Ида лишь молча кивнула. Она прекрасно знала, что насильно никому не поможешь. Иногда единственный путь — просто выслушать. Это единственная помощь, которую она может оказать тем, кто в ней нуждается.
8
Рим, январь 1928 года
Легкий дождь, ладони вспотели от волнения и страха не оправдать ожидания. Ида боялась, что отец окажется прав. В том, что касалось устройства библиотеки, системы ведения каталогов и квантовой физики, она не чувствовала себя достаточно подготовленной.
Она сжала кулаки и глубоко вздохнула.
У входа она увидела двух молодых людей, остановившихся покурить и поговорить с той непринужденностью, которая обычно выдает близких друзей. Один, высокий, в серой рубашке, показался ей незаурядным и элегантным. Быть может, такое впечатление создавали его круглые очки в металлической оправе, овальное лицо с выступающим подбородком или его манера жестикулировать. Смутившись, Ида ограничилась кивком головы, и, к ее удивлению, оба в ответ улыбнулись. Точно послушная ученица в первый день учебы, она прокрутила в голове рассказ Орсо Марио Корбино и поняла, что это, должно быть, экспериментатор Франко Разетти, друг и коллега Ферми, с которым учился в Пизе. Насчет того, кем был второй, предположений не было.
Ида поднялась по ступенькам, дрожа на каждом шагу, но, войдя в институт, почувствовала, что к ней вернулась уверенность, а заодно и желание победить, ведь вызов она бросала самой себе.
Ее уже ждал пожилой библиотекарь: ей предстояло помогать ему и изредка замещать. Его измятый костюм придавал ему неряшливый вид. Он вел себя довольно любезно, объяснил ей, что нужно делать, и все же у Иды сложилось впечатление, что он воспринимает ее как чужую. Старый библиотекарь всеми силами давал ей понять, что это не женская работа.
— Но мы все-таки живем в двадцать восьмом году, — не сдержалась Ида.
Он опустил глаза и, потерев нос указательным пальцем, ответил:
— Что вы хотите сказать?
После долгой неловкой паузы они наконец вошли в библиотеку.
Иду поразили высоченные, уходящие под потолок шкафы, полные книг по математике и физике. Сначала она почувствовала разочарование. Большинство книг было в мягких обложках бежевого или коричневого цвета — тонкие, полные математических формул, тогда как Ида представляла себе толстенные тома с подробными объяснениями, в разноцветных кожаных переплетах. Но когда она бросила взгляд на отдаленную полку, то заметила немало произведений художественной литературы. Благодаря им сразу почувствовала себя как дома. Она провела по ним пальцем, затем посмотрела на большой овальный стол полированного дерева, вокруг которого стояло восемь таких же стульев, и, подняв глаза, приметила две настольные лампы с плафонами из светлого стекла. Они показались ей прекрасными и современными.
Когда Ида закончила осмотр института, страх и неуверенность немного утихли, сменившись любопытством, а когда библиотекарь наконец повел ее в комнату, полную журналов и книг, которые предстояло занести в каталог, она почувствовала, что готова приступить к работе.
Ида устроилась за черной печатной машинкой с белыми клавишами, той самой, которая долгие годы будет сопровождать ее во всех переездах, как добрая подруга. Нерешительно вставила каталожную карточку и старательно напечатала на ней имя автора и название книги.
Через несколько часов она встала передохнуть и с досадой заметила, что перепачкалась чернилами.
В поисках уборной она вышла из читального зала и принялась бродить по пустынным коридорам. На глаза попалась медная табличка «Энрико Ферми. Профессор теоретической физики», которую она уже было собралась прочитать, как вдруг до нее донесся какой-то шум. Она отошла от двери и сделала вид, что разглядывает книжные полки. В ее сторону направлялись двое мужчин. Один из них — тот самый, которого она видела у входа рядом с Разетти, второй — худой молодой человек примерно ее возраста, черноволосый, ростом приблизительно метр семьдесят. В его походке чувствовалась некоторая застенчивость.
Мужчины оживленно беседовали.
— Вот увидишь, оно того стоит. Физика — совсем не то, что инженерия. По крайней мере, та, которой мы занимаемся здесь, — сказал первый.
Юноша молча шел вперед, сжимая в руках шляпу. Их взгляды встретились. Шляпа упала на пол, и Ида инстинктивно наклонилась за ней. Так она оказалась лицом к лицу с молодым человеком. У него были темные умные глаза. Сердце ее бешено забилось, по телу пробежала дрожь. Она сразу поняла, кто перед ней: Этторе Майорана. Не веря своим глазам, Ида улыбнулась, и он робко улыбнулся в ответ.
— Ида Клементи, — чуть слышно пробормотала она. — Мы как-то встречались в Катании, на пикнике у подножия Этны.
Ида прекрасно помнила, что новость о той самой прогулке, на которую было приглашено и семейство Майорана, поразила ее, словно удар молнии. Майорана были из тех семей Катании, что всегда на виду. Они были известны не только и не столько благодаря своей зажиточности, сколько благодаря неординарному мышлению. Вновь вспыхнули воспоминания о переживаниях того дня, о том, как она разговаривала с Этторе, как он был вежлив с ней и внимателен к своей младшей сестре, малышке Марии.
— Конечно, я не забыл.
Легкая улыбка.
— Вот только не ожидал встретить вас здесь.
Этторе взял шляпу из ее рук. Оба не сводили друг с друга глаз. Затем он кивнул и, не добавив ни слова, вошел в кабинет Ферми, оставив дверь открытой.
Иде представилась заманчивая возможность удовлетворить свое желание познакомиться с этим новым миром. Она приподнялась на цыпочки и заглянула внутрь. В кабинете стояли письменный стол, вешалка, на стене висела доска, исписанная формулами и расчетами, у стены — теннисная ракетка.
— Амальди сообщил мне, что вы уже знакомы, — сказал профессор, и внимание Иды обратилось на группу мужчин.
Ферми указал на юношу, который быстро прошел мимо нее в кабинет. У него был самоуверенный вид, пухлые губы.
— Франко Разетти, наш экспериментатор и лаборант, — представил профессор, указывая на высокого стройного мужчину. После небольшой паузы добавил: — Сегре рассказал мне, что вы сильный математик, любите точные расчеты и интересуетесь теоретическими исследованиями. Как вам уже известно, наши исследования идут в разных направлениях. Мы не только занимаемся спектроскопией, но и работаем над статистической моделью атома. Если угодно, я могу показать вам труды на эту тему.
С этими словами профессор указал на стопку бумаг на столе.
Майорана что-то спросил. Что именно, Ида не расслышала, но увидела, что Ферми взял какой-то чертеж или то, что ей показалось таковым.
— Изучение атомов требует организованности, упорства и определенной доли интуиции. — Он передал листок Майоране.
На этом, испугавшись, что ее заметят, Ида ретировалась в библиотеку.
На следующее утро она уже была в читальном зале, когда увидела Этторе, уверенно шагавшего прямо в кабинет Ферми. Ида направилась за ним. Она слышала, как он попросил вновь взглянуть на чертеж и через несколько секунд вынул сложенный вдвое лист с какими-то расчетами.
— Здесь все верно, — только и сказал он и вышел.
Ида замерла от изумления. Этот двадцатилетний юноша решил бросить вызов самому Ферми? Этот зеленый юнец думал найти ошибку в его расчетах?
Девушка молча направилась в библиотеку, но, прежде чем уйти, Майорана остановился, обернулся и улыбнулся Иде.
Эта улыбка стала ее первой маленькой победой.
Думаю, я могла бы стать хорошим профессором, потому что мне самой нравится учиться, читать книги, кроме того, я уверена, что в каждом человеке можно развить любовь к чтению. Стоит только направить в нужную сторону.
«Я жив, я еще не кончился. Жизнь не кончается. И она не знает имен, жизнь»
мы, получив образование, можем вносить свою лепту в жизнь общества.
Кажется, что здесь все смотрят за горизонты возможного.
Этторе приподнял бровь и серьезно заметил:
— Такое случается, когда люди принимают некие утверждения и определения, не задумываясь об их истинном смысле. А ведь только так можно двигать вперед науку, особенно в том, что касается изучения ядра. Не стоит думать, что утверждение верно лишь потому, что его поддерживают другие.
Каждая беда переживается исключительно в одиночку, и те, кого она не касается, конечно, могут себе представить твое горе, но оно все равно не тронет их до глубины души.
Самые лучшие минуты — те, в которые ты ничего не делал, не так ли?