Глава 1. Та, кого не называют по имени
В самой темной чаще леса, что подступал к Маленькой Каничи с севера, где вековые дубы переплетались корнями с корнями, создавая живой свод, сквозь который не мог пробиться даже самый дерзкий солнечный луч, стоял дом.
О нем не говорили вслух. Если нужно было указать дорогу, жители деревни просто махали рукой в сторону леса и замолкали, словно само упоминание того места могло навлечь беду. Дом этот не был ни страшным, ни ветхим. Напротив, он казался частью леса: стены его поросли мхом, а на крыше, вместо положенной соломы, буйно цвел дикий розмарин и чабрец, наполняя воздух горьковато-пряным ароматом даже зимой.
В доме жила Она.
Для деревенских она была просто «ведьма». Имя ее — Элиза — стерлось из памяти людей еще два поколения назад, когда ее бабка, точно такая же «ведьма», варила те же снадобья под тем же дубом. Старухи пугали ее именем непослушных внуков, мужи сплевывали через левое плечо, завидев тонкую струйку дыма над кронами деревьев, а бабы спешно крестили животы, боясь, что ведьмин глаз сглазит еще не рожденное дитя.
Сама же Элиза не обращала на это внимания. Ей было за пятьдесят, хотя никто не мог сказать точно. Время словно скользило по ней, не оставляя глубоких морщин, лишь покрывая лицо сетью тонких, как паутина, линий. Глаза ее, цвета весенних луж, смотрели на мир с тихой грустью и чуть заметной усмешкой. По утрам она собирала росу с листьев мандрагоры, днем сушила коренья, а по вечерам слушала, как ветер играет в ветвях ее старого друга — огромного дуба, под сенью которого и ютился ее дом.
Ветви дуба тянулись к небу, словно молитвенно сложенные руки великана. Элиза часто сидела под ним, прислонившись спиной к шершавой коре, и гладила корни, выступающие из земли. Этот дуб помнил все: как саксы сменяли римлян, как норманны жгли деревни, как молились друиды. И Элиза, самая одинокая женщина во всей Англии, была его последней тайной.
Внизу, в долине, Маленькая Каничи жила своей жизнью. Звонил колокол, мычали коровы, перекликались петухи. Там кипела жизнь, от которой Элиза была отрезана невидимой, но непреодолимой стеной. Иногда она спускалась к околице, чтобы оставить пучок целебной травы для чьей-то хворой скотины или положить на крыльцо бутылек с сиропом от кашля для занедужившего ребенка. Она никогда не брала плату. Деньги были ей не нужны. Но наутро трава и бутылек неизменно оказывались на том же месте, растоптанные или разбитые. Страх был сильнее боли.
В тот вечер, когда в деревню въехала телега, груженная нехитрым скарбом, Элиза сидела под дубом и чувствовала, как что-то неуловимо меняется. Ветер принес запах чужой беды — терпкий и горький, как полынь. Она закрыла глаза и увидела мальчика. Он сидел на телеге, укутанный в одеяла, и кашель разрывал его маленькую грудь с такой силой, что, казалось, вот-вот вырвет из него душу.
Элиза вздохнула и погладила корни дуба.
— Знаю, старина, — прошептала она. — К нам идут.
Дуб согласно прошумел листвой, и в этом шуме послышалось предвкушение. Слишком долго в этом лесу не случалось историй. Слишком долго сердце Элизы билось в такт лишь с каплями дождя. Завтра в ее дверь постучат. Она не знала, кто именно, но точно знала — это изменит все.
Телега остановилась у единственного постоялого двора, который держала толстая миссис Грейвз. Лайла, молодая женщина с темными кругами под глазами и побелевшими от усталости губами, бережно сняла с телеги спящего Оливера. Мальчику было шесть, но весил он не больше трехлетнего — болезнь высосала из него все соки.
— Комната наверху, — буркнула миссис Грейвз, не глядя на ребенка. — Только учтите, милочка, если он заразный, я вас на улицу выставлю. У меня свои дети.
— Он не заразный, — тихо ответила Лайла, прижимая сына к груди. — Просто слабый.
В комнате пахло сыростью и мышами. Лайла уложила Оливера на кровать, укрыла своим плащом и села рядом. Сквозь мутное окно был виден край леса. Там, где деревья росли особенно густо, клубился туман, и верхушки самых высоких дубов тонули в низких облаках.
— Мам, — прошептал Оливер, не открывая глаз, — а почему здесь пахнет мятой?
Лайла принюхалась. Действительно, ветер, задувающий в щели рамы, приносил тонкий, чистый аромат мяты, смешанный с чем-то терпким и незнакомым. Странно. Мята не росла на этих холмах. Она росла в лесу. Там, где стоял тот самый дом.
Утром Оливеру стало хуже. Кашель рвал его горло с такой силой, что на губах выступила кровь. Лайла металась по комнате, не зная, за что хвататься. Лекарь в последней деревне только развел руками: «Молитесь, милая. Больше ничем не помочь».
Спустившись вниз, она застала миссис Грейвз за перетиранием глиняных кружек. Толстая трактирщица окинула ее оценивающим взглядом.
— Плох мальчонка? — без особого участия спросила она.
— Умирает, — выдохнула Лайла. — Скажите, есть здесь кто-нибудь… кто лечит? Кто знает травы?
Миссис Грейвз замерла. Кружка в ее руках на мгновение остановилась, а затем продолжила свой путь по засаленной тряпке.
— Травы, говорите? — переспросила она, не поднимая глаз. — Есть одна… в лесу. Но к ней не ходят.
