— Ну... Мы же просто пообщались. Но вообще-­то... Просто... Понимаешь, в чем дело... — Уля выдохнула, резко вскинула голову и воззрилась на этого неудачника широко распахнутыми глазами. — По отношению к тебе это будет нечестно. Сердце занято.

Стало вдруг неожиданно, пугающе тихо, шум улицы выключили щелчком чьих-­то невидимых пальцев, и все вокруг погрузилось в беззвучный вакуум. Нет, Егор не ослышался, звучало четко. Да и озадаченно-раздосадованное выражение лица отверженного парня сообщало: оба они слышали одно и то же. Ошибки нет. «Занято». Наступившую могильную тишину нарушал лишь жуткий лязг и грохот — это обваливалось что-­то внутри. А в башке забился единственный вопрос, который, Егор это знал, возникнув, уже его не оставит.

«Кем?!»

Что?! Занято? Да кем? Кем?! Вот этим «товарищем» мутным, от которого она однажды утром вернулась? Вот так, значит, да? Не одноразовая интрижка? Все-­таки настолько далеко зашло? Так, а почему он тогда до сих пор ни сном ни духом, почему сейчас впервые слышит? Какого черта она все это время молчала?!

А еще там, в его черепной коробке, тоже что-­то осыпáлось со страшным звоном: падало, падало, падало и разбивалось, достигая дна. Мозг поступившую информацию принимать отказывался наотрез. Казалось, в эту самую секунду он рассыпáлся весь, целиком. Ослепляющая, дезориентирующая в пространстве и времени вспышка — и мир, еще каких-­то десять минут назад яркий, буйный, приветливый, ушел в монохром. И посыпался. Все посыпалось...

Пацан очнулся первым:

— Жаль. Но спасибо за честность. Поболтать с тобой было приятно. А вообще, — достал он из кармана пальто визитку, — вот мой номер. Позвони, если освободится твое сердечко.

Визитка после недолгих раздумий отправилась в карман тренча, а внутри взметнулась ввысь волна раздражения: Егор еле поборол в себе желание выхватить из Улиных рук цветной прямоугольник и пустить его по ветру. Или одним движением пальцев превратить в бесформенный кусок картона. Поспешно опустил визор, загораживаясь стеклом от жизни, и резким движением протянул Ульяне второй шлем. Все попытки переварить новости заканчивались категоричным их отторжением. Тщетно!

— Поехали, малая, — мрачно повторил он, пристально вглядываясь в прохожих. Не хватало еще, чтобы тут кто-­то мысли его читал. Ульяна молча взяла шлем, обошла мотоцикл и привычно положила ладонь на плечо.

Что, мать вашу, происходит?! Что? Что это такое?!

Это похоже на ревность в своих основных оттенках. Ревность, сопровождавшую его с тех пор, как ему показали, что даже ему может перепасть чьей-­то заботы, внимания и любви.

Ревность — тяжелое, мучительно медленно уничтожающее чувство, целый комплекс ощущений, способный превратить жизнь в настоящий ад. Беспокойство, тревога, напряжение, страх. Обида! Беспомощность, ощущение ненужности, покинутости. Это чувство хорошо знакомо ему с детства: Егор отлично помнит, насколько болезненно реагировал на внимание к другим детям со стороны единственной воспитательницы, которой умудрился поверить и к которой зачем-­то привязался. Он не переносил, если в его присутствии мама хвалила кого-­то еще или открыто восхищалась достижениями другого ребенка. Страх потерять ее любовь висел над ним дамокловым мечом, угрозой, которая воспринималась как самая что ни на есть реальная. Страх, что родители прозреют и от него откажутся, жрал денно и нощно. Побороть в себе ревность удалось лишь годам к шестнадцати, когда пришло понимание, что любовь его семьи безусловна и что они любят его не за что-­то, а просто любят — таким, какой он есть.

И вот опять. Ревность! Но оттенки здесь будто бы иные, эта ревность имеет цвет беспросветной, бездонной черноты. Ситуация находится полностью вне его контроля, предпринять хоть что-­то для ликвидации угрозы он не может. Ее он потеряет. Занято? Значит, влюблена. Говорят, влюбленность вышибает людям мозги, они забывают обо всем, о других. Всё и вся отходит на второй-третий план, и он не станет исключением.

Кричать хочется, орать! Схватить ее за плечи и трясти в попытке вытрясти из головы дурь!

Самому отойти на километр, опередить! Обмотать периметр колючей проволокой и не пускать больше никого. Никогда. Никого. Вообще никогда. Вообще никого. Он снова один. Еще нет, но уже да.

Хочется запретить остальным не то что ее касаться, а смотреть даже. Это что-­то новенькое в его жизни, определенно.

Запереть ее в квартире — в собственной! — и повесить амбарный замок на дверь хочется. Что-­то новенькое в его жизни, дубль два. Новенькое и абсолютно неадекватное.

Хочется заставить ее объясниться! Пусть расскажет, каким должен быть человек, чтобы такое сердце ему отдать! Не жирно ли? Ничего у него там не треснет от подобной щедрости, нет?

Заглянуть в эти большие глаза и спросить хочется: «Ты хорошо подумала? Ты точно выбрала? Точно, да? Ты уверена?»

Хочется отдавать. Все то немногое, что у него есть, отдавать, лишь бы она подумала еще чуть-чуть. А это даже не новенькое, это вообще из разряда не постижимого ни душой, ни сердцем, ни тем более головой.

Которой он, вестимо, все-­таки двинулся.

Все эти желания, кроме, пожалуй, последнего, — страшные. Она ведь не вещь, он не может повесить ей на лоб стикер «Собственность Чернова». Она человек. Свободный. Со своими чувствами, с правом выбора. А еще она ему ровным счетом ничего не должна. И не будет. Это он ей должен до тех пор, пока его агония не разлучит их. Агония или смерть.

Это — ревность. Откровенная, злая, отчаянная, беспомощная, не пытающаяся маскироваться под заботу или защиту. Прямо сейчас он не хочет заботиться и защищать. После. А хочет он сейчас одного: хватать и прятать! От всех! Вот что обескураживает и пугает до одури! До одури пугает, что это она в нем ее такую вызывает! Она с ним все это выделывает, она все устроила! Ульяна!

Внутри творилась какая-­то выходящая за все границы ра­зумного фигня! Привязанность иначе, гораздо мягче ощущалась, а это... Это... Жесть! Там, в его привыкшем к штилю внутреннем мирке, ядерная катастрофа, катаклизм, конец времен. Ничего подобного он за собой не помнил. Потому что ничего подобного и не случалось! Никогда! Всем его штормам виной она!

На хрен оно ему все сдалось?

Как это возможно выдержать?

Похоже на умопомешательство.

Она не собственность...

В гробу он это все видал!

«Потеряешь...»

— Крепче!

Рявкнул так, что Ульяна там вздрогнула. Но все-­таки послушно сжала коленки и усилила замок рук.

«Еще крепче! Можешь же!»

Сердце, казалось, вот-вот прошибет клетку ребер и вылетит оттуда к чертям собачьим прямо на околоземную орбиту. Глаза не то чтобы хорошо видели перед собой, а мозг не то чтобы был способен анализировать обстановку вокруг. В ушах по-­прежнему нестерпимо звенело. Но до дома придется ее доставить. Всего две улицы, две гребаные улицы.

Две улицы — и он сбросит с себя эти руки и пойдет лечить голову.

Вот бы они не кончились никогда.

Кончились, конечно, улицы. Добрались в удушающем молчании до самого этажа. Ульяна, каким-­то шестым чувством считав, что сегодня лучше его не трогать, за весь путь до двери квартиры не произнесла ни слова. Все, чего хотелось Егору, — как можно скорее спрятаться в норе, законопатить дверь на все замки, не включая свет, упасть на родительскую кровать и положить на лицо подушку.

— Спасибо, — открывая свою дверь, произнесла Уля негромко. — Если все же надумаешь рассказать, что случилось, я всегда готова послушать. Не обязательно сейчас... Просто... В принципе.

«Еще одна!»

Почему все от него каких-­то откровений ждут? У него разве на лице написано, что он чувствует потребность спустить с поводков табун собственных тараканов? Может, между строчек его сообщений сквозит сигнал SOS? Злость на себя, на нее, на весь гребаный мир, который, кажется, умудрился в очередной раз обвести его вокруг пальца, набирала обороты.

Из квартиры Ильиных под ноги Ульяне тут же вывалился Корж и, проигнорировав свою хозяйку, направился прямиком к нему.

— Угу, — промычал Егор, избегая пересекаться взглядами. — Забери Коржа, малая. У меня ему сегодня ловить нечего.

Уля уставилась на него с искренним недоумением, прямо шкурой чувствовал, но кошака на руки все-­таки подхватила.

— Пойдем, Коржик. Расскажу тебе кое-что интересное... — раздался сдавленный шепот.

«Мне лучше расскажи!»

— Спокойной ночи.

«Кому как».

— Спокойной, — отозвался Егор глухо. Из темноты собственной прихожей на него во все глаза смотрело одиночество.

Видимо, вот так люди с ума и сходят. Они просто медленно сгорают в своем адском пламени, не в состоянии сделать ровным счетом ничего, чтобы его потушить. Ты мечешься, не понимая, чем именно должен гасить сжирающий тебя пожар и должен ли вообще.

Или пусть?

Освещающий темноту монитор напоминает о том, что завтра дедлайн: необходимо отдать фотографии клиентке. Исписанные листы на рабочем столе — о том, что группа ждет твою партию, без которой не может начать сведение композиции. И ждать, похоже, будет еще долго. А брошенная рядом листовка из парашютного клуба — о том, что ты так и не записался на курс.

Пусть оно все синим огнем горит. Вместе с тобой. Чем за­ткнуть какофонию воплей в башке? Душа в лоскутья рвется с характерным треском. И не в сегодняшней ситуации дело, одно на другое наслаивалось, наслаивалось, а это — последняя капля, горящая спичка на рассыпанный повсюду порох.

Собственные реакции и состояния оглушают. Это — нечто, ранее не испытываемое, немыслимое. Это — незримые, непостижимые грани жизни; безумные, лишающие рассудка чувства. И смена полюсов, апокалипсис. Дыхание и острая нехватка воздуха. Западня и полет. Это...

Для тебя это слишком!

Кукуха едет. Едет. Уже отъехала. Вот так люди с ума и сходят, точно, да. И кончают, должно быть, в психушке, в комнате с белыми стенами. По крайней мере, ты уверен, что движешься прямиком туда семимильными шагами. Ты же знал, во что тебе твоя привязанность станет, интуиция нашептывала тебе, предрекала. Но как возможно было предположить такое? Никак. Не предположить то, с чем не знаком.

Они сметают — чувства эти, эти эмоции и мысли. Сбивают с толку, с пути, связывают по рукам и ногам, обездвиживают и заволакивают голову белесым туманом. И ты в нем бредешь на ощупь. Они ощущаются личным армагеддоном, разрушением столпов, основы основ, привычного порядка вещей, мира, в котором ты жил с рождения. Камни катятся со страшным грохотом, поднимая в воздух клубы пыли. И ты в них задыхаешься.

Это что? Что там в книжках умных по этому поводу написано? Дословно не помнишь, потому что не понимал чувств персонажей, не мог провести параллелей с собственным опытом. А потом и вовсе бросил попытки проникнуться, сосредоточив внимание на исторической прозе, детективах, фантастике, приключениях, философии и так далее.

Тебе тридцать, парень, а ты... Ты, похоже, к своим тридцати так ничего об этой жизни и не узнал. В потемках курсируешь с балкона на диван и обратно, охмелевший от обрушенных на голову откровений, встревоженный, растерянный, беспомощный, ни на йоту не приблизившийся к своим ответам. Наоборот: к вопросу о том, кто тебе она, добавился новый.

Кто ты ей?

Чувствуешь себя больным. Очень больным. Но иначе. Желание сдохнуть с периодичностью раз в минуту чередуется с желанием сделать шаг в пропасть и, пробуя крылья, взметнуться оттуда к солнцу.

Комната с белыми стенами все ближе, с каждой минутой все реальнее.

Внутри раскардаш, эмоциональная каша. В которой ты способен четко идентифицировать лишь ревность, а все остальное — нет. В тебе поселился хаос, ничего упорядоченного, ничего логичного; не можешь забыть тот взгляд, ясно видишь красоту тела, память снова и снова проигрывает миллион общих моментов, возвращает к окнам школы. Тело помнит тугие ленты рук вокруг ребер, а лопатки — сбитое дыхание.

Так ведь не бывает. Не в твоей жизни. Твоя жизнь предсказуема, люди в ней предсказуемы, предсказуемы ваши взаимоотношения. Через тебя прошли десятки и десятки девушек, и ни одна из них, включая Аню, не смогла поднять внутри и толики этих эмоций. Кого ни возьми, сердце отвечало безразличием. С чуткой Аней оказалось комфортнее. У вас нашлись общие интересы, и продержался ты дольше, но все-­таки слился, чуть понял, что ей требуется нечто большее, чем ты можешь дать. Ты рвал тогда, понимая, что лучше не заигрываться, лучше не питать чужих ожиданий, не дарить ложную надежду на что бы то ни было. А сейчас что? Сейчас ты на стенку полезешь. Ошалел, одурел, обалдел, очумел. Обмер, оробел. Обескуражен!

А там, за стенкой, та, кто тебя на нее играючи загнала.

Мрак!

У кого спросить, что это такое? Пусть скажут тебе, что ты попросту с катушек слетел, что это — ненормально. Пусть скажут, что это она и есть, что ты здоров, что с тобой все в полном порядке. Пусть поставят чертов диагноз, вынесут наконец приговор. Почему рядом нет матери, отца? С кем поговорить? С кем о таком вообще можно говорить? С Аней? Нет. Нет. С Андреем? Нет. С баб Нюрой? С Алисой? Нет же! Иди погугли еще.

Ты в дурдоме.

Определенно. Это же Ульяна, ты больше двадцати лет ее знаешь. Она же тебе вроде сестры младшей, хоть ты однажды и согласился, что кончились те времена, смирился с фактами и со сменой восприятия. Без толку все: воззвания головы разбиваются о безмолвие. Кто-­то будто над тобой потешается. Пытаешься сравнить эмоции от нее и остальных... девушек. И как ни ищешь, не видишь ни одной параллели. Параллелей нет, но те чувства, что тебе, по крайней мере, знакомы, игнорировать невозможно. Закрывая глаза, сдаешься: разрешаешь себе нарисовать ее на собственной кухне в своей рубашке. Тот взгляд...

...Взрыв, взлет. Потеря контакта с реальностью, затяжной прыжок в бездну мироздания. Твоему разуму это желание непостижимо. Оно — другое. Не такое, каким ты его знаешь. Оно выходит далеко за пределы стремления сбросить напряжение, дать собой попользоваться, попользоваться самому и распрощаться навсегда. Ты по-прежнему хочешь отдавать. Не брать, а дарить целый мир. Укрывать собой, прятать от чужих жадных глаз. Сейчас тебе кажется, что ей ты смог бы рассказать о себе все. Кажется, она одна сможет принять тебя таким.

Ты хочешь видеть ее на своей кухне в своей рубашке. Хочешь видеть тот взгляд.

Ее.

Ты, видимо, все-­таки конченый.

Нет в тебе никакой уверенности, что месиво в душе — явление здоровое. Это — Ульяна. В твоей жизни она была всегда. Вообще всегда... Куда правдоподобнее звучит совсем другой диагноз: одиночество тихой сапой довело тебя до белой горячки.

Розоватый солнечный свет, струясь через жалюзи, заливает пространство, рисует на полу кухни размытые полоски, обволакивает нечеткие предметы и падает на изящную фигуру. Полы свободной рубашки достают хорошо если до середины бедра. Босоногая девушка озадаченно склонилась над кофеваркой в размышлениях, на какую кнопку ткнуть своим аккуратным пальчиком, чтобы машина заработала. Шелковистые темные волосы скрывают лицо, занавесив ее от мира, бледные точеные коленки смотрятся очень живописно, резко выделяясь на фоне яркой плитки. Невероятно эффектно под обрисовывающей изгибы тела хлопковой тканью смотрится попа, точнее, легкий на нее намек. А груди за плотной занавеской волос не видно, но ты точно знаешь, что воротник расстегнут на три пуговицы, что тебя ждет разлет ключиц и аккуратная ложбинка. Ты стоишь в дверном проеме с ясным пониманием, что эти изумительные коленки теперь твои. И круглая попа — твоя. И длинные волосы. Ты стоишь, смотришь и знаешь, что вся она от макушки до пят — твоя...

Нравится знать.

Она тебя манит.

В твоей норе волка-одиночки человек — озадаченно завис над кофеваркой. И не хочется выгнать ее за дверь, наоборот... Хочется тихо подойти сзади, обнять, прижать к себе — так, чтобы и она все почувствовала. Пальцами осторожно собрать волосы и открыть доступ к шее, протянуть через плечо руку и нажать нужную кнопку, коснуться губами нежной теплой кожи под мочкой уха, прошептать какую-нибудь глупость, пустить ладонь под рубашку. Посмотреть на реакцию. Убедиться... Развернуть к себе и убедиться еще раз. Как будто ночи не хватило. Ночь выдалась бессонной — откуда-­то и это ты знаешь.

Она выглядит видением на этой кухне. Видением... Поднимаешь свою кисть и внимательно рассматриваешь... С силой впиваешься зубами в губу. Делаешь несколько шагов в ее сторону, однако расстояние будто бы не сокращается, наоборот — увеличивается. Делаешь еще один и оказываешься в сантиметрах, но на твое присутствие она не реагирует. Тебя словно нет здесь, на этой кухне. Имя звучит в голове, рвется с языка, но губы сомкнуты, склеены, сшиты, и голос так и не нарушает тишину утра. Ты нем, вымолвить единственное слово тебе мешает Нечто.

...Что-­то неуловимо, неосязаемо меняется.

К тебе разворачиваются всем торсом, взгляд бездонных черных глаз-омутов пробирает до костей, в кривую усмешку складываются тонкие губы, насмешливо взлетает изогнутая бровь.

Влада...

Помнишь ее семилетней цыганкой, ее больше нет здесь, она теперь где-­то там, вне пространства и времени, но ты уверен: перед тобой Влада.

— Вижу, ты меня не забыл... — вкрадчивый шелест гремит набатом, невесомые руки оплетают шею цепями, силы покидают. Ты знаешь, что будет дальше.

Ты должен себя проверить. И проверишь.

Тела сплетаются, спазмы душат, проникаешь грубо, жестко, насухо. И не чувствуешь ничего. Ни боли, ни жажды, ни возбуждения, ни злости, ни отчаяния, ни отвращения, ни даже брезгливости — ни-че-го. Целовать ее — пытка, которой сам себя осознанно подвергаешь. Мерзлые губы терзают, высасывают жизнь, кожу обдает холодным дыханием, Влада не отпускает, вцепилась пальцами в волосы, в плечи, кисти и бедра. Кругом руки, пальцы, волосы, она как злая инкарнация тысячерукой Гуаньинь[4]: не милосердна, не спасает от мук и бедствий, а несет с собой беду. Она — порождение ада.

А внутри она ледяная.

Зачем ты выгнал Коржа?

Сон впечатался в память намертво, захочешь забыть — не сможешь. Ясно помнишь — как наяву ощущалось, — как внутренний подъем и заполняющее, хлещущее через края чувство счастья сменялись неизбывным ужасом и смирением. Точно знаешь, Их там было трое: твое Добро и твое Зло, Жизнь и Смерть. И твой Страх — неизменный спутник каждого ночного кошмара.

Желание проверить, насколько жирный на тебе поставлен крест, насколько в действительности все плохо, преследует с момента, как в мелкой испарине ты подскочил с подушки и в отчаянии прислушался к привычной тишине утра. Нет, никто не варил кофе на кухне, не шлепал босыми ногами по ламинату, никто не нагрел одеяло и простыню — холодная ткань холодна всю ночь.

В этой квартире по-прежнему абсолютно пусто, и даже Коржа тут нет, никто не затарахтит успокаивающе у груди. Тут только ты, ты один. И Влада... Желание проверить себя навязчиво, оно долбит нутро перфоратором, проникая все глубже и глубже. Кажется, в тебе больше никогда не возникнет никаких потребностей, кажется, ты и впрямь перестанешь чувствовать хоть что-­то, никого не пустишь в свою нору и кровать. Зачем? Станешь роботом. Кажется, ты и сам никогда и никому больше не будешь нужен. Несвободно единственное сердце из миллиардов, бьющихся прямо сейчас на этой Земле, но ночь спустя новое знание все еще воспринимается как Конец мира. Потому что тебе нужно местечко именно в этом сердце. Местечко потеплее, понадежнее.

Но там занято.

Ты должен знать: да или нет. Сошел ты с ума с концами или есть призрачная надежда? Оставила Ульяна тебе хоть что-­то или забрала с собой вообще все? Что-­то ты почувствуешь? Чем-­то спасешься?

Тебе нужен человек. Кто-­то. Тебе необходимо убедиться в собственном диагнозе.

И ты убедишься.

14:34. Кому: Юлёк: Привет! Занята?

14:35. От кого: Юлёк: Привет! Не-а, дурью маюсь.

14:35. Кому: Юлёк: Заскочу?

14:36. От кого: Юлёк: Давай.

Откинув телефон на кровать, Уля сладко потянулась. Среда, разгар рабочего дня, а она сейчас забьет на все и пойдет в гости к подруге, от которой последние дни что-­то совсем не слышно вестей. «И пусть весь мир подождет». Ну, работодатель-­то точно подождет, работодателю она теперь ничем не обязана, потому что еще в понедельник написала заявление на увольнение.

Так уж вышло. В отпуске ей отказали с формулировкой: «А кто работать будет?» И эта капля стала последней: Ульяна давно все высчитала и пришла к однозначному выводу, что две недели оплачиваемого отпуска успела заслужить. Но у них там, в фирме «Рога и копыта», как мысленно она называла эту контору, свои какие-­то представления о трудовом кодексе и правах наемного сотрудника. Из десяти переводчиков двое в сентябре уже уходят в отпуск, и начальству показалось, что, если уйдет третий, процессы встанут. Нет, если бы Ульяна любила свою работу, она бы вошла в положение и подвинула даты, но о любви речи не шло, наоборот: с каждым днем внутри вместе с ощущением, что она занята не своим делом, росло раздражение. Росла усталость, падала производительность, дедлайны запарывались один за другим. А мысли о сказанном Егором и отцом стали навязчивыми.

Снова учиться. Она уже и программу нашла, и даже успела выяснить, во сколько ей обойдется получение образования по направлению «графический дизайн». В сумме за два года очного вечернего обучения получится двести тридцать шесть тысяч рублей, оплата по семестрам. Если выбирать годовые ­онлайн-курсы, в два раза меньше. Но Ульяне хотелось ­реальной практики. Первый год она сможет оплатить уже сейчас, если вложит сумму, которую удалось накопить самостоятельно, и существенно ужмется в поездке. Найдет новую работу или вообще уйдет на фриланс и оплатит второй год, а за помощью ни к кому обращаться не станет — вот еще! Взрослая девочка.

Осталось отработать положенные по ТК две недели — уже меньше — и, как говорит Егор, «досвидули». Ну и маме сказать. Вот на что по-прежнему не хватало духа. А ведь вот-вот начнется учебный год. Мать уже ежедневно на пару часов наведывалась в свой институт, а скоро вообще начнет пропадать там с утра до вечера, будет уставать. Вернутся повышенная раздражительность и болезненные реакции на всякую ерунду. А Уля все тянула, выжидая подходящего момента для признания, уже неделю день за днем откладывала разговор об учебе, предвкушая, как непросто он дастся обеим. На чудо какое-­то уповала.

Вообще-­то основания уповать действительно имелись: последнее время мама заметно подобрела по отношению к миру, чем повергала свою кровинушку в состояние глубочайшего недоумения. Все-­таки завелся у нее ухажер, Уля даже имя выведала. Виктор Петрович. Это с ним мать познакомилась тогда на даче у Зои Павловны, именно он произвел на нее тогда столь неизгладимое впечатление. За последнюю неделю Виктор Петрович успел сводить ее и в театр, и в ресторан, и пригласить на прогулку на речном трамвайчике в выходные. Эффект новое знакомство на родительницу оказывало чудодейственный: дома наступила благословенная тишина, мама расцвела, а в Улиной жизни совершенно неожиданно стало куда меньше проблем. Удивительно, но без выедания мозга обошлось даже в тот вечер, когда они с этим Виктором в театр ходили, а Уля после инцидента с Вадимом заглянула к Егору за дозой хорошего настроения. От соседа со своей анкетой она вышла в момент, когда мама, предпринимая уже неизвестно какую по счету попытку, пыталась открыть дверь в их квартиру. Окинув дочь недоуменным, настороженным, слегка мутным взглядом, довольно сдержанно поинтересовалась, что же Ульяна делала у Егора в такое время суток. А та сказала правду: детские фотографии смотрела, анкету забрала. Да, в лице родительница изменилась заметно, но от дальнейших комментариев воздержалась. И на следующее утро воздержалась. И днем. И через день. Будто и впрямь смирилась. Или временно ослабила хватку, сосредоточившись на налаживании личной жизни, что неожиданно для них обеих забила ключом. Так что Ульяне начало казаться, что в ее жизни одной большой проблемой действительно стало меньше. Оставалось поговорить об увольнении, поездке и желании дальше искать себя. Пройдет это испытание достойно, и можно будет вздохнуть свободно.

Пальцы коснулись болтающейся на шее подвески. Деревянное украшение выглядело необычно, подобные штучки любители этностиля ценят. Сама же Ульяна всегда отдавала предпочтение металлу и минимализму. Но почему-­то стоило лишь надеть оберег, как ее окутывало чувство умиротворения, безопасности и уверенности в том, что все будет хорошо. Откуда-­то возникали силы. Уля в эти моменты чувствовала себя так, словно в невидимом защитном коконе находится. Странно, да. Похоже на самовнушение. И тем не менее.

Поспешно отправив телефон в карман, наспех собрала волосы в высокий хвост, выскочила в прихожую и влетела в лоферы. Пасмурная погода наводила на мысли, что неплохо бы накинуть на плечи тренч и взять с собой зонтик.

— И куда это мы намылились?

Проскочить мимо мамы незамеченной — задача не то что со звездочкой, а в принципе невыполнимая. Где бы в квартире она ни находилась — в своей комнате, ванной, туалете или на балконе, — все заметит, все услышит. Мышь мимо нее не проскочит, не то что девочка ростом метр семьдесят. Вот и сейчас шум воды на кухне прекратился, и мама с полотенцем в мокрых руках выплыла в коридор.

— К Юльке, — беспечно отозвалась Ульяна, перекидывая через плечо небольшую сумочку на длинной цепочке, куда только что отправила компактный зонтик. — На часик или два. Не скучай.

— Так рабочий день же... — выразительно повела бровью мать. — Ульяна...

«Ой, ну ма-а-ам... Давай потом...»

— Ну и что? — Уля пожала плечами, прикидывая, когда все-­таки лучше будет ей обо всем рассказать. Может, вечером минутку улучить? — На сегодня я уже отстрелялась.

Скепсис на лице родительницы проступил неподдельный. Ее всегда удивляло, что можно вот так взять и прерваться средь бел