Лейтенант никогда не поверит, что его арестант – заложник Силантьева, Гронского, всей этой благопристойной банды, что трясется не от чувства вины или боли, а от страха за свои шкуры.
Николайчик засуетился. Он разрывался между долгом отвезти домой Шубина и чувством долга, велевшим доложить кому следует о странной фразе московского журналиста.
Борис все смеялся, и Шубин почувствовал, как он ему неприятен – он жирных немытых волос, плохо выбритого худого лица, висячего красного носа до рук, слабых, желтых, с обгрызенными ногтями.
– Только давайте договоримся с самого начала, чтобы не было никаких неожиданностей, – сказала Шубин. – Я не агент Москвы, не тайный ревизор. Это все недоразумение.
Шубин протянул руку к забракованным запискам и спросил в микрофон:
– А на эти отвечать можно?
В зале засмеялись. Потом раздались аплодисменты.
Николайчик вернулся к столу и сказал не в микрофон:
– Это все повторения. Те же вопросы. Я не хотел ваше время отнимать.
Шубин не поверил ему и потянул записки к себе.
Скажите, Эля, он всегда такой или бывает другой?
– Он вполне приличный, – сказала Эля. – Только запуганный. Его из гороно выгнали, за прогрессивность. С тех пор он боится. Я думала, что когда он квартиры дождется, перестанет боятся. А он уже привык.
Эля засмеялась.
