Сочине́ние

Одна́жды нам веле́ли написа́ть в кла́ссе сочине́ние на те́му «Я помога́ю ма́ме».

Я взяла́ ру́чку и ста́ла писа́ть:

«Я всегда́ помога́ю ма́ме. Я подмета́ю пол и мо́ю посу́ду. Иногда́ я стира́ю носовы́е платки́».

Бо́льше я не зна́ла, что писа́ть. Я посмотре́ла на Лю́ську. Она́ так и строчи́ла в тетра́дке.

Тут я вспо́мнила, что оди́н раз постира́ла свои́ чулки́, и написа́ла:

«Ещё я стира́ю чулки́ и носки́».

Бо́льше я уж совсе́м не зна́ла, что писа́ть. Но нельзя́ же сдава́ть тако́е коро́ткое сочине́ние!

Тогда́ я приписа́ла:

«Ещё я стира́ю ма́йки, руба́шки и трусы́».

Я посмотре́ла вокру́г. Все писа́ли и писа́ли.

Интере́сно, о чём пи́шут? Мо́жно поду́мать, что они́ с утра́ до́ ночи помога́ют ма́ме!

А уро́к всё не конча́лся. И мне пришло́сь продолжа́ть.

«Ещё я стира́ю пла́тья, своё и ма́мино, салфе́тки и покрыва́ло».

А урок всё не конча́лся и не конча́лся. И я написа́ла:

«А ещё я люблю́ стира́ть занаве́ски и ска́терти».

И тут наконе́ц зазвене́л звоно́к!

…Мне поста́вили «пять». Учи́тельница чита́ла моё сочине́ние вслух. Она́ сказа́ла, что моё сочине́ние ей понра́вилось бо́льше всех. И что она́ прочтёт его́ на роди́тельском собра́нии.

Я о́чень проси́ла ма́му не ходи́ть на роди́тельское собра́ние. Я сказа́ла, что у меня́ боли́т го́рло. Но ма́ма веле́ла па́пе дать мне горя́чего молока́ с мёдом и ушла́ в шко́лу.

Нау́тро за за́втраком состоя́лся тако́й разгово́р.

Ма́ма: А ты зна́ешь, Сёма, ока́зывается, на́ша дочь замеча́тельно пи́шет сочине́ния!

Па́па: Меня́ э́то не удивля́ет. Сочиня́ть она́ всегда́ уме́ла здо́рово.

Ма́ма: Нет, в са́мом де́ле! Я не шучу́, Ве́ра Евстигне́евна её хва́лит. Её о́чень пора́довало, что на́ша дочь лю́бит стира́ть занаве́ски и ска́терти.

Па́па: Что-о?!

Ма́ма: Пра́вда, Сёма, э́то прекра́сно? – Обраща́ясь ко мне: – Почему́ же ты мне ра́ньше никогда́ в э́том не признава́лась?

– А я стесня́лась, – сказа́ла я. – Я ду́мала, ты мне не разреши́шь.

– Ну, что ты! – сказа́ла ма́ма. – Не стесня́йся, пожа́луйста! Сего́дня же постира́й на́ши занаве́ски. Вот хорошо́, что мне не придётся тащи́ть их в пра́чечную!

Я вы́таращила глаза́. Занаве́ски бы́ли огро́мные. Де́сять раз я могла́ в них заверну́ться! Но отступа́ть бы́ло по́здно.

Я мы́лила занаве́ски по кусо́чкам. Пока́ я намы́ливала оди́н кусо́чек, друго́й совсе́м размы́ливался. Я про́сто изму́чилась с э́тими кусо́чками!

Пото́м я по кусо́чкам полоска́ла занаве́ски в ва́нной. Когда́ я конча́ла выжима́ть оди́н кусо́чек, в него́ сно́ва залива́лась вода́ из сосе́дних кусо́чков.

Пото́м я зале́зла на табуре́тку и ста́ла ве́шать занаве́ски на верёвку.

Ну, э́то бы́ло ху́же всего́! Пока́ я натя́гивала на верёвку оди́н кусо́к занаве́ски, друго́й сва́ливался на́ пол. И в конце́ концо́в вся занаве́ска упа́ла на пол, а я упа́ла на неё с табуре́тки.

Я ста́ла совсе́м мо́края – хоть выжима́й.

Занаве́ску пришло́сь сно́ва тащи́ть в ва́нную. Зато́ пол на ку́хне заблесте́л как но́венький.

Це́лый день из занаве́сок лила́сь вода́.

Я поста́вила под занаве́ски все кастрю́ли и сковоро́дки, каки́е у нас бы́ли. Пото́м поста́вила на́ пол ча́йник, три буты́лки и все ча́шки с блю́дцами. Но вода́ всё равно́ залива́ла ку́хню.

Как ни стра́нно, ма́ма оста́лась дово́льна.

– Ты замеча́тельно вы́стирала занаве́ски! – сказа́ла ма́ма, расха́живая по ку́хне в гало́шах. – Я и не зна́ла, что ты така́я спосо́бная! За́втра ты бу́дешь стира́ть ска́терть…

О чём ду́мает моя́ голова́

Е́сли вы ду́маете, что я учу́сь хорошо́, вы ошиба́етесь. Я учу́сь нева́жно. Почему́-то все счита́ют, что я спосо́бная, но лени́вая. Я не зна́ю, спосо́бная я и́ли не спосо́бная. Но то́лько я то́чно зна́ю, что я не лени́вая. Я по три часа́ сижу́ над зада́чами.

Вот, наприме́р, сейча́с я сижу́ и и́зо всех сил хочу́ реши́ть зада́чу. А она́ не реша́ется. Я говорю́ ма́ме:

– Мам, а у меня́ зада́чка не получа́ется.

– Не лени́сь, – говори́т ма́ма. – Поду́май хороше́нько, и всё полу́чится. То́лько хороше́нько поду́май!

Она́ ухо́дит по дела́м. А я беру́ го́лову обе́ими рука́ми и говорю́ ей:

– Ду́май, голова́. Ду́май хороше́нько… «Из пу́нкта А в пункт Б вы́шли два пешехо́да…» Голова́, ты почему́ не ду́маешь? Ну, голова́, ну, ду́май, пожа́луйста! Ну что тебе́ сто́ит!

За окно́м плывёт о́блачко. Оно́ лёгонькое, как пух. Вот оно́ останови́лось. Нет, плывёт да́льше.

Голова́, о чём ты ду́маешь?! Как тебе́ не сты́дно!!! «Из пу́нкта А в пункт Б вы́шли два пешехо́да…» Лю́ська, наве́рное, то́же вы́шла. Она́ уже́ гуля́ет. Е́сли бы она́ подошла́ ко мне пе́рвая, я бы её, коне́чно, прости́ла. Но ра́зве она́ подойдёт, така́я вре́дина?!

«Из пу́нкта А в пункт Б…» Нет, она́ не подойдёт. Наоборо́т, когда́ я вы́йду во двор, она́ возьмёт по́д руку Ле́ну и бу́дет с ней шепта́ться. Пото́м она́ ска́жет: «Лен, пошли́ ко мне, у меня́ что́-то есть». Они́ уйду́т, а пото́м ся́дут на подоко́нник и бу́дут смея́ться и грызть се́мечки.

«Из пу́нкта А в пункт Б вы́шли два пешехо́да…» А я что сде́лаю?.. А я тогда́ позову́ Ко́лю, Пе́тьку и Па́влика игра́ть в лапту́. А она́ что сде́лает?.. Ага́, она́ поста́вит пласти́нку «Три толстяка́». Да так гро́мко, что Ко́ля, Пе́тька и Па́влик услы́шат и побегу́т проси́ть её, что́бы она́ дала́ им послу́шать. Сто раз слу́шали, всё им ма́ло! И тогда́ Лю́ська закро́ет окно́, и они́ там все бу́дут слу́шать пласти́нку.

«Из пу́нкта А в пункт… в пункт…» А я тогда́ возьму́ и запульну́ че́м-нибудь пря́мо в её окно́. Стекло́ – дзинь! – и разлети́тся. Пусть зна́ет.

Так. Я уже́ уста́ла ду́мать. Ду́май не ду́май – зада́ча не получа́ется. Про́сто у́жас кака́я зада́чка тру́дная! Вот погуля́ю немно́жко и сно́ва ста́ну ду́мать.

Я закры́ла зада́чник и вы́глянула в окно́. Во дворе́ гуля́ла одна́ Лю́ська. Она́ пры́гала в кла́ссики. Я вы́шла во двор и се́ла на ла́вочку. Лю́ська на меня́ да́же не посмотре́ла.

– Серёжка! Ви́тька! – закрича́ла сра́зу Лю́ська. – Идёмте в лапту́ игра́ть!

Бра́тья Карма́новы вы́глянули в окно́.

– У нас го́рло, – хри́пло сказа́ли о́ба бра́та. – Нас не пу́стят.

– Ле́на! – закрича́ла Лю́ська. – Лен! Выходи́!

Вме́сто Ле́ны вы́глянула её ба́бушка и погрози́ла Лю́ське па́льцем.

– Па́влик! – закрича́ла Лю́ська.

В окне́ никто́ не появи́лся.

– Пе́-еть-ка-а! – надса́живалась Лю́ська.

– Де́вочка, ну что ты орёшь?! – вы́сунулась из фо́рточки чья́-то голова́. – Больно́му челове́ку отдохну́ть не даю́т! Поко́я от вас нет! – И голова́ всу́нулась обра́тно в фо́рточку.

Лю́ська укра́дкой посмотре́ла на меня́ и покрасне́ла как рак. Она́ подёргала себя́ за коси́чку. Пото́м сняла́ с рукава́ ни́тку. Пото́м посмотре́ла на де́рево и сказа́ла:

– Люсь, дава́й в кла́ссики.

– Дава́й, – сказа́ла я.

Мы попры́гали в кла́ссики, и я пошла́ домо́й реша́ть свою́ зада́чу.

То́лько я се́ла за стол, пришла́ ма́ма:

– Ну, как зада́чка?

– Не получа́ется.

– Но ведь ты уже́ два часа́ над ней сиди́шь! Э́то про́сто у́жас что тако́е! Задаю́т де́тям каки́е-то головоло́мки!.. Ну, дава́й пока́зывай свою́ зада́чку! Мо́жет, у меня́ полу́чится? Я всё-таки институ́т конча́ла… Так… «Из пу́нкта А в пункт Б вы́шли два пешехо́да…» Посто́й, посто́й, что́-то э́та зада́ча мне знако́ма!.. Послу́шай, да ведь вы её в про́шлый раз вме́сте с па́пой реши́ли! Я прекра́сно по́мню!

– Как? – удиви́лась я. – Неуже́ли?.. Ой, пра́вда, ведь э́то со́рок пя́тая зада́ча, а нам со́рок шесту́ю за́дали.

Тут ма́ма стра́шно рассерди́лась.

– Э́то возмути́тельно! – сказа́ла ма́ма. – Э́то неслы́ханно! Э́то безобра́зие! Где твоя́ голова́? О чём она́ то́лько ду́мает?!

Как мы с Лю́ськой спо́рили

Я сказа́ла:

– Хва́тит спо́рить. Ка́ждому дураку́ я́сно, что на скри́пке игра́ть лу́чше, чем на пиани́но!

– Нет, на пиани́но лу́чше! – сказа́ла Лю́ська. – На пиани́но сто́лько кла́вишей вся́ких – и бе́леньких и чёрненьких, а на скри́пке ни одно́й!

– А зато́ на скри́пке ничего́ нажима́ть не на́до и па́льцы не устаю́т!

– А зато́ на пиани́но сиде́ть мо́жно, а на скри́пке то́лько стоя́ть!

– Вот ещё! На скри́пке то́же мо́жно ско́лько хо́чешь сиде́ть! То́лько како́й же э́то дура́к бу́дет сиде́ть на скри́пке?! Скри́пка не для того́, что́бы на ней сиде́ть. Скри́пка для того́, что́бы по ней смычко́м води́ть. А ты про́бовала по пиани́но смычко́м води́ть? Мно́го у тебя́ получи́лось?

– А ты про́бовала на скри́пке на педа́ли нажима́ть? Мно́го у тебя́ получи́лось?

Я сказа́ла:

– Глу́пая ты! Где э́то ты вида́ла скри́пку с педа́лями?!

– А ты где пиани́но со смычко́м вида́ла?

– Нет, на скри́пке, коне́чно, лу́чше игра́ть! – сказа́ла я. – Скри́пка ма́ленькая, её на сте́нку пове́сить мо́жно. А попро́буй пиани́но на сте́нку пове́сь!

– А зато́ на пиани́но мо́жно уро́ки де́лать!

– А зато́ на скри́пке мо́жно за стру́ны дёргать!

– А зато́ на пиани́но мо́жно в до́чки-ма́тери игра́ть!

– А зато́ скри́пкой мо́жно разма́хивать!

– А зато́ на пиани́но мо́жно оре́хи коло́ть!

– А зато́ скри́пкой мо́жно мух разгоня́ть!

– А зато́ на пиани́но дневни́к вести́ мо́жно! Нет, на пиани́но в ты́щу раз лу́чше игра́ть!..

– Ско́лько мо́жно болта́ть по телефо́ну?! – услы́шала я вдруг в телефо́нной тру́бке го́лос Лю́ськиной ба́бушки. – Ты, Людми́ла, до сих пор ещё не занима́лась му́зыкой! А ну, марш за пиани́но!

– Пока́, – печа́льно сказа́ла Лю́ська. – Ба́бушка мне занима́ться вели́т…

– Пока́, – сказа́ла я.

Мне то́же на́до бы́ло бра́ться за му́зыку. По́сле того́ как у меня́ ничего́ не вы́шло с пиани́но, меня́ ста́ли учи́ть на скри́пке.

Я сняла́ со стены́ мою́ ма́ленькую све́тло-кори́чневую скри́почку, раскры́ла но́ты и приняла́сь води́ть смычко́м по стру́нам.

Удиви́тельная всё-таки вещь! Берёшь я́щичек, прово́дишь по нему́ па́лочкой, и вдруг я́щичек начина́ет петь. Захо́чешь – он поёт то́ненько-то́ненько, пищи́т, как мы́шка, и так жа́лобно, что само́й пла́кать хо́чется. А захо́чешь – игра́ет ве́село, гро́мко, пляши́, ра́дуйся, пры́гай, рука́ми маши́!

Да, удиви́тельная вещь… Вот я игра́ю сейча́с колыбе́льную, она́ ти́хая и гру́стная, да́же мой Ура́н не выде́рживает, начина́ет жа́лобно пови́згивать, смо́трит на меня́ и пови́згивает, как бу́дто про́сит: «Сыгра́й что́-нибудь весёленькое!»

Но мне нра́вится игра́ть э́ту ти́хую колыбе́льную.

Стои́шь посреди́ ко́мнаты… На полу́, на стена́х отража́ется ора́нжевое со́лнце, а ты во́дишь смычко́м по скри́пке и стара́ешься, что́бы зву́ки из неё выходи́ли таки́е же мя́гкие и тёплые, как э́тот вече́рний свет.

Да, мне нра́вится игра́ть на скри́пке. Гора́здо бо́льше, чем на пиани́но. А впро́чем, заче́м я так говорю́? На пиани́но то́же хорошо́ игра́ть. Про́сто я ма́ленькая была́, когда́ меня́ учи́ли, глу́пая, ничего́ не понима́ла. Я тогда́ ещё то́лько-то́лько в тре́тий класс пошла́, а сейча́с я его́ уже́ конча́ю… И на пиани́но игра́ть я то́же научу́сь. Обяза́тельно.

…Когда́ я ко́нчила занима́ться, сно́ва позвони́ла Лю́ська.

– А ты зна́ешь, – сказа́ла Лю́ська, – я поду́мала и реши́ла, что на скри́пке и пра́вда лу́чше игра́ть, чем на пиани́но: нажима́ть ничего́ не на́до и па́льцы не устаю́т.

– Ну и что? – сказа́ла я. – А зато́ на пиани́но сто́лько кла́вишей вся́ких – и бе́лых и чёрных!

– А зато́ на скри́пке мо́жно за стру́ны дёргать!

– А зато́ на пиани́но мо́жно в до́чки-ма́тери игра́ть!

– А зато́ на скри́пке…

Но тут пришла́ с рабо́ты ма́ма, и я переста́ла спо́рить с Лю́ськой и пошла́ у́жинать.

Кили́к-мили́к

Вчера́ у нас бы́ли го́сти – дя́дя Ю́ра, тётя Мари́на, Ксе́ния Вячесла́вовна и ещё не́которые ма́мины сослужи́вцы.

Дя́дя Ю́ра подари́л мне губну́ю гармо́шку, и я це́лый ве́чер на ней игра́ла. В ва́нной, пра́вда. Ма́ма не разреши́ла мне игра́ть на гармо́шке за столо́м, сказа́ла, что я испо́рчу гостя́м аппети́т. Но я что́-то не заме́тила, что́бы мо́жно бы́ло хоть че́м-нибудь испо́ртить им аппети́т. Они́ уплета́ли на́ши пироги́ как ми́ленькие, за уша́ми хрусте́ло.

Снача́ла е́ли пиро́г с карто́шкой, кото́рый мы с ма́мой пекли́ часа́ три. Че́рез не́сколько мину́т ни пирога́, ни карто́шки на блю́де не́ было…

Они́ е́ли, а я игра́ла им на губно́й гармо́шке. Не понима́ю, почему́ ма́ма посла́ла меня́ в ва́нную!

Мне так понра́вилось игра́ть на губно́й гармо́шке, что я забы́ла про пироги́, сиде́ла в ва́нной и ду́ла в гармо́шку, пока́ ма́ма не пришла́ и не сказа́ла, что от моего́ дутья́ у неё разла́мывается голова́, а Ксе́нии Вячесла́вовне сде́лалось пло́хо. Ещё бы, есть на́до поме́ньше, так и помере́ть недо́лго!

– Пойдём к гостя́м, Лю́ся, – сказа́ла ма́ма, – а то ты огло́хнешь от свои́х тре́лей. Мне не нужны́ глухи́е де́ти! Вон у тебя́ уже́ круги́ под глаза́ми!

Она схвати́ла гармо́шку, су́нула её в карма́н и поволокла́ меня́ к столу́.

– Ю́рочка, смотри́ не подари́ ей в сле́дующий раз бараба́н! – сказа́ла ма́ма.

И весь остально́й ве́чер я пила́ вме́сте со все́ми чай. А когда́ пото́м незаме́тно вы́тащила из ма́миного карма́на гармо́шку, побежа́ла в ва́нную, включи́ла во́ду и ду́нула в гармо́шку, она́ вдруг вы́скользнула у меня́ из рук и шлёпнулась пря́мо под струю́ горя́чей воды́, и ско́лько я пото́м ни ду́ла, из неё вылета́ли то́лько хи́лые си́плые зву́ки. То ли промо́кла она́, то ли засори́лась у ма́мы в карма́не, то ли ма́ма наро́чно её заколдова́ла.

В э́тот день я по́здно легла́ спать.

Положи́ла губну́ю гармо́шку под поду́шку, закры́ла глаза́.

Вдруг гармо́шка оживёт до за́втра? Ну, коне́чно, оживёт! Наве́рно, она́ про́сто уста́ла, и́ли ей надое́ло игра́ть, и́ли она́ оби́делась на ма́му…

Ничего́! За́втра у́тром я вы́тащу её из-под поду́шки, потру́ шерстяны́м одея́лом для бле́ска, ду́ну в неё, и она́ ка-а́к заигра́ет!

Споко́йной но́чи, Лю́сенька! Спи, за́втра всё бу́дет в поря́дке.

Я просну́лась ра́но. Сра́зу вле́зла с голово́й под поду́шку и приложи́ла гармо́шку к губа́м.

– Не бо́йся, гармо́шечка, ма́ма ничего́ не услы́шит!

Но гармо́шка то́лько то́ненько засипе́ла.

Что же де́лать? Мо́жет, сма́зать её че́м-нибудь?

Я принесла́ из ва́нной ма́мин крем, гу́сто сма́зала гармо́шку, но и э́то не помогло́.

Тогда́ мне пришло́ в го́лову подуши́ть её духа́ми…

Я сняла́ с по́лки в ва́нной голубу́ю коро́бочку, принесла́ её в ко́мнату и попыта́лась откры́ть флако́н.

Духи́ не открыва́лись.

Я изо все́х сил вцепи́лась в стекля́нную кры́шечку, и вдруг кры́шечка вы́скочила и полови́на флако́на вы́плеснулась пря́мо на мою́ посте́ль!

Го́споди, что я наде́лала! Поду́шка па́хла оглуша́юще, духо́в во флако́не оста́лось на са́мом до́нышке!

На́до скоре́й доли́ть, что́бы ма́ма не заме́тила!

Но как я пойду́ ми́мо ма́миной ко́мнаты с пусты́м флако́ном? Вдруг ма́ма уже́ просну́лась?

Лу́чше долью́-ка его́ здесь, водо́й из ва́зочки с мимо́зой. Мимо́за давно́ засо́хла, вода́ ей бо́льше не нужна́.

Че́рез мину́ту соверше́нно по́лный флако́н стоя́л на своём ме́сте в ва́нной, а я сно́ва верну́лась к гармо́шке. Я трясла́ её, угова́ривала, шепта́ла:

– Гармо́шечка, ми́ленькая, почини́сь, пожа́луйста! Я бу́ду игра́ть на тебе́ с утра́ до́ ночи!

А когда́ вы́расту, ста́ну знамени́той арти́сткой, бу́ду с тобо́й по ра́дио выступа́ть! А на ма́му ты не обраща́й внима́ния! Мы с ней вообще́ ра́зные лю́ди. Ей всё не нра́вится, что мне нра́вится. Ко́шек она́ не лю́бит. Червяко́в не выно́сит. Бои́тся их до́ смерти, как бу́дто они́ куса́ются! Оди́н раз я червяка́ домо́й принесла́. Хоте́ла, что́бы он у меня́ в коро́бке жил, кро́шки ел, капу́сту, апельси́ны… Зна́ешь, како́й симпати́чный был червя́к! А она́ его́ взяла́ и вы́кинула!

Тут в ко́мнату вошла́ ма́ма. Вид у неё был оживлённый и ра́достный.

– Лю́ська, одева́йся скоре́е! Сего́дня па́па приезжа́ет. Ты пойдёшь его́ встреча́ть?

Ещё бы! Коне́чно! Коне́чно, я пойду́ встреча́ть па́пу! Я так по нему́ соску́чилась!

Я ста́ла бы́стро одева́ться.

Эх, как жа́лко, что слома́лась моя́ гармо́шка!

Я бы с му́зыкой встреча́ла па́пу…

Вот подхо́дит по́езд, па́па выска́кивает из ваго́на, ма́ма кида́ется к нему́ с цвета́ми, а я игра́ю на гармо́шке!

Па́па подки́дывает меня́ высоко́-высоко́, и я игра́ю пря́мо в не́бе. Все го́ловы задира́ют, ма́шут цвета́ми…

– Слу́шай, в чём де́ло, почему́ у тебя́ в ко́мнате па́хнет мои́ми духа́ми? – вдруг спроси́ла ма́ма.

Я похолоде́ла:

– Н-не зна́ю…

– А ну, подойди́ сюда́!

Она́ подозри́тельно меня́ поню́хала.

– Ничего́ не понима́ю. Скажи́ че́стно, ты тро́гала мои́ духи́?

– Н-нет… Верне́е, потро́гала немно́жко, а пото́м на ме́сто положи́ла.

– Вот как? На ме́сто положи́ла? Но ведь я, ка́жется, стро́го-на́строго запрети́ла тебе́ прикаса́ться к мои́м духа́м! Что ты с ни́ми сде́лала? У меня́ впечатле́ние, что ты полива́ла и́ми пол. А ну, принеси́ сюда́ флако́н!

Це́лую мину́ту ма́ма стра́шными глаза́ми разгля́дывала на свет зеленова́тую му́тную жи́дкость, пото́м поню́хала её и смо́рщилась:

– Го́споди, кака́я га́дость! Что ты с ни́ми натвори́ла?

– Понима́ешь, ма́мочка, у меня́ гармо́шка слома́лась… и я…

– При чём тут гармо́шка? Я спра́шиваю: что ты туда́ налила́?! Заче́м ты испо́ртила мои́ францу́зские духи́? Ты же зна́ешь, как я их берегу́!

– Ма́мочка, я не наро́чно, – захны́кала я. – Они́ са́ми вы́лились.

– Ах, зна́чит, ты их вы́лила и, что́бы скрыть э́то, налила́ во флако́н каку́ю-то ме́рзость! Краси́во, не́чего сказа́ть!.. Ну что же, благодарю́ за отра́вленное настрое́ние. Ты всегда́ мне во́время его́ испо́ртишь… Коне́чно, о том, что́бы е́хать со мной на вокза́л, и ре́чи быть не мо́жет! Ты оста́нешься до́ма.

Она́ хло́пнула две́рью так, что у меня́ мура́шки пробежа́ли по спине́.

Всегда́ так! Разозли́тся из-за како́го-нибудь пустяка́!

Поду́маешь, духи́ несча́стные пожале́ла! Они́ уже́ полго́да стоя́ли, ста́рые ста́ли, а моя́ гармо́шечка но́венькая была́! Духа́ми поду́шишься, че́рез пять мину́т уже́ не па́хнет, а гармо́шка всю жизнь могла́ игра́ть!

И па́пу мне встреча́ть не да́ли!..

Ну что за жизнь така́я! Па́почка, приезжа́й скоре́е, мне без тебя́ пло́хо!

Я легла́ на дива́н и ста́ла ждать па́пу. Бы́ло гру́стно.

Я закры́ла глаза́ и ста́ла ду́мать, как удиви́тся па́па, когда́ не уви́дит меня́ на вокза́ле, и как ма́ма ста́нет ему́ жа́ловаться…

А пото́м я вдру́г уви́дела па́пу. Вы́тянув ру́ки и улыба́ясь во всё лицо́, па́па шёл ко мне́ по пусты́нному перро́ну. Вокру́г не́ было ни души́.

То́лько со́лнце свети́ло в не́бе. Стра́нно немно́жечко свети́ло, как бу́дто че́рез тума́н…

В рука́х у па́пы был чемода́н. На голове́ – кра́сная ша́почка с дли́нным козырько́м, в каки́х ката́ются по у́лицам велосипеди́сты.

«Кили́к-мили́к, – бормота́л па́па. Смотре́л на меня́, смея́лся и бормота́л: – Кили́к-мили́к, кили́к-мили́к…»

И вдруг в рука́х у па́пы сверкну́ла моя́ гармо́шечка!

«Кили́к-мили́к, кили́к-мили́к, почини́сь, гармо́шка, вмиг!» – воскли́кнул па́па, приложи́л гармо́шку к губа́м… И она́ заигра́ла! Да так гро́мко! Так ве́село!

Я подскочи́ла на дива́не и протёрла глаза́.

Передо мно́й стоя́л па́па.

– Кили́к-мили́к, – сказа́л па́па. – Селя́м але́йкум, до́чка!

Па́па был в дли́нном полоса́том хала́те. На нога́х мали́новые вы́шитые та́почки с за́гнутыми кве́рху носа́ми. На голове́ – кра́сная ба́рхатная тюбете́йка. Вы́литый стари́к Хотта́быч!

В одно́й руке́ па́па держа́л огро́мный зелёный арбу́з, в друго́й – мою́ гармо́шку.

– Кили́к-мили́к, – подмигну́л мне па́па, хи́тро улыбну́лся, поднёс гармо́шку к губа́м, и – чу́до! – гармо́шка заигра́ла!

Мой ми́лый па́па стоя́л передо мно́й и игра́л на мое́й гармо́шке!

Из-за па́пиной спины́ выгля́дывало сия́ющее, смею́щееся ма́мино лицо́.

– Встава́й, Лю́ська! – говори́ла ма́ма. – Встава́й! Па́па прие́хал! – И протяну́ла мне на ладо́ни кра́сное я́блоко.

День рожде́ния

Вчера́ у меня́ был день рожде́ния.

Пе́рвой пришла́ Лю́ськa. Она́ подари́ла мне кни́жку «Алите́т ухо́дит в го́ры». На кни́жке она́ написа́ла:

Ми́лой подру́ги Лю́си

Сини́циной от подру́ге Лю́си

Коси́циной

До сих пор не научи́лась гра́мотно писа́ть!

Я тут же попра́вила оши́бку кра́сным карандашо́м. Получи́лось тaк:

Ми́лой подру́ге Лю́си

Сини́циной от подру́ге Лю́си

Коси́циной

Потом пришли́ бра́тья Кaрма́новы. Они́ до́лго выта́скивали из су́мки пода́рок. Пода́рок был обёрнут бума́гой. Я поду́мала – э́то шокола́д. Но э́то то́же оказа́лась кни́жка. Она́ называ́лась «Па́луба па́хнет ле́сом».

Пока́ бра́тья уса́живaлись зa сто́л, пришла́ Ле́нa. Она́ держа́лa ру́ки зa спино́й и сра́зу зaкрича́лa:

– Угaда́й, что я тебе́ принесла́!

У меня́ се́рдце тaк и пры́гнуло. А вдруг – но́вые коньки́?! Но я сдержа́лaсь и говорю́:

– Нaве́рное, кни́жку?

– Молоде́ц, угaда́лa, – скaза́лa Ле́нa.

Тре́тья кни́жкa нaзыва́лaсь «Кaк вышива́ть гла́дью».

– С чего́ э́то ты реши́лa, что я хочу́ вышива́ть гла́дью? – спроси́лa я у Ле́ны.

Но тут ма́мa тaк нa меня́ посмотре́лa, что я сра́зу скaза́лa:

– Спaси́бо, Ле́нa. О́чень хоро́шaя кни́жкa!

И мы се́ли зa стол. Нaстрое́ние у меня́ бы́ло нева́жное.

Вдруг в дверь сно́вa зaзвони́ли. Я бро́силaсь открыва́ть. Нa поро́ге стоя́ло всё на́ше звено́: и Си́мa, и Ю́ркa Селиве́рстов, и Ва́лькa, и, гла́вное, Ко́ля Лы́ков! Толка́ясь и смея́сь, они́ вошли́ в прихо́жую. После́дним вошёл Ю́ркa Селиве́рстов. Он тaщи́л что́-то о́чень большо́е, о́чень тяжёлое, всё зaвёрнутое в бума́гу и перевя́зaнное верёвкaми. Я да́же испуга́лaсь. Неуже́ли сра́зу тaк мно́го книг? Дa тут же це́лaя библиоте́кa!

Ко́ля взмaхну́л руко́й, и они́ все сра́зу зaкрича́ли:

– Поздрaвля́ем тебя́ с днём рожде́ния!

Пото́м они́ бро́сились рaзвя́зывaть верёвки и снима́ть бума́гу. Э́то окaза́лся… стул.

– Вот тебе́ стул, – скaза́л Ко́ля, – от всего́ на́шего тре́тьего звена́. Сиди́ нa нём нa здоро́вье!

– Большо́е спaси́бо, – скaза́лa я. – О́чень хоро́шенький сту́льчик!

Тут в прихо́жую вы́шли мои́ роди́тели.

– Зaче́м вы притaщи́ли э́ту мaхи́ну? – удиви́лaсь ма́мa. – Ведь у нaс есть нa чём сиде́ть!

– Э́то пода́рок, – ста́ли нaперебо́й объясня́ть все. – Э́то мы да́рим Лю́се нa день рожде́ния.

– Кaко́й ми́ленький сту́льчик! – воскли́кнулa ма́мa. – Кaк э́то тро́гaтельно! У нaс кaк рaз не хвaта́ло одного́ сту́лa!

– Что же вы стои́те? – зaкрича́л па́пa. – А ну, дaва́йте со свои́м сту́лом к на́шему столу́!

И мы все потaщи́ли стул в ко́мнaту. Мы поста́вили его́ нa середи́ну ко́мнaты и все по о́череди нa нём посиде́ли. Он был о́чень мя́гкий и удо́бный.

– Понима́ешь, снaча́лa мы реши́ли купи́ть тебе́ коньки́ с боти́нкaми, – объясня́л Ко́ля. – И вот мы пошли́ в мaгaзи́н «Спорттова́ры». А по доро́ге нaм встре́тился мaгaзи́н «Ме́бель». А тaм нa витри́не э́тот стул стои́т. Он нaм всем сра́зу о́чень понра́вился! И мы тогда́ поду́мaли – ты же не ста́нешь нa конька́х до ста́ лет кaта́ться! А нa сту́ле мо́жно хоть всю жизнь сиде́ть! Предстaвля́ешь, вот бу́дет тебе́ сто лет, и ты бу́дешь сиде́ть нa э́том сту́ле и вспомина́ть всё на́ше тре́тье звено́!

– А е́сли я то́лько до девяно́стa лет доживу́? – спроси́лa я.

Но тут ма́мa внесла́ горя́чие пирожки́ и веле́лa нaм всем сaди́ться зa сто́л.

Снaча́лa мы е́ли сaла́т. Пото́м холоде́ц с хре́ном. Пото́м пирожки́ с кaпу́стой. А пото́м мы пи́ли чaй. К ча́ю нaм да́ли пиро́г с вaре́ньем и торт «Ленингра́д». А ещё бы́ли конфе́ты «Стрaтосфе́рa», «Ле́то», «Осе́нний сaд» и кaрaме́ль «Взлётнaя».

А пото́м мы пе́ли пе́сни и игра́ли в пря́тки, и в фа́нты, и в цветы́, в «жа́рко» и в «хо́лодно».

А па́пa мой постели́л гaзе́ту, встaл нa мой стул и, кaк ма́ленький, прочёл стихи́ про петушка́:

 
Петушо́к, петушо́к,
Золо́той гребешо́к,
Что тaк ра́но встaёшь,
Де́ткaм спaть не дaёшь?
 

А бра́тья Кaрма́новы кукаре́кали, a Ко́ля Лы́ков пока́зывал гимна́стику, a ма́ма пока́зывала всем мои́ но́вые кни́жки. А я сиде́ла на моём сту́ле и потихо́ньку его́ гла́дила. Он мне о́чень понра́вился! Тако́й кори́чневый, гла́денький… Он на витри́не стоя́л. Зна́чит, он из всех сту́льев са́мый лу́чший!

А пото́м день рожде́ния ко́нчился. Все разошли́сь, и я ста́ла ложи́ться спать.

Я придви́нула стул к крова́ти и аккура́тно разложи́ла на нём свои́ ве́щи. Как всё-таки зaмеча́тельно иметь свой со́бственный стул! А потом я зaсну́лa. Мне присни́лось, как бу́дто я уже́, ба́бушкa. И мне сто лет. И я сижу́ на моём сту́ле и вспомина́ю всё на́ше тре́тье звено́.

«Смея́лись мы – хи-хи́»

Я до́лго ждала́ э́того у́тра.

Ми́ленькое у́тро, скоре́й приходи́! Пожа́луйста, что тебе́ сто́ит, приходи́ побыстре́е! Пусть скоре́й ко́нчится э́тот день и э́та ночь! За́втра я вста́ну ра́но-ра́но, поза́втракаю бы́стро-бы́стро, а пото́м позвоню́ Ко́ле, и мы пойдём на като́к. Мы так договори́лись.

Но́чью мне не спало́сь. Я лежа́ла в посте́ли и представля́ла, как мы с Ко́лей, взя́вшись за́ руки, бежи́м по катку́, как игра́ет му́зыка, и не́бо над на́ми си́нее-си́нее, и блести́т лёд, и па́дают ре́дкие пуши́стые снежи́нки…

Го́споди, ну скоре́й бы прошла́ э́та ночь!

В о́кнах бы́ло темно́. Я закры́ла глаза́, и вдруг оглуши́тельный звон буди́льника впи́лся в о́ба мои́х у́ха, в глаза́, во всё моё те́ло, как бу́дто ты́сяча зво́нких пронзи́тельных шил одновреме́нно воткну́лись в меня́. Я подпры́гнула на посте́ли и протёрла глаза́…

Бы́ло у́тро. Свети́ло ослепи́тельное со́лнце. Не́бо бы́ло си́нее, как раз о тако́м я мечта́ла вчера́!

Ре́дкие снежи́нки, кружа́сь, влета́ли в ко́мнату. Ве́тер ти́хо колыха́л занаве́ски, а в не́бе, во всю его́ ширь, плыла́ то́ненькая бе́лая полоса́.

Она́ всё удлиня́лась, удлиня́лась… Коне́ц её расплыва́лся и станови́лся похо́ж на дли́нное пе́ристое о́блако. Всё вокру́г бы́ло си́нее и ти́хое. Мне на́до бы́ло торопи́ться: стели́ть посте́ль, за́втракать, звони́ть Ко́ле, но я не могла́ сдви́нуться с ме́ста. Э́то си́нее у́тро заколдова́ло меня́.

Я стоя́ла босы́ми нога́ми на полу́, гляде́ла на то́нкую самолётную поло́ску и шепта́ла:

– Како́е си́нее не́бо… Си́нее, си́нее не́бо… Како́е си́нее не́бо… И па́дает бе́лый снег…

Я шепта́ла так, шепта́ла, и вдруг у меня́ получи́лось, как бу́дто я шепчу́ стихи́:

 
Како́е не́бо си́нее,
И па́дает снежо́к…
 

Что э́то? Ужа́сно похо́же на нача́ло стихотворе́ния! Неуже́ли я уме́ю сочиня́ть стихи́?

 
Како́е не́бо си́нее,
И па́дает снежо́к,
Пошли́ мы с Ко́лей Лы́ковым
Сего́дня на като́к.
 

Ура́! Я сочиня́ю стихи́! Настоя́щие! Пе́рвый раз в жи́зни!

Я схвати́ла та́пки, наизна́нку напя́лила хала́т, бро́силась к столу́ и приняла́сь бы́стро строчи́ть на бума́ге:

 
Како́е не́бо си́нее,
И па́дает снежо́к,
Пошли́ мы с Ко́лей Лы́ковым
Сего́дня на като́к.
 
 
И му́зыка греме́ла,
И мча́лись мы вдвоём,
И за́ руки держа́лись…
И бы́ло хорошо́!
 

Дзы-ынь! – вдруг зазвони́л в прихо́жей телефо́н. Я помча́лась в коридо́р. Наверняка́ звони́л Ко́ля.

– Аллё!

– Э́то Зи́на? – разда́лся серди́тый мужско́й бас.

– Кака́я Зи́на? – растеря́лась я.

– Зи́на, говорю́! Кто у телефо́на?

– Л-лю́ся…

– Лю́ся, да́йте мне Зи́ну!

– Таки́х тут нет…

– То есть как нет? Э́то ДВА ТРИ ОДИ́Н ДВА ДВА НОЛЬ ВО́СЕМЬ?

– Н-нет…

– Что же вы мне го́лову моро́чите, ба́рышня?!

В тру́бке загуде́ли серди́тые гудки́.

Я верну́лась в ко́мнату. Настрое́ние у меня́ бы́ло слегка́ испо́рчено, но я взяла́ в ру́ки каранда́ш, и всё сно́ва ста́ло хорошо́!

Я приняла́сь сочиня́ть да́льше.

 
И лёд сверка́л под на́ми,
Смея́лись мы – хи-хи́…
 

Дзын-нь! – сно́ва зазвони́л телефо́н.

Я подпры́гнула как ужа́ленная. Скажу́ Ко́ле, что не могу́ сейча́с пойти́ на като́к, за́нята о́чень ва́жным де́лом. Пусть подождёт.

– Аллё, Ко́ля, э́то ты?

– Я! – обра́довался мужско́й бас. – Наконе́ц-то дозвони́лся! Зи́на, дай мне Си́дора Ива́ныча!

– Я не Зи́на, и тут никаки́х Си́доров Ива́нычей нет.

– Тьфу, чёрт! – раздражённо сказа́л бас. – Опя́ть в де́тский сад попа́л!

– Лю́сенька, кто э́то звони́т? – послы́шался из ко́мнаты со́нный ма́мин го́лос.

– Э́то не нас. Си́дора Ива́ныча како́го-то…

– Да́же в воскресе́нье не даду́т поспа́ть споко́йно!

– А ты спи ещё, не встава́й. Я сама́ поза́втракаю.

– Ла́дно, до́чка, – сказа́ла ма́ма.

Я обра́довалась. Хоте́лось быть сейча́с одно́й, совсе́м одно́й, что́бы никто́ мне не меша́л сочиня́ть стихи́!

Ма́ма спит, па́па в командиро́вке. Поста́влю ча́йник и бу́ду сочиня́ть да́льше.

Си́плая струя́ с шу́мом полила́сь из кра́на, я держа́ла под ней кра́сный ча́йник…

 
И лёд сверка́л под на́ми,
Смея́лись мы – хи-хи́,
И мы по льду бежа́ли,
Прово́рны и легки́.
 

Ура́! Замеча́тельно! «Смея́лись мы – хи-хи́»! Так и назову́ э́то стихотворе́ние!

Я гро́хнула ча́йник на горя́чую плиту́. Он зашипе́л, потому́ что был весь мо́крый.

 
Како́е не́бо си́нее!
И па́дает снежо́к!!
Пошли́ мы с Ко́лей Лы́ковым!!!
 

– С тобо́й заснёшь, – застёгивая в дверя́х стёганый хала́тик, сказа́ла ма́ма. – Что э́то ты раскрича́лась на всю кварти́ру?

Дзы-ынь! – сно́ва затреща́л телефо́н. Я схвати́ла тру́бку.

– Не́ту тут никаки́х Си́доров Ива́нычей!!! Тут Семён Петро́вич живёт, Ли́дия Серге́евна и Людми́ла Семёновна!

– Ты чего́ орёшь, с ума́, что ли, сошла́? – услы́шала я удивлённый Лю́ськин го́лос. – Сего́дня пого́да хоро́шая, пойдёшь на като́к?

– Ни за что на све́те! Я О́ЧЕНЬ ЗА́НЯТА! ДЕ́ЛАЮ ЖУ́ТКО ВА́ЖНОЕ ДЕ́ЛО!

– Како́е? – сра́зу спроси́ла Лю́ська.

– Пока́ сказа́ть не могу́. Секре́т.

– Ну и ла́дно, – сказа́ла Лю́ська. – И не вообража́й, пожа́луйста! Без тебя́ пойду́!

Пусть идёт!!

Пусть все иду́т!!!

Пусть ката́ются на конька́х, а мне не́когда на таки́е пустяки́ вре́мя тра́тить! Они́ там на катке́ поката́ются, и у́тро пройдёт, как бу́дто его́ и не́ было. А я стихи́ сочиню́, и всё оста́нется. Навсегда́. Си́нее у́тро! Бе́лый снег! Му́зыка на катке́!

 
И му́зыка греме́ла,
И мча́лись мы вдвоём,
И за́ руки держа́лись,
И бы́ло хорошо́!
 

– Слу́шай, что э́то ты разрумя́нилась? – сказа́ла ма́ма. – У тебя́ не температу́ра, случа́йно?

– Нет, ма́мочка, нет! Я сочиня́ю стихи́!

– Стихи́?! – удиви́лась ма́ма. – Что же ты насочиня́ла? А ну-ка, прочти́!

– Вот, слу́шай.

Я вста́ла посреди́ ку́хни и с выраже́нием прочла́ ма́ме свои́ со́бственные замеча́тельные, соверше́нно настоя́щие стихи́:

 
Како́е не́бо си́нее,
И па́дает снежо́к,
Пошли́ мы с Ко́лей Лы́ковым
Сего́дня на като́к.
 
 
И му́зыка греме́ла,
И мча́лись мы вдвоём,
И за́ руки держа́лись,
И бы́ло хорошо́!
 
 
И лёд сверка́л под на́ми,
Смея́лись мы – хи-хи́,
И мы по льду бежа́ли,
Прово́рны и легки́!
 

– Потряса́юще! – воскли́кнула ма́ма. – Неуже́ли сама́ сочини́ла?

– Сама́! Че́стное сло́во! Вот не ве́ришь?..

– Да ве́рю, ве́рю… Гениа́льное сочине́ние, пря́мо Пу́шкин! Слу́шай-ка, а ме́жду про́чим, я, ка́жется, то́лько что ви́дела Ко́лю в окно́. Могли́ они́ с Лю́сей Коси́цыной идти́ на като́к, у них вро́де коньки́ с собо́й бы́ли?

Кака́о вста́ло у меня́ в го́рле. Я поперхну́лась и зака́шлялась.

– Что с тобо́й? – удиви́лась ма́ма. – Дава́й я тебя́ по спине́ похло́паю.

– Не на́до меня́ хло́пать. Я уже́ нае́лась, не хочу́ бо́льше.

И я отодви́нула недопи́тый стака́н.

В свое́й ко́мнате я схвати́ла каранда́ш, све́рху до́низу перечеркну́ла то́лстой черто́й листо́к со стиха́ми и вы́рвала из тетра́ди но́вый лист.

Вот что я на нём написа́ла:

 
Како́е не́бо се́рое,
И не па́дает во́все снежо́к,
И не пошли́ мы ни с каки́м
дура́цким Лы́ковым
Ни на како́й като́к!
 
 
И со́лнце не свети́ло,
И му́зыка не игра́ла,
И за́ руки мы не держа́лись,
Ещё чего́ не хвата́ло!
 

Я зли́лась, каранда́ш у меня́ в рука́х лома́лся… И тут в прихо́жей опя́ть затрезво́нил телефо́н.

Ну чего́, чего́ они́ меня́ всё вре́мя отвлека́ют? Це́лое у́тро звоня́т и звоня́т, не даю́т челове́ку споко́йно сочиня́ть стихи́!

– Аллё!!!

Отку́да-то издалека́ донёсся до меня́ Ко́лин го́лос:

– Сини́цына, пойдёшь «Меч и кинжа́л» смотре́ть, мы с Коси́цыной на тебя́ биле́т взя́ли?

– Како́й ещё «Меч и кинжа́л»? Вы же на като́к пошли́!

– С чего́ ты взяла́? Коси́цына сказа́ла, что ты за́нята и на като́к не пойдёшь, тогда́ мы реши́ли взять биле́ты в кино́ на двена́дцать со́рок.

– Так вы в кино́ пошли́?!

– Я же сказа́л…

– И на меня́ биле́т взя́ли?

– Ага́. Пойдёшь?

– Коне́чно, пойду́! – закрича́ла я. – Коне́чно! Ещё бы!

– Тогда́ дава́й скоре́е. Че́рез пятна́дцать мину́т начина́ется.

– Да я ми́гом! Вы меня́ подожди́те обяза́тельно! Ко́ля, слы́шишь, подожди́те меня́, я то́лько стишо́к перепишу́ и примчу́сь. Понима́ешь, я стихи́ написа́ла, настоя́щие… Вот сейча́с приду́ и прочту́ вам, ла́дно?.. Приве́т Лю́ське!

Я как панте́ра ри́нулась к столу́, вы́рвала из тетра́дки ещё оди́н лист и, волну́ясь, ста́ла перепи́сывать всё стихотворе́ние за́ново:

 
Како́е не́бо си́нее,
И па́дает снежо́к.
Пошли́ мы с Лю́ськой, с Ко́лею
Сего́дня на като́к.
 
 
И му́зыка греме́ла,
И мча́лись мы втроём,
И за́ руки держа́лись,
И бы́ло хорошо́!
 
 
И лёд сверка́л под на́ми,
Смея́лись мы – хи-хи́,
И мы по льду бежа́ли,
Прово́рны и легки́!
 

Я поста́вила то́чку, торопли́во сложи́ла листо́к вче́тверо, су́нула его́ в карма́н и помча́лась в кино́.

Я бежа́ла по у́лице.

Не́бо на́до мной бы́ло си́нее!

Па́дал лёгкий искри́стый снежо́к!

Свети́ло со́лнце!

С катка́, из репроду́кторов, доноси́лась весёлая му́зыка!

А я бежа́ла, раска́тывалась на ледка́х, подпры́гивала по доро́ге и гро́мко смея́лась:

– Хи-хи́! Хи-хи́! Хи-хи-хи́!